kortes_rdrg01
... с предписанного им пути.
— Ну, так чему ты хочешь ее научить? — повторил свой вопрос дядя Теренс.
— Жизни со мной, дядюшка, а больше ничему, — улыбнулся Джонатан.
Преподобный Джошуа прибыл к поместью Лоуренсов на десять минут раньше предписанного часа и прямо с порога узнал от Платона, что ни масса Джонатана, ни масса Теренса в доме нет; все в гостях у Мидлтонов.
Преподобный глянул на часы и похолодел: времени оставалось всего ничего!
— Гони! — ткнул он стеком недавно купленного в помощь Томасу, но куда менее сообразительного кучера. — К Мидлтонам! Быстро!
Кучер начал нахлестывать пару лошадей во всю мочь, но, как ни старался, к дому Мидлтонов они добрались только к двенадцати ночи. Преподобный выскочил из экипажа, принялся молотить в дверь, поднял весь дом, добился, чтобы к нему привели Джонатана, и, чуть не задыхаясь от волнения, выпалил:
— Джонатан! Срочно! В поместье!
— А в чем дело? — удивился Джонатан.
— Человеческое жертвоприношение! Черные! В роще!
Джонатан мгновенно посерьезнел. Он знал, что черные иногда приносят жертвы Мбоа, и каждая из этих жертв означала, что его авторитет среди рабов еще более возрос. Но проявлять подобную осведомленность было бы неосмотрительно.
— Откуда известно?
— Томас рассказал!
— А вы в полицию сообщили?
Преподобный на секунду смешался, но тут же спохватился:
— Да, послал я за ними, послал! Но пока они приедут… если вообще поедут…
Джонатан ушел в себя и через несколько секунд отрицательно покачал головой.
— Я не поеду.
— Ты что, Джонатан? — встревоженно толкнул его в бок Артур. — Это же твое поместье! Там же без тебя черт знает что творится!
— Сказал, не поеду! — как отрезал юный Лоуренс. — Вон дядюшка, если хочет, пусть едет; он пока еще опекун.
— Я т тоже н не поеду, — заикаясь от волнения, решительно отказался дядя Теренс. — И речи быть не может. Х хватит с меня к крови, в вот как! — он резанул себя ладонью по горлу. — Насмотрелся! Пусть полиция разбирается; я для этого налоги плачу!
Преподобный Джошуа панически заметался, принялся уговаривать, перетянул на свою сторону Мидлтонов и вскоре понял, что задуманное шерифом уже провалено. На часах половина первого, а ни один из Лоуренсов так и не согласился приехать в родовое гнездо.
— Вам это даром не пройдет! — зло прошипел он и ткнул пальцем в Теренса. — Он то безбожник, нахватался в Европе гнилых идеек, но ты! Ты, Джонатан! Не ожидал…
— Все, преподобный, все, — взял его под локоть Теренс Лоуренс. — Хватит брызгать слюной…
Шериф ждал долго. Очень долго. Наверное, до половины второго ночи. И все это время он, как и все сидящие в засаде у рощи констебли, смотрел, как в сотне футов от него одурманенного какой то дрянью трехлетнего, не старше, ребенка кладут на расколотое пополам бревно, — а Джонатан все не появлялся, — как из него медленно, точь в точь как это любит делать Мбоа, выпускают кровь, разрезают промежность, вытаскивают тонкие розовые кишочки, — шериф уже едва удерживал своих людей, а Джонатана все не было и не было, — как с утробным воем мужчины развешивают эти кишочки на ветках, надеясь, что великий и ужасный Мбоа хоть на какое то время насытится и оставит их в покое…
И только тогда появился преподобный. Он пришел совсем не с той стороны, с какой ему сказали, тут же нарвался на патрульного, и его, в горячке едва не пристрелив, подвели к шерифу.
— Ну? — хмуро произнес шериф.
— Он не придет, — опустил голову преподобный.
Шериф Айкен сморщился, как от невыносимой боли, потер грудь в районе сердца и кивнул стоящему рядом сержанту:
— Всем уходить.
— Вы что, шериф, не в себе? — горячим, гневным шепотом начал сержант.
— Втянули ребят в эту гнусность, а теперь еще и прогоняете?!
— Я сказал, всем уходить! — зловеще произнес шериф. — И чтобы тихо мне…
Он повернулся к преподобному:
— Завтра будьте в городе. Подадите иск в отношении Теренса и Джонатана Лоуренсов за содействие в ритуальном убийстве и надругательстве над трупами. Свидетели того, что он отказался предотвратить убийство, у вас есть. Мидлтоны — надежные свидетели.
— Но…
— Все, преподобный! — как отрезал шериф. — Быстро отсюда! И запомните, вас здесь не было! Здесь вообще никого из нас не было!
С самого начала сидевший на дереве неподалеку и наблюдавший за жертвоприношением великому Мбоа Платон тоже видел и слышал все: и как неумело провели обряд негры, и сколь шумно сопели в засаде полицейские. Он дождался, когда преподобный и констебли уйдут, проводил беспрерывно потирающего сердце шерифа почти до привязанной в отдалении лошади, а потом прыгнул ему на шею и одним точным ударом пробил артерию. Терпеливо спустил кровь из большого, подрагивающего тела, а затем вернулся к костру, бережно поднял труп ребенка и отнес его поближе к телу шерифа. Теперь оставалось приготовить «рассол», принести инструменты и дождаться масса Джонатана. В том, что он обязательно придет, Платон не сомневался.
Джонатан знал, что не утерпит, но знал и то, что так просто взять и уйти нельзя. А потому он дождался, когда все успокоятся и разбредутся по своим комнатам, тихонько выбрался из дома и, оседлав пасущуюся неподалеку простую рабочую лошадь, пришпорил ее пятками и через полчаса был в своем доме.
— Платон! — позвал он и, не услышав ответа, сразу же развернулся, снова оседлал привычную ко всему лошадку и вскоре был в роще.
Внешне все здесь выглядело так же, как и всегда, если бы не разлитый в воздухе запах тревоги. Джонатан осторожно спустился с лошади, шагнул в сторону поляны и тут же услышал знакомый тихий посвист Платона.
— Я здесь, масса Джонатан, — тихо позвал его раб и выглянул из кустов. — Идемте сюда, все готово.
Оглядевшись по сторонам, Джонатан подошел и обомлел. Перед ним, голые, как в день рождения, лежали две самые непохожие заготовки на свете: маленький черный мальчик и огромный, пузатый белый мужчина.
— Молодец, замечательный материал, — похвалил Джонатан и наклонился ниже. — А это кто?
Платон скромно улыбался. Джонатан нагнулся еще ниже, и его бросило в пот.
— Шериф?!!
К мысли, что теперь ему больше ничего не грозит, Джонатан привыкал долго. И, только тщательно расспросив Платона о том, как все было, он повеселел. Лучшего расклада, чтобы примерно наказать своего главного врага, честно показав людям всю его внутреннюю суть, невозможно было и придумать.
— Я вижу, ты их уже выпотрошил.
— Конечно, масса Джонатан, — кивнул Платон. — Все почти сделано, я даже рассол уже закачал, скоро застывать начнет. Теперь все только от вас зависит.
Джонатан взглянул на часы — половина четвертого — и начал раздеваться. Он вполне успевал и сделать все, что надо, и вернуться в дом Мидлтонов к утру.
Мэр города Сильвио Торрес вышел на главную площадь города, как всегда, в пять тридцать утра. Неторопливо, стараясь получить все возможное удовольствие от вялого зимнего солнца, он миновал аллею, затем критически осмотрел аляповатый, загаженный воронами памятник своему предшественнику, самому первому мэру города Джеффри Джонсону, и все тем же прогулочным шагом подошел к зданию муниципалитета.
— Айкен! А вы что здесь делаете?
Сидящий у крыльца на каком то черном то ли кульке, то ли мешке, по хозяйски развалившийся шериф даже не повернул головы.
— И… Матерь Божья!
Мэр наклонился и почувствовал подступивший к горлу рвотный позыв. Шериф сидел на мертвом черном ребенке!
— Господи Иисусе! — перекрестился мэр. — Спаси и сохрани!
Он обернулся, отыскал взглядом своего секретаря и отчаянно замахал ему рукой:
— Шон! Беги сюда! Быстрее, Шон!
Первым делом мэр города послал бледного, как сама смерть, секретаря в управление полиции, и, надо отдать должное дежурному сержанту, оба трупа убрали с площади мгновенно. Хотя несколько случайных прохожих уже успели увидеть эту гнусную картину. А к шести утра все до единого поднятые по тревоге городские полицейские были построены во дворе управления и выслушивали гневный разгром главы города.
— Ну что, сучье отродье?! Это называется, вы работаете?! Собственного шерифа выпотрошили, как котенка! Да еще на ниггера посадили! Кто это сделал?! Немедленно разыскать! На плаху его! Сжечь!! Четвертовать!!! Полицейские переглядывались, но молчали. И только минут через сорок, когда мэр выдохся, один из полицейских не слишком решительно подал мэру знак рукой.
— Разрешите, сэр?
— Что еще? — развернулся к нему всем телом глава города.
— Мы знаем, кто это сделал.
Мэр опешил.
— Как так — знаете? И кто это «мы»?
Уши полицейского зарделись, но он преодолел смущение и шагнул вперед, навстречу мэру.
— Ребенка два черных зарезали; это мы всем отделением видели, но шериф запретил нам их брать.
— Как это запретил? — не понял мэр. — А дальше что? Кто шерифа то самого убил?
— Я думаю, «упырь», сэр, — заиграл желваками констебль. — За то, что шериф невинного ребенка не спас, хотя мог.
Несколько полицейских в строю одобряюще загудели. Эту версию они определенно поддерживали.
Мэр побагровел, но сдержался.
— А кого вы имеете в виду под «упырем»?
Констебль замялся.
— Ну?! — побагровел мэр.
— Я лично не знаю, но шериф думал, что это Джонатан Лоуренс, сэр, — набравшись духу, уже не так громко выпалил констебль. — Я слышал, как он с преподобным говорил.
Мэр хотел было возразить, но поперхнулся. Он тут же вспомнил эту бредовую идею Айкена о том, что «упырем» на самом деле является юный отпрыск семьи Лоуренс, и сегодня был первый день, когда глава города был склонен отнестись к этой версии всерьез.
Мэр тяжело вздохнул, властным взмахом руки отправил полицейского в строй и принялся ходить взад вперед. Айкен твердил это все время, пока был жив. И когда Шимански зарезали, и когда этого молодого полицейского… как его… Дэвида Кимберли, и когда налогового инспектора с деньгами во рту на всеобщее обозрение выставили. Он действительно был убежден, что убийца — Джонатан! Мэр поморщился. А ведь этот лейтенант из Луизианы то же самое говорил.
«И что мне теперь делать?»
Мэр оказался перед весьма нелегким выбором — объявить наследника одного из самых уважаемых людей города убийцей? Это будет иметь последствия. Но и оставлять смерть шерифа неотмщенной он тоже не мог. За такие вещи и губернаторы с места слетают.
— Сеймур, — нехотя повернулся он к молодому заместителю покойного шерифа.
— Да, сэр! — выступил тот вперед.
Мэр Торрес на секунду замешкался и отвел глаза. Этот щенок Сеймур, конечно, стучал ему на Айкена, но сам ни на что толком не был способен. Но до следующих выборов — ничего не поделаешь — на место Айкена придется ставить именно его. Да и грязную работу кому то делать надо.
— Отойдемте, Сеймур, — тихо произнес он и, взяв заместителя шерифа за локоть, отвел его к углу управления, повернул к себе и, глядя прямо в глаза, громко и внятно приказал: — Джонатана Лоуренса взять под арест. Улики найти. И учти, отвечать за все будешь именно ты. Тебе все ясно?
— Так точно, сэр! — вытаращил испуганные глаза Сеймур.
— Тогда вперед.
Когда во дворе огромного особняка Мидлтонов раздались возбужденные крики, Джонатан лежал в приготовленной для него с вечера постели и смотрел в потолок. Этой ночью ему удалась, пожалуй, самая блестящая композиция из всех, и теперь, похоже, наступала расплата.
Он поднялся и подошел к окну. Во дворе молодецки гарцевали полтора десятка полицейских.
— А я сказал, без ордера вы в мой дом не войдете! — откуда то снизу, от крыльца, прогремел могучий голос старшего Мидлтона — сэра Бертрана.
— У нас приказ мэра, сэр! — возбужденно возразил молодой полицейский.
— Только суньтесь! — пригрозил старик. — Всех перестреляю!
— Лоуренс! — задрав голову вверх, крикнул полицейский. — Идите сюда, Лоуренс! Не надо прятаться! Это бессмысленно!
Дверь позади скрипнула, и Джонатан резко обернулся. Это был дядюшка, и лицо его было белее мела.
— Слушай, Джонатан, что происходит? — напряженно спросил он. — Допрос — это я понимаю, обыск — тоже, бывает и такое, тем более на Юге, но теперь то что? Ты что, и впрямь тот, про кого все говорят? Скажи мне, только честно! Не лги!
Джонатан печально улыбнулся. Он знал, что ни свидетелей, ни улик нет.
— Что вы, дядя. Вы же меня знаете.
Дядюшка внимательно посмотрел ему в глаза и как то сразу успокоился.
— Тогда иди и разбирайся! И пусть они не позорят наше имя, и так есть чего стыдиться.
Джонатан кивнул и начал неторопливо, тщательно одеваться.
Весть о том, что в поместье Мидлтонов полицейские только что взяли «орлеанского упыря», разнеслась по городу, как верховой пожар. Не в силах оставаться дома, люди повалили на улицы, огромной, возбужденно гудящей толпой сгрудились около муниципалитета, и вскоре кто то начал что то выкрикивать, требовать немедленного суда Линча над мерзавцем, и к полудню центр города стал напоминать революционный Париж прошлого века.
А между тем все шло совсем не так, как должно. Да, полицейские оказались на высоте и доставили Джонатана Лоуренса в городскую тюрьму быстро и почти без хлопот — буквально в течение полутора часов. Но ни улик, ни свидетелей у следователей не было ни к полудню, ни к вечеру, ни даже к ночи.
Собственно, до момента убийства шерифа Айкена все, что стало известно следствию, выстраивалось в четкую, хотя и не слишком красивую последовательность событий.
Полицейские показали следующее: к одиннадцати ночи шериф Айкен вывел подразделение в засаду на «упыря», и, чтобы не спугнуть главного злодея, двенадцать здоровенных вооруженных ребят около сорока минут безропотно наблюдали за тем, как два местных ниггера приносят в жертву ребенка.
Однако «упырь» не появился, а вместо него прибежал преподобный, сказавший, что Джонатан Лоуренс наотрез отказался приехать на поимку язычников детоубийц. И тогда шериф Айкен дал всем отбой, однако сам задержался на месте совершения преступления, и с тех пор никто его живым не видел.
Столь же бесполезные с точки зрения доказательности показания дал и преподобный Джошуа Хейвард. Он сразу же заявил, что шериф силой вынудил его принять участие в полицейской операции и потребовал, чтобы он, никогда не работавший на полицию мирный священнослужитель, притащил Джонатана на место будущего преступления. Преподобный сделал все, как ему сказали, однако и Джонатан, и его опекун на место преступления выехать отказались, считая это делом полиции.
Дядя главного и пока единственного подозреваемого — Теренс Лоуренс — подтвердил визит преподобного в дом Мидлтонов, а свой отказ объяснил тем, что портить себе день сватовства племянника ночным выездом и зрелищем крови и грязи будет разве что ненормальный.
Кроме того, Теренс Лоуренс напомнил следователям, что это уже не первая попытка втянуть его племянника в уголовное дело и что им уже приходилось терпеть и необоснованный допрос, и безрезультатный обыск, почему то всегда с участием странного полицейского чина из соседней Луизианы.
Члены семьи Мидлтон тоже не молчали. Они подтвердили, что видели Джонатана вплоть до половины второго ночи, когда все, изрядно взбудораженные внезапным визитом преподобного Джошуа Хейварда, наконец то разбрелись по своим комнатам. И хотя с половины второго до половины восьмого утра они спали и Джонатана никто из них не видел, Мидлтоны не сомневались, что молодой человек делал то же, что и они, то есть спокойно спал.
Вот, собственно, и все, что стало известно полиции более чем за пятнадцать часов беспрерывных допросов.
Впрочем, нет, на столе у мэра лежал и протокол особо пристрастного допроса двух ниггеров из поместья Лоуренсов, обвиненных в ритуальном убийстве. Рабы сразу же признались в том, что принесли жертву Мбоа исключительно из страха за жизни остальных своих близких, много и пространно говорили о том, что «масса Джонатан связался с нечистой силой» и явно служит все тому же «ужасному Мбоа», но, как и все остальные, ничего конкретного против Джонатана Лоуренса выдвинуть не могли.
Мэр вздохнул и закрыл папку с показаниями. Даже если бы негры что то и знали, по статье 16 й Кодекса быть свидетелями против белого человека они не могли. А город был взбудоражен до предела и требовал крови «упыря».
— Значит, так, — повернулся мэр к стоящему перед ним навытяжку исполняющему обязанности шерифа Сеймуру Сент Лоису. — Или вы мне даете нормальные улики, а еще лучше — собственное признание этого Лоуренса, или я официально обвиню подчиненное вам управление полиции в преступном бездействии.
— Как это? — глуповато спросил Сеймур. — За что?
— А про черного малыша вы уже забыли? — ядовито поинтересовался мэр. — Как полтора десятка морд на все это смотрели… Вы понимаете, какие будут последствия?
И без того измотанный Сеймур побледнел и вытянулся еще сильнее.
— Так точно, сэр!
— Понятно, что много вам не дадут, — недобро усмехнулся мэр, — но карьеры я вам всем подпорчу. Да еще и этому «упырю» выплатить сто пятьдесят долларов за имущественный ущерб заставлю. А теперь вперед!
То, что выделенный ему адвокат не только глупец и бездарь, но еще и ставленник шерифа, Джонатан сообразил быстро.
— У меня будет свой, — прямо заявил он. — Уберите этого недотепу.
«Недотепа» мгновенно исчез, однако другой адвокат, которого наверняка уже нанял ему дядя Теренс, все не появлялся. Более того, все требования Джонатана обеспечить ему встречу с опекуном уходили в никуда, словно вода в песок.
К ночи его отправили в отдельную, достаточно просторную камеру, а на следующее утро, когда новый, по глупому рьяный шериф наконец то догадался, что никаких показаний Джонатан давать не собирается, его просто начали бить.
— Слушайте, вы! — выворачиваясь и обвисая в руках констеблей, орал Джонатан. — Вы хоть понимаете, что творите?! Я — Джонатан Лоуренс! Да вас всех завтра же под суд отдадут!
Огромные парни с пудовыми кулаками, сыновья мелких фермеров и ремесленников, неуверенно переглядывались. Они прекрасно понимали социальную пропасть между собой и сэром Джонатаном Лоуренсом. И все таки приказа буквально нависающего над ними нового шерифа ослушаться не могли.
— Что ты как девчонка бьешь! — орал то на одного, то на другого констебля Сеймур. — Врежь ему как следует! — Однако сам рук не пачкал. — Ну что, Лоуренс, вспомнил, где был минувшей ночью?
Джонатан сплевывал вязкую кровавую слюну и презрительно кривился.
— Вы, Сеймур, верно, показаний моих друзей не читали. Вы хоть грамотный, Сеймур? Читать, я имею в виду, можете?
Сеймур обиженно поджимал губы, показывал на ведро холодной воды в углу, терпеливо дожидался, когда его выплеснут на голову этого упрямца, и все начиналось заново.
— Дай ему как следует, я сказал!
Шли часы, и вскоре Джонатан стал проваливаться в небытие, и к нему даже начал приходить Мбоа. Вопреки верованиям черных Мбоа не был ни головой, ни телом; он просто приходил и становился прямо за спиной своего верного ученика, так, словно пытался поддержать его на трудном, но необходимом пути ко всеобщему счастью.
А потом наступил вечер, и, не добившись ни единого нужного слова, констебли потащили Джонатана куда то вниз и вскоре аккуратно положили на дощатый настил.
Он с трудом открыл затекшие глаза и уставился в пространство перед собой. С каждым заполошным ударом сердца все его тело простреливало невыносимой болью, но на душе было удивительно спокойно.
— Этот, что ли, тот самый «упырь»? — прошептали неподалеку.
Джонатан медленно повернулся. Камера была набита битком, и на него смотрели десятки настороженных глаз. Преодолевая боль во всем теле, он приподнялся, затем встал и горделиво наклонил голову.
— Джонатан Лоуренс, к вашим услугам.
— Черт! — выдохнул кто то. — Да это и вправду Лоуренс! Я у них в позапрошлом году крышу латал.
С этой минуты ближе, чем на пять шесть футов, к нему не подходили. Заключенные большей частью молчали, а когда у них все таки возникала нужда чем то поделиться, переходили на заговорщицкий шепот, стараясь не помешать нежданному соседу. И даже когда наступила ночь, ни один из них не посмел не то чтобы согнать вольготно раскинувшегося на дощатом настиле Джонатана, но даже попросить его подвинуться, словно он был из какого то другого теста.
А потом наступил еще один день, и его снова начали бить, уже куда злее и увереннее, а потом была еще одна ночь, и еще один день… Его били так долго, что порой Джонатан чувствовал себя так, словно еще немного — и он отделится от бренного тела и улетит туда, откуда уже не возвращаются. В такой момент он и стал понимать, что давно уже видит всех этих людей насквозь.
Здесь, в тюрьме, совсем не было людей благородных, людей действительно образованных и умных, но особенно его потрясли белые заключенные. Так же, как и рабы, они более всего были озабочены размером сегодняшнего пайка и вшами. Так же, как и рабы, они и в мыслях не держали задуматься о смысле Бытия. И так же, как и рабы, более всего на свете они боялись гнева вышестоящих.
Джонатан слушал их унылые рассказы о жизни там, на свободе, и все яснее и яснее понимал, что воля им — как ярмо, как урок, с которым они справиться просто не в силах! И, как ни странно, именно здесь, в тюрьме, для них все словно встало на свои места, и они, отгороженные толстыми стенами и в силу этого освобожденные от невыносимой личной ответственности за семьи и детей, возвращались в свое естественное состояние.
Они играли в карты «на интерес», щелкая проигравших в лоб. Они могли поссориться из за размеров куска хлеба и простить тягчайшее оскорбление. Они верили в привидения и вампиров, точь в точь как негры, гадали на бобах, пытаясь предугадать судьбу. Они все были абсолютно «черными» в своей истинной, внутренней сути! Но самое интересное, стражники выглядели едва ли намного лучше заключенных.
Когда Джонатан осознал это в полной мере, он расхохотался прямо на допросе.
— Что это с ним? — переглянулись только что поднявшие его с пола констебли. — Эй, вы! Сэр! Что с вами?!
Джонатан в последний раз истерически хихикнул и отмахнулся:
— Ничего, ниггеры, ничего. Вас это не касается.
Констебли встревоженно переглянулись.
— Ниггеры? — удивленно хмыкнул старший и невольно глянул на свой пудовый кулак. — Может, врача вызовем? Мне кажется, у него голова не на месте. Ты не слишком сильно бил?
— А что я? — испугался второй. — Как мне сказали, так я и бил!
А Джонатан все еще тихонько смеялся. Только теперь он понял глубинную причину всех беспорядков в обществе и признал: все, что он сделал, — напрасно. Ибо до тех пор, пока белый ниггер свободен, он будет подавать дурной пример черному.
Ибо каждый божий день наивный, как ребенок, черный работник видит перед собой белого работника, слушает, как тот богохульничает и ругает господ, смотрит, как тот пьет, курит и распутничает, и сам мечтает стать таким же белым и свободным, чтобы делать то же самое… как взрослый…
И только одного черный не знает: белый работник лишь потому ведет себя столь дурно, что отчаянно боится и там, глубоко внутри, желает лишь одного — сбросить с себя невыносимо тяжкий крест ответственности за себя, за свою семью и своих детей! Что там, глубоко внутри, он яро завидует детской беззаботности черного человека острой завистью порабощенного взрослой жизнью ребенка.
И единственное, что ему нужно вернуть, — защищенность, истинную свободу маленького человека.
Джонатан помрачнел. Все, сделанное прежде, оказалось ненужным. И вовсе не к совести обывателя он должен был взывать — какая может быть совесть у ребенка?! — он должен был достучаться до его нежного, пугливого сердца, жаждущего твердой отцовской руки.
«И все эти смерти… то есть куклы, напрасны?»
Едва он это понял, мир словно перевернулся. И спустя полчаса словно постаревший на десять лет Джонатан вздохнул, посмотрел заискрившимися слезой глазами на своих мучителей и обреченно кивнул:
— Что там вам надо подписать? Несите. Я подпишу.
Весть о том, что Джонатан Лоуренс собственноручно написал и подписал все, что ему надиктовали, застала мэра врасплох. Он уже почти смирился с тем, что ему придется уступить напору крупнейших землевладельцев округа и со стыдом признать свою вину в аресте одного из них.
— Он действительно все подписал? — уставился мэр на Сеймура.
— Так точно, сэр! — сверкая, как новенький серебряный доллар, ощерился белозубой улыбкой исполняющий обязанности шерифа. — Извольте лично убедиться.
Мэр осторожно взял несколько исписанных листов и попытался вчитаться, но мелкие, почти бисерного размера буквы плавали у него перед глазами.
«Черт! А я ведь выиграл! — медленно, словно огромный тяжелый жернов, провернулась в его голове главная мысль. — Сегодня же Пресвятой Деве Марии свечку поставлю! Нет! Прямо сейчас!»
Когда мэр города Торрес подъехал к храму, там уже толпилась целая делегация одинаковых, черных и печальных, словно вороны холодной зимой, священников. Он протиснулся в храм и, невольно прислушиваясь к тому, что говорят вокруг, встал рядом с преподобным Джошуа Хейвардом.
— И где же ваши кровавые слезы? — напирал на преподобного высокий седой священник, явно из начальства. — Или вам так чудес захотелось, что и стыд можно забыть?
— Были, ваше святейшество, видит Бог, были, — растерянно бормотал преподобный. — Всего три дня, как исчезли.
— Похоже, мне придется прислушаться к вашему второму прошению и отправить вас на отдых, — сурово покачал головой высокий седой священник.
Мэр недовольно крякнул. Преподобный Джошуа Хейвард практически всегда был на высоте, а на последних выборах и вовсе обеспечил мэру что то около трети голосов.
— Не торопитесь, — вмешался он. — Я знаю преподобного Джошуа давно и не склонен думать, что он обманывает.
— А вы кто такой?
— Здешний мэр Сильвио Торрес, к вашим услугам, — щелкнул каблуками глава города. — И, кстати, насчет слез Девы Марии. Лично я их не видел, но как раз три дня назад мы арестовали одного кровавого типа…
— И что? — брезгливо поморщился священник. — Что мне до ваших преступников?
— Человеческие жертвоприношения, — кротко вздохнул мэр. — Он этим занимался. Немудрено, что Дева Мария плакала. И,
...Закладка в соц.сетях
