Жанр: Электронное издание
kortes_rdrg01
... осенние рассветы давали ему обостренное чувство жизни; хотелось уйти в поле, подальше от дома, вдыхать насыщенный ароматами воздух, слушать переливы птичьих песен, трогать ладонями торчащую из топкой земли колючую щетину старого тростника. Но сегодня он чувствовал себя так, словно вернулся из царства мертвых.
Он получил то, о чем даже не мог мечтать. И он не получил ничего — так, словно всю ночь пытался поймать солнечный зайчик или наесться утренним туманом.
— Джонатан?! Ты еще здесь?
Он обернулся. Из тех же дверей выходил пьяный от коньяка и собственной удали Артур. Джонатан не нашелся, что на это ответить.
— Эй, Артур! — крикнули откуда то сверху. — Когда еще раз приедешь?
— Не скоро, котятки мои, — помахал свесившимся из окна девушкам Артур, — теперь не скоро…
Джонатан тоже поднял голову, присмотрелся, и в глазах потемнело. Их было трое: пышногрудая брюнетка, тоненькая блондинка и еще одна, там, позади.
— Джудит?!
До боли знакомое, с характерными неистребимыми чертами семейства Лоуренс лицо на заднем плане дернулось и тут же исчезло.
— Ты что, кого то из них знаешь? — удивился Артур.
— Там же Джудит Вашингтон! — оторопело произнес Джонатан и почувствовал, как все его тело стремительно превращается в один раскаленный слиток бешенства. — Моя беглая рабыня! А ну ка подожди…
Не чуя под собой ног, Джонатан ворвался обратно в салон мадам Аньяни. Помчался вверх по лестнице, рванул первую же дверь и на секунду оторопел. У кровати лицом к нему стоял крепко сбитый усатый господин со спущенными штанами, а возле его ног, на коленях, к нему пристроилась та самая нимфа — почти неглиже. Она испуганно обернулась, стремительно утерла белой, почти прозрачной кистью алые губы, и Джонатан, с трудом подавив мгновенно подкатившую к горлу тошноту, стиснул зубы и решительно захлопнул дверь.
Он побежал по коридору, открывая все не запертые на ключ комнаты, заглядывая шлюхам в лицо и распугивая недоумевающих клиентов. Наткнулся на того самого сорокалетнего господина, что видел входящим в бордель вчера, дважды был вынужден извиниться и один раз едва не получил пощечину. Но Джудит нигде не было, и он гневно затребовал хозяина этого заведения, схватил прибежавшую сухую, проворную француженку за руку и принялся сбивчиво доказывать, что только что видел свою беглую рабыню.
— Что вы, мсье?! — возмутилась та. — У нас приличный салон! Все девочки до единой белые!
Джонатан вскипел и начал в голос требовать, чтобы кто нибудь немедленно вызвал полицию. И тут его решительно дернул за рукав донельзя встревоженный Артур.
— Ты что делаешь? Ты в своем уме?
— Я тебе точно говорю, Артур! — заорал Джонатан. — Там была Джудит!
Артур поморщился и решительно покачал головой.
— Во первых, не кричи. Во вторых, я тебе слово даю: там были только Люси и Сюзи, ну и… Но главное, все белые, я тебе слово даю!
— Ты не понимаешь, Артур, — покачал головой Джонатан. — Она мулатка. Почти белая. Она… от отца… ты понял?!
Артур побледнел, прокашлялся и повернулся к хозяйке.
— Все, Артур, все, — упреждающе выставила вперед узкие ладони хозяйка. — Я все поняла. Мне только полиции не хватало. Хочет проверить, пусть проверяет. Я — честная женщина; мне чужого не надо.
Проституток вытащили из номеров за каких нибудь четверть часа. И Джонатан заглянул в лицо каждой и каждый раз отрицательно качал головой.
— Это не она. И это не она… и это…
И лишь когда он просмотрел всех, француженка схватилась за голову.
— Я все поняла! Это Натали. Как чувствовала! Девочки, кто нибудь Натали видел? Сейчас, сейчас, мсье… вы, главное, в полицию не заявляйте… у меня приличное заведение… всегда только белые были… О господи! Вот беда то! Вот беда…
Но Джонатану было не до нее. Он уже понимал, что Джудит сбежала как раз в те самые первые четверть часа, что он беспорядочно ломился в разные двери.
— Поехали отсюда, Джонатан, — тронул его за плечо Артур. — Пока полиция не приехала, а то и у меня, и у тебя неприятности будут. Эта твоя Джудит, скорее всего, давно сбежала, а нам с тобой еще двадцати одного не исполнилось; отец с меня три шкуры спустит, если узнает.
Джонатан устало потер гудящие виски руками и, не говоря ни слова, тронулся к выходу.
Джонатан все таки заехал в местную полицию, а затем в редакцию «Нью Орлеан таймс» и дал объявление о пропаже, после некоторых сомнений указав район города, в котором он видел беглянку в последний раз. А потом всю дорогу назад листал купленные книги, тщетно пытаясь отвлечься от навязчивых, неотступных мыслей. Но шрифт плыл перед глазами, а мысли так и кружились одним бесформенным, стремительным хороводом.
«Чертово семя! — словно заведенный бубнил он. — Чертово семя!»
Он не знал точно, кого и за что винить, но перед глазами у него почему то стояла мать, так и не сумевшая родить отцу дочку, хотя бы такую же, как Джудит.
«А Мередит смогла… Чертово семя! Шлюха!»
Не стало легче и дома. Джонатан поужинал и коротко отчитался перед дядей, но сколько нибудь связной беседы не вышло: он постоянно терял нить разговора, отвечал не сразу и невпопад и предпочел, чтобы о поездке рассказывал так и не решившийся расстаться с ним Артур Мидлтон.
Вот тогда встревоженный состоянием друга Артур и попросил дядю Теренса отпустить Джонатана с ним. Привез его к себе в поместье, сунул парня в дружеские объятия родителей и одиннадцати своих братьев и сестер, свозил на охоту, устроил соревнование в стрельбе по закинутой в небо старой шляпе, а когда убедился, что и это не помогает вывести юного Лоуренса из сомнамбулического бесчувствия, пригласил три десятка самых крепких негров и с разрешения отца устроил традиционное рождественское соревнование по распитию рома.
Это было действительно весело.
— Давай давай! — возбужденно орали Мидлтоны. — И это все, что ты можешь?!
Подбадриваемые свистом и хохотом хозяев и возможностью бесплатной выпивки, здоровенные ниггеры хлебали ром, словно воду, быстро сделались пьяными, стали потешно шататься и падать и, понимая, что это доставляет господам немалое удовольствие, в конце концов затеяли между собой шутливую потасовку с комической руганью, массовым падением в грязь и множеством разбитых носов.
— Врежь ему! Врежь! Ты посмотри, что делает, вонючка! — до упаду хохотали Артур, сэр Бертран и даже девочки.
И только Джонатан Лоуренс не смеялся. Ибо прекрасный и понятный мир, в котором он прожил четыре последних месяца, рушился прямо сейчас.
И дело было даже не в том, что то ли на четверть черная, то ли на три четверти белая Джудит Вашингтон, почти Лоуренс, оказалась в этом гнезде разврата.
«Сучка, она и есть сучка…»
И вовсе не в том, что познанная им самая настоящая белая женщина теперь вызывала в нем сложное чувство брезгливости и недоумения. Стремительно изменялась вся система его взглядов и представлений. Чем дальше, тем неотвратимее.
И цветная Джудит Вашингтон теперь отнюдь не выглядела порочнее белой, как ангел, нимфы из борделя мадам Аньяни, а его покойный отец, сэр Джереми Лоуренс, вовсе не был праведнее самого распутного и лукавого полевого негра.
И немудрено, что чем больше черные узнают нравы белых, тем развязнее и наглее они становятся, ибо еще Сенека говорил… Джонатан прикрыл глаза, и слова древнего мудреца всплыли сами собой: «…Много зла приносит даже единственный пример расточительности или скупости; избалованный приятель и нас делает слабыми и изнеженными, богатый сосед распаляет нашу жадность, а лукавый товарищ даже самого чистого и простодушного заразит своей ржавчиной…»
Какова же тогда должна быть сила влияния господина!
Джонатан промучился около трех дней, и только тогда к нему отважился подойти Платон.
— Я могу спросить, масса Джонатан?
— Спрашивай, — уткнувшись в подушку, глухо и равнодушно разрешил Джонатан.
— Это женщина?
Джонатан на секунду задумался и кивнул.
— Белая?
Джонатан снова задумался и понял, что все началось именно с этой «нимфы».
— И что?
— Ваша душа не на месте, масса Джонатан, — констатировал раб. — Но это можно исправить.
— Как?
— Убейте ее, масса Джонатан, — пожал плечами негр. — Вот и все. А душу заберите себе.
Джонатан похолодел и привстал с кровати.
— Ты мне предлагаешь убить белую?!
Платон смиренно наклонил голову.
— Она забрала вашу душу, а вы заберите ее.
— Пошел вон, дурак! — взревел Джонатан и чуть ли не пинками вышвырнул раба за дверь. Потом сел на кровать, и его вдруг пронзило до боли острое понимание, что разницы то никакой нет, и душа у этой девицы черная, да и порок нужно карать там, где ты его нашел! Тем сильнее, чем он опаснее! А салон мадам Аньяни был очень опасным местом.
«А ведь какое прекрасное тело, прямо кукольное, — с грустью подумал он и тут же спохватился: — С той разницей, что кукла безгрешна».
Джонатан тряхнул головой, снова перебрал все аргументы и контраргументы и снова увидел — все так. Он даже думать боялся, сколько юных душ поглотил этот вертеп, хитро и нагло подсовывающий лукавый разврат вместо божественно чистого восторга. И самое страшное зло шло не от черных. И с этим надо было что то делать.
«Я это должен исправить, — понял он. — Другого выхода нет».
К этой мысли Джонатан привыкал несколько дней. Он отчаянно не желал верить в то, что само приходило ему на ум, но ничего иного сам себе предложить так и не сумел. Зло следовало покарать прямо в его логове. Но только на этот раз он все хотел сделать сам.
Тщательно расспросив Платона, что и как делается, как варится густой, многокомпонентный «рассол», как и чем вытаскиваются внутренности и в какой срок окончательно застывают члены мертвого тела, Джонатан приказал поймать для него собаку; преодолевая брезгливость, лично перерезал ей горло и спустя восемнадцать часов напряженного труда поручил Платону прикрыть то, что вышло, полотном и отправился спать. А наутро, проснувшись намного позже обычного, первым делом проверил новую куклу и, сосредоточенно поджав губы, кивнул. Все вышло как надо.
Нельзя сказать, чтобы собака выглядела как живая, но тем не менее она не воняла ничем, кроме влажной шерсти и густого травяного духа. Да и члены ее тела были ровно в том положении, в каком он оставил их полсуток назад. Это был несомненный успех, и теперь настало время для главного — порицания и наказания исходного порока.
В конце концов Артур не выдержал. Он понимал, что сейчас испытывает Джонатан, и отчасти чувствовал в этом и свою вину. Еще там, в салоне мадам Аньяни, к утру, когда двух девиц для полного веселья ему стало не хватать и он велел пригласить третью, у него возникла смутная ассоциация с чем то однажды уже виденным. Как сказала бы мадам, «дежа вю».
Артур не придал этому значения, и лишь когда Джонатан назвал имя Джудит Вашингтон, Артур вспомнил, как лет шесть назад уже видел эту мулатку, тогда еще не оформившуюся девчонку, в доме Лоуренсов. Он еще в тот раз поразился ее невероятному портретному сходству с отцом семейства и — надо же! — встретив у себя в постели, не узнал. И теперь ему было не то чтобы стыдно — неловко.
Артур переговорил с отцом и, не объясняя деталей, рассказал, что видел сбежавшую из поместья Лоуренсов рабыню, а потому считает своим долгом помочь в ее поимке.
— Я все понимаю, сынок. Друг есть друг, — поднял широкие кустистые брови сэр Бертран. — Ты мне только одно объясни: ты что, собираешься с поисковыми собаками по всей Луизиане бегать?
— Нет, папа, просто заеду к нашим знакомым в Новом Орлеане: к мистеру Джексону, к мистеру Робертсу, попрошу, чтобы они списались со знакомыми охотниками за беглыми, так ведь намного быстрее будет.
Мидлтон старший с минуту бессмысленно жевал губами и наконец кивнул:
— Ну что ж, Артур, урожай собран, время у тебя есть, так что, если ты хочешь, езжай.
Джонатан выехал в Новый Орлеан в первый же понедельник. Он понимал, что сейчас, пока тянутся глубоко семейные рождественские праздники, клиентов у мадам Аньяни будет меньше, чем обычно. И это было удобно.
Правда, едва они въехали на паром, как пошел редкий в этих местах снег, резко похолодало, и Джонатан забеспокоился, не загустеет ли заранее приготовленный им «рассол», и, как только они высадились на том берегу, приказал сидящему на месте кучера Платону гнать как можно быстрее.
А потом они въехали в город, и все его беспокойство ушло, сменившись угрюмой решительностью и пониманием цели. Джонатан по памяти провел экипаж по суетным, суматошным улицам и распорядился остановиться на специальной стоянке неподалеку от салона мадам Аньяни. Закутался в одеяло до самых глаз и замер.
Несмотря на разгар дня, эта отдаленная улочка была сегодня почти безлюдна. Впрочем, кто то в знакомые двери входил, кто то выходил, а дважды Джонатан видел, как и сами девушки, игриво и немного натужно хохоча, пробежали в соседнюю лавку за сластями. Но шли часы, а главный и единственный объект его устремлений оставался недоступен.
Джонатан даже начал думать, что, возможно, ему придется снова туда зайти и уже на месте решить, каким образом выманить «нимфу» наружу. Нет, он прекрасно понимал, что для его задач вполне хватило бы любой из них; каждая из этих французских шлюх в равной степени была виновна в общем падении нравов, но в тот самый миг, когда он увидел свою белую, как ангел небесный, «нимфу» стоящей на коленях перед усатым господином с расстегнутыми брюками, у него появились и личные счеты.
А потом на город опустилась ночь, дверь салона еле слышно хлопнула, и на тротуар тихой беленькой мышкой выскользнула Она. Джонатан вздрогнул и привстал. Застывшие от холода члены ломило. «Нимфа» осторожно огляделась по сторонам и засеменила через дорогу, вышла на тротуар, снова тревожно огляделась по сторонам и, стуча каблучками, направилась… прямо к нему.
Джонатан тихо стащил одеяло с ног и толкнул сидящего впереди Платона стеком в спину. Тот зашевелился, но, видно, все сразу понял и оборачиваться не стал.
«Нимфа» приближалась.
Ее каблучки выбивали из мощенного камнем тротуара столь необычную и сладостную мелодию, что при любых других обстоятельствах утонченное сердце Джонатана замерло бы в непреодолимом желании растаять. Но не теперь.
Едва она поравнялась с экипажем, Джонатан стремительно спрыгнул вниз и перегородил ей путь.
— Ах! — только и сказала «нимфа».
— Садитесь, — приказал Джонатан и указал в сторону экипажа.
«Нимфа» ошарашенно заморгала, пригляделась и неуверенно улыбнулась.
— Мне нельзя подрабатывать за стенами салона мадам Аньяни.
— Садитесь, — взял ее под руку Джонатан.
Он произнес это так настойчиво и выглядел столь решительным, что «нимфа» сдалась.
— Только вы никому не говорите, — проворковала она и, подобрав полы пышного платья, поставила изящную ножку на ступеньку.
Джонатан подсадил ее, дождался, когда она подвинется, забрался сам и снова ткнул Платона стеком в спину:
— Поехали.
Сердце его бешено колотилось, а перед глазами плавали разноцветные мерцающие пятна. Почти как тогда, на острове.
Артур приехал в салон, часа два проговорил с мадам Аньяни, и, следует сказать, она была с ним предельно честна.
— Да, мне эта девочка сразу не понравилась, — прямо сказала мадам. — Бумаг нет, да и по речи сразу видно — деревенщина, еще обтесывать и обтесывать. Но вы же понимаете, как важно в моем деле иметь свежих девочек.
Артур понимал.
— И потом, по ней и не скажешь, что она черная! Вы же сами видели, Артур!
Артур видел.
— Понятно, я сделала ей документы…
— Стоп! — взвился Артур. В прошлый раз она о документах не сказала ни слова. — На какое имя?
— Натали Жуковски, — после долгой паузы, понимая, что брякнула лишнее, тяжко вздохнула мадам. — Что было, то и дала.
Артур задумался. Если бы эта информация была в полиции, поиски пошли бы быстрее, но ни подводить мадам, ни появляться в полиции он совершенно не желал. В принципе будет достаточно, если новое имя беглянки будут знать только те, с кем не предвидится проблем, — знакомые отцу охотники за беглыми рабами.
— Вы же не донесете в полицию? — напряженно поинтересовалась мадам.
— А? Что? — Артур так был погружен в свои мысли, что даже не сразу понял, о чем его спрашивают. — Разумеется, нет. Кстати, у вас ничего не пропало?
— Только то, что было на ней, — вздохнула мадам. — Платье — два с половиной доллара, шляпка — полтора доллара, белье — четыре доллара, ну и туфли — полтора.
Артур тоже вздохнул. Он видел Джудит только в белье, но в белье по улицам не ходят.
— Цвет платья?
— Голубой.
— Фасон? Обычный?
— Вы же знаете, у меня все девочки одеты прилично, — почти обиделась мадам. — Все самое лучшее, прямо из Парижа.
Артур едва скрыл под ладонью неудержимую саркастическую улыбку. Он уже понял, что значит «прямо из Парижа». Точно так же выглядели Сюзи и Люси в начале вечера — с претензией на светский шарм, а на деле одинаковые, как сестры близнецы.
— Ладно, мадам Аньяни, я все понял, — подвел он итог и вытащил из кармана заранее приготовленную вчетверо сложенную записку с адресом новоорлеанского друга. — Давайте договоримся так: если у вас что новое появится, вы сообщите вот по этому адресу.
Мадам приняла бумажку, развернула, прочитала и проницательно заглянула ему в глаза:
— И никакой полиции?
Артур отрицательно покачал головой, вежливо улыбнулся, галантно поклонился и вышел вон. В общем, он был доволен тем, как держался с этой мадам, и даже падающий с неба премерзкий мокрый снег не мог испортить ему бодрого и уверенного настроения. Он подошел к своему экипажу и в один прием взлетел наверх.
— Трогай!
— А я, кажется, мистера Джонатана видел, — желая сделать хозяину приятное, повернулся к нему черный возница.
— Что?! Когда? — подпрыгнул Артур.
— Вот только что… — испуганно залепетал тот. — К ним еще девушка из заведения села, они и поехали…
«Девушка? Из заведения?» — поднял брови Артур. Он прекрасно помнил, в каком состоянии был Джонатан, когда отсюда вышел.
— Не говори ерунды, дурак! Твое дело за лошадью да на дорогу смотреть, а не байки про белых сочинять!
Возница испуганно съежился и хлестнул кобылу вожжами. Он так и не понял, за что его обозвали.
«Нимфа» встревожилась, только когда они выбрались на окраину города.
— Куда мы едем? Мне нельзя выезжать за пределы Нового Орлеана! У меня неприятности с хозяйкой будут!
— Она не узнает, — покачал головой Джонатан. — Никто не узнает.
Это ее ненадолго успокоило, а затем, когда позади остались последние городские кварталы, «нимфа» даже развеселилась.
— А вы меня у хозяйки не выкупите? Я так понимаю, вы на меня какие то виды имеете.
Джонатан охотно кивнул. Он действительно имел на нее некоторые виды. Это окончательно успокоило девушку, и она даже принялась что то напевать, а потом, когда тучи на время разошлись и неожиданно яркая романтическая луна осветила окружающие холмы, ухватила этого молодого, благородного и такого решительного мужчину за руку и благодарно прижалась щекой к его плечу.
Сердце Джонатана стучало сильно и размеренно, а грудь нетерпеливо вздымалась. Но он, хоть и с трудом, дождался момента, когда Платон свернет с дороги и остановит экипаж. И только тогда повернулся к ней:
— Раздевайся.
— Что, прямо здесь? — удивилась «нимфа». — Холодно же. И потом, как же… этот черный? Он отвернется?
Платон подавил скользнувшую по толстым губам улыбку и отвернулся.
— Давай, — едва удерживая полыхающее внутри нетерпение, подбодрил ее Джонатан. — Быстрее.
Девушка принялась раздеваться. Неторопливо сняла и бережно сложила в уголок сиденья платье и нижнюю юбку, затем развязала корсет и расстегнула белую сорочку.
— Вас, мужчин, не поймешь, — стыдливо хихикнула она. — Одному только на полу, второму обязательно в сарае…
Джонатан ждал. Но внутри уже все звенело от напряжения.
Поеживаясь от холода, «нимфа» стащила панталоны и скинула туфли и, расправив уложенное на сиденье одеяло, легла на спину.
— Я готова.
— Я тоже, — шумно выдохнул стоящий рядом с экипажем Джонатан. — А теперь вылезай оттуда!
Вытаскивать сообразившую, что происходит, проститутку пришлось вдвоем с Платоном. «Нимфа» кричала, вырывалась, оцарапала Джонатану лицо, но силы были неравны: ее стащили на землю, поставили на колени, и Джонатан, приняв из рук Платона кривой каменный нож, нащупал на тонкой, нежной шейке нужное место…
«Нимфа» дернулась, попыталась вырваться, что то замычала в огромную черную ладонь молчаливого Платона, а потом увидела ритмично брызгающую в мокрый снег прямо перед собой кровь и тоскливо заскулила — точь в точь как та собака. Живое хотело оставаться живым. И только Джонатан с каждым новым плевком крови ощущал себя все спокойнее и спокойнее, ибо все шло в точности так, как должно.
Он дождался, когда кровь практически стечет, убедился, что сопротивления больше не будет, и с помощью Платона уложил шлюху на спину. Ее глаза затуманились и смотрели в никуда, но ресницы еще подрагивали, а тонкие пальчики невозможно белых рук медленно, но верно сгибались в птичью лапу.
— Разожги костер и разогрей рассол, — деловито бросил Джонатан через плечо и, глубоко вдохнув морозный ночной воздух, раздвинул ее ослепительно прекрасные белые ноги.
Теперь он должен был аккуратно вытащить естественную «начинку» человека, чтобы заменить ее негниющим, почти вечным наполнителем. Затем они займутся головой, затем — членами тела, и только потом наступит время для самой тонкой работы — работы настоящего мастера, которая только и дает кукле ее настоящую жизнь.
Первой на сидящую у дверей борделя хорошо одетую, но бледную, как сама смерть, девушку обратила внимание кухарка недавно переехавшего в Луизиану голландского семейства Сара ван Краузен. Как всегда, в половине шестого утра она шла по тротуару по направлению к центру и, как всегда, за несколько метров до парадного подъезда борделя этой безбожной итальянки свернула, чтобы обойти его по другой стороне улицы. И остановилась.
Первой ее мыслью было, что девушке плохо. Второй — что эта шлюха просто перебрала вина. Так что некоторое время Сара сомневалась, но потом желание помочь ближнему все таки возобладало над естественной брезгливостью и нежеланием вмешиваться в чужие дела. Настороженно озираясь, чтобы убедиться, что никто не увидит ее в этом богомерзком месте, Сара подошла к подъезду и наклонилась. И тут же поняла, что девушке уже ничем не помочь.
Отчаянно борясь с искушением оставить все как есть и быстрее бежать ставить кастрюли на огонь, Сара вернулась на два квартала назад и нещадным стуком в окно подняла недавно назначенного в район молодого констебля Уинстона. Коротко изложила суть дела и была такова.
Пожалуй, она оказалась самой счастливой из всех, кто еще будет иметь дело с трупом Дженнифер Гейз. Констебль Уинстон Кук, например, лишь поверхностно осмотрев тело, мгновенно покрылся холодным потом. Потому что сразу понял: девушку убили, хладнокровно и расчетливо спустив ей кровь, о чем говорили два маленьких, едва заметных разреза на тонкой и белой, как мел, шее — справа и слева.
Он видел подобное с год назад и только один раз, когда сопровождал шерифа на расследование ритуального убийства неподалеку от города. Убили раба с библейским именем Соломон, причем в его же собственной хижине. Убили тихо и незаметно для остальных, но вокруг мертвого, почти не поврежденного тела было расставлено столько предметов языческой ворожбы, что хозяин — некий Леонард де Вилль — счел за лучшее вызвать полицию.
Потрясение, которое тогда испытал молодой констебль, осознав, что человеку спускали кровь, словно свинье, было настолько сильным, что запомнил он эти тонкие разрезы на всю жизнь. Но здесь все было еще хуже.
Во первых, девушка сидела, поджав под себя ноги, что само по себе для человека, из которого целиком выпустили кровь, было немыслимо. Во вторых, она сидела, задрав подбородок вверх и молитвенно сложив руки на полуобнаженной груди. И в третьих, констебль не знал, почему так думает, но мог поручиться честью — эта поза определенно что то означает, а потому назревающее уголовное дело должно было включать в себя не только обвинение в убийстве первой степени, но и статьи, предусматривающие ответственность за глумление над трупом.
Констебль сразу же поймал первого попавшегося возницу и распорядился сообщить о находке в управление полиции, а сам прошел к мадам Аньяни и вытащил ее на осмотр закрепленной за ней территории. Чуть ли не ткнул ее носом в труп и затребовал быстрого и точного отчета — кто заходил, кто выходил и что вообще происходит здесь по ночам!
И вот тут случилось немыслимое. Мадам Аньяни охнула, опустилась на колени и начала усиленно молиться на своем тарабарском итальянском языке, раскачиваясь из стороны в сторону, словно одержимая.
— Это моя девочка… — только и сумела она сказать, когда Уинстон добился, чтобы она говорила по человечески. — Дженнифер… вчера пропала…
Когда на место убийства прибыл начальник отдела убийств лейтенант Джон Лафайет Фергюсон, там было целое столпотворение. Ближе всех к телу стояли практически все шлюхи этой итальянки. Вторым полукольцом располагались возмущенные жители квартала, давно и безуспешно добивавшиеся от мэрии уничтожения этого гнезда порока и разврата. И третьим, самым жидким полукольцом вокруг бродили праздные зеваки.
Фергюсон прошел в самый центр событий, растолкал плечами шлюх и замер. Снизу вверх на него смотрела точная копия знаменитой картины Тициана «Кающаяся Магдалина». Полуобнаженные плечи, поднятые вверх, подведенные то ли тушью, то ли обычной сажей глаза, сами эти сложенные на груди руки…
— Матерь Божья! — не выдержал лейтенант. — Это еще что за чертовщина?!
На него гневно цыкнули, но Фергюсон и сам уже прикусил язык. Масштабы святотатства убийцы были просто немыслимы. Это дерьмо просто не с чем было сравнить!
— Как хорошо, что вы приехали, господин лейтенант, — тронули его за рукав.
Фергюсон обернулся. Рядом стоял констебль Кук.
— Ты ее уже осмотрел? — тихо поинтересовался лейтенант.
— Да.
— И что думаешь?
— Ритуальное убийство первой степени. Плюс глумление над тру
...Закладка в соц.сетях
