kortes_rdrg01
... кстати, преподобный Джошуа сделал немало, чтобы силы правосудия смогли арестовать язычника.
Священники встревоженно зашевелились. Седой изучающе глянул на мэра, определенно сделал какие то свои выводы и, обращаясь к остальным, покачал головой.
— Ладно, братия, не будем торопиться с выводами. Дадим преподобному Джошуа время и посмотрим, как он дальше будет справляться.
Платон сделал все, что мог. Отпросившись у сэра Теренса, он пешком добрался до города, отыскал полицейское управление и долго и настойчиво пытался встретиться с шерифом, чтобы как то объяснить, что Джонатан невиновен, и в крайнем случае взять всю вину на себя.
Все трое суток он целыми днями торчал у дверей управления, кланяясь каждому белому, показывая письменное разрешение на отлучку из поместья и умоляя показать ему, кто здесь масса шериф. А к ночи уходил за город и пытался заснуть, забившись в стог прошлогоднего сена.
Но шерифа все не было и не было, и только на третий день рыжий веснушчатый сержант сжалился над старым ниггером и объяснил ему все как есть.
— Твой Джонатан Лоуренс вчера во всем признался. И в убийстве шерифа Айкена, и в попустительстве ритуальному жертвоприношению черного ребенка. Так что придется ему болтаться на виселице. Ничего не поделаешь.
Платон обомлел. Он был уверен, что ни одна белая тварь не знала, да и не могла знать, что в действительности происходило под покровом той роковой ночи. И бессмысленное признание сэра Джонатана в убийстве шерифа, то есть в том, чего он совершенно точно не делал, ударило его в самое сердце.
«Зачем он это сказал?! Ведь шерифа убил я!»
Платон обвел огромную мощеную площадь болезненным взглядом, увидел здание суда и понял, почему он еще не в тюрьме. Сэр Джонатан мог выгородить его только по одной причине — он ждал от своего верного раба помощи.
— Я вам помогу, масса Джонатан! — громко, так, что заставил насторожиться дежурного сержанта, поклялся Платон.
Он прибежал в поместье, стараясь не столкнуться с погасшим, совсем опустившим плечи сэром Теренсом, достал припрятанную в тайнике голову Аристотеля Дюбуа и ушел к реке. Разжег небольшой костер, поставил голову в тщательно подготовленное углубление в земле, обильно посыпал ее табаком и сбрызнул ромом.
— Мы с тобой всегда были соперниками, Аристотель, — с напором произнес он. — Но я всегда уважал тебя. Я правду говорю. А главное, мы оба с тобой всегда служили только Великому Мбоа.
Аристотель молчал.
— Да, ты умер, — набрав воздуха в грудь, продолжил Платон. — Но ты умер по всем правилам — ты же знаешь! И теперь Джонатан — единственный господин твоей души.
Аристотель делал вид, что не слышит.
— Но теперь сэр Джонатан в тюрьме, и скоро его повесят. И что ты скажешь Великому Мбоа? Что предал своего господина? Ты это ему скажешь?
Аристотель по прежнему упорно уклонялся от каких либо переговоров. Он молчал час, два, три. Он молчал, когда Платон устроил специально для него особый обряд привлечения духов. Он молчал, когда Платон полил его свежей кровью только что пойманного опоссума. Он молчал даже тогда, когда Платон пообещал ему особый, ни на что не похожий подарок. И только под утро, когда изнемогший негр едва не падал с ног от усталости, сухие уста Аристотеля Дюбуа дрогнули, и от них повеяло легким, едва заметным ветерком.
Платон замер. Аристотель все таки снизошел до него и уже что то говорил!
«Церковь… преподобный… ты должен…»
Платон закатил глаза и принялся слушать Аристотеля всем телом, как учили, и вдруг понял все!
— Спасибо, Аристотель! — чуть не заплакал он. — Спасибо тебе, великий черный человек!
Каждый новый день преподобный Джошуа Хейвард встречал с изумленным лицом, а провожал благодарной молитвой. Черная паства, казалось, окончательно отвернувшаяся от веры Христовой, день ото дня все больше и больше возвращалась в лоно церкви.
Они приходили в храм пристыженные и напуганные, но преподобный встречал их с такой искренней радостью, что уже через час понурые черные лица начинали буквально светиться от чувства огромного облегчения. Старые демоны более не были властны над ними, и это чувствовали и преподобный, и они сами.
Даже неприятный осадок от того двусмысленного положения, в которое он поставил себя перед епископатом, даже то, что чуть ли не целую неделю этот старый черный безграмотный дурак Томас практически заменял его в храме и на полях, не тяготили более сердца преподобного. Он был счастлив и совершенно точно знал, что с тех пор, как он действительно уверовал, Господь дал еще один шанс своему недостойному рабу.
Пожалуй, именно поэтому, когда поздним вечером к нему пришел слуга Джонатана Платон, преподобный нимало не встревожился.
— Проходи, Платон, проходи, — раскрыл объятия преподобный навстречу негру и, приобняв за спину, провел его в храм. — Давненько что то ты на исповеди не был… когда в последний то раз?
Преподобный Джошуа принялся вспоминать, когда в последний раз видел Платона на исповеди, но стареющая память отказывалась ему служить, он просто не помнил ни одного такого случая.
— Ты ведь у меня крещен? — осторожно поинтересовался преподобный; теперь он не поручился бы ни за что.
— Нет, масса Джошуа, — качнул головой Платон.
— Так ты креститься пришел?! — догадавшись, в чем дело, просиял преподобный и вдруг снова смутился. — Или… или за этого… своего хозяина просить?
— Нет, масса Джошуа.
— А тогда в чем дело? — застыл преподобный. — Что тебя привело?
— Мбоа, масса преподобный, — внятно произнес негр. — Мбоа меня привел.
— Кто кто? — Преподобный похолодел; он где то уже слышал это зловещее имя, но где именно, почему то не помнил.
— Мбоа, — широко улыбнулся Платон и вытащил из за спины странной формы кривой и, кажется, каменный нож…
— Господи Боже! — только и успел выдохнуть преподобный.
Суд над убийцей назначили на понедельник, ровно на восемь утра, и все равно помещение суда, в которое должны были привести Джонатана Лоуренса, было забито битком еще в шесть. Люди сидели на гладко отшлифованных за много лет лавках вплотную; впритирку стояли во всех проходах, а те, кому места просто не досталось, заполонили все коридоры, лестницы и черной удавкой обтянули здание суда по периметру.
— Ну что там, ведут? — беспрерывно спрашивали возбужденные обыватели друг друга. — Как думаете, неужели он отделается петлей?
— На кол таких сажать надо!
— Раньше таких к хвостам лошадей привязывали!
— Нет у нас такого закона.
Горожане встречали и провожали взглядами каждого подъезжающего к зданию суда, а когда черная тюремная карета подъехала к служебному входу, толпа словно взбесилась.
— Линч! Линч! — мгновенно понеслось по рядам. — Отдайте его нам!
Полицейские соскочили с козел, и сразу стало ясно, что с таким напором вчетвером не управиться. Старший команды, на ходу отбиваясь от всклокоченных, цепляющихся за его мундир женщин, стремительно бросился в сторону управления, и вскоре оттуда вышла стройная колонна людей в форме. Не обращая внимания на разъяренные вопли, полиция быстро оттеснила толпу от служебного входа, выстроилась в два ряда по обе стороны, дверца кареты распахнулась, и толпа охнула и замерла.
Стройный рыжеволосый юноша лет семнадцати на вид с опухшим от следов множественных побоев лицом осторожно шагнул на ступеньку кареты и повернул голову к толпе. И сразу стало так тихо, что все услышали, как отчаянно ссорятся где то на крыше воробьи.
— Господи! Молоденький то какой! — раздался страдальческий женский возглас. — Неужто он мог такое сделать?!
И толпа тут же вздрогнула и загудела сотнями басистых мужских голосов.
— Упырь!
— Линчевать его!
— Отдайте его нам!
Толпа дрогнула, качнулась вперед, подбежавший к карете рослый сержант крепко ухватил Джонатана за воротник, рванул его вниз, к себе, протащил к дверям, и они тут же захлопнулись.
— Линч! — взорвалась, как один человек, толпа, и голоса тут же раздробились. — На кол его! Четвертовать! Отдайте…
Полицейские переглянулись и по команде старшего от греха подальше встали у дверей, предотвращая даже саму попытку взломать их.
— Будь моя воля, я бы его отдал, — тихо проронил один из констеблей.
Полицейские снова переглянулись и сплотились у дверей еще крепче.
К половине восьмого присяжные уже добрались до здания суда, но время было назначено на восемь, и приходилось ждать.
Толпа периодически взрывалась хором голосов и начинала дружно наваливаться на полицейских, но пока ей не хватало какой то искры, запала, чтобы окончательно воспламениться и снести все преграды к чертям.
Не лучше было и внутри. Светская публика, для которой и были предназначены лавки, тоже требовала суда скорого, а главное — страшного. И только без четырех минут восемь, когда присяжные начали по одному входить в зал, все прекратилось — ни шума, ни крика, ни даже сдавленного плача тех, кто знал мальчишку достаточно близко.
А потом огромные судейские часы пробили восемь раз, и из своей особой двери вышел главный городской судья сэр Исаак Доусон.
Он подошел к своему креслу, но, против обыкновения, не сел в него, а ухватился одной рукой за спинку.
— Господа, — как всегда, громким, хорошо поставленным голосом произнес главный судья. — Суд переносится.
Все замерли. Уже по необычайно бледному лицу судьи было видно, что случилось нечто экстраординарное.
— И еще, господа, — судья шумно набрал воздуха. — Сегодня ночью святотатственно убит наш глубокоуважаемый и всеми любимый священнослужитель преподобный Джошуа Хейвард.
Известие о жуткой смерти преподобного Джошуа поразило город наповал, и толпа, только что более всего на свете жаждавшая увидеть чужую кровь пролитой, рассосалась в считаные минуты. А когда из надежных источников в мэрии и полицейском управлении в свет начали просачиваться первые слухи, стало ясно, что настоящий «орлеанский упырь» все еще на воле.
Судя по тому, что говорили полицейские, более жуткой картины они еще не видели и, дай бог, никогда не увидят. Почти голый, едва задрапированный обрывком ткани от пояса, обескровленный, нафаршированный липкой, смолистой дрянью, словно утка черносливом, священник был прибит гвоздями к стоящему в центре храма деревянному кресту вместо Иисуса.
Сам Иисус, аккуратно снятый, стоял у дверей и страдальческими глазами смотрел на свою точную, один в один, копию.
Совершенная точность воспроизведения почерка неуловимого «упыря» не оставляла сомнений. Это снова он, и Джонатан, что бы он там ни подписал, невиновен.
Совершенно убитый страшной новостью, мэр тут же собрал в управлении полиции закрытое совещание, но вот результат этого совещания обескуражил всех. Юного Джонатана Лоуренса не только не выпустили, но, более того, огромный отряд полиции оцепил его семейное поместье со всех сторон и, как утверждали очевидцы, начал такой дотошный обыск, какого в округе не делал еще никто и никогда.
А менее чем через сутки мэр объявил, что «упырь» никогда не действовал один, отсюда и небывалая скорость мумификации, и полиция только что раскрыла полный состав банды. Что это означало, горожане узнали достаточно быстро. Буквально через день муниципалитет выпустил официальный бюллетень, в котором значился полный состав языческой сатанинской секты, и, помимо самого Лоуренса, входили в нее ни много ни мало, а семь человек. Если, конечно, их можно было назвать людьми.
Все семеро оказались рабами, и, кроме двух самых первых, взятых за принесение в жертву ребенка, все остальные были так или иначе причастны к тому самому первому показу мертвой головы в так называемом театральном представлении: кухарка Сесилия Бигстоун, четырнадцатилетний поваренок Сэмюэл Смит, помощник конюха Абрахам Тротт, горничная Цинтия Даблтиф и дворецкий Платон Абрахам Блэкхилл — первый помощник руководителя секты Джонатана Лоуренса.
С этого дня город наконец то вздохнул с облегчением. Теперь полиция щедро делилась всеми добытыми в ходе следствия подробностями преступлений, демонстрируя, что злодеи изобличены и более городу бояться некого.
Следует сказать, следствие вскрыло достаточно много жутких и одновременно пикантных деталей. Так, например, выяснилось, что все члены секты состояли в близких отношениях, причем не только женщины с мужчинами, но и в других сочетаниях. Далее, следствие совершенно точно установило, что кровь убитых в обязательном порядке выпивалась самими язычниками, и без этого ритуала подношение Сатане считалось недействительным.
А вот относительно смысла черного смолистого вещества единых показаний обвиняемые не дали. Кто утверждал, что это символ испражнений первейшего слуги дьявола некоего Мбоа, кто настаивал, что черное вещество появляется в трупах само как результат проводимых над телами убитых «черных месс» и ведьмовских «шабашей». Лишь спустя две недели усиленных допросов сатанисты перестали юлить и уворачиваться и сошлись в том, что черное вещество имеет растительное происхождение, секрет которого знает один единственный человек
— Джонатан Лоуренс.
Ну, и особенно тщательно доводились до людей цели распятия священника. Оставшиеся на свободе члены секты сделали это, думая отвести угрозу честного суда и заслуженной казни от своего руководителя. Что, в общем то, было вполне понятно.
И святотатственность сотворенного ими над священником была столь велика, что почти никто даже не задумался, что по закону ни один из рядовых, черных, членов секты не вправе давать показания на своего главаря — по иронии судьбы, белого, как самая белая сметана.
Следствие работало почти две недели, а когда все факты были тщательно отобраны и сопоставлены, главный городской судья по согласованию с мэром и прокурором города назначил время и место суда и последующей казни: базарная площадь, воскресенье, двенадцать часов дня. Сигнал к началу суда — выстрел из орудия. Сигнал о приведении приговора в исполнение — три выстрела из орудия.
Джонатану сказали, что преступление повторилось во всех деталях, а значит, с него снимут обвинения и отпустят, буквально через полчаса после того, как был обнаружен труп преподобного Джошуа Хейварда. Его даже вывели из камеры и около двух часов продержали в кабинете начальника тюрьмы, отпаивая теплым вином и пытаясь уговорить съесть хотя бы кусочек индейки. Но шли часы, а совещание, на котором мэр, шериф и прокурор должны были принять решение, все затягивалось, а к обеду в кабинет ворвались констебли, и его вежливо, но властно отвели в ту же самую камеру, из которой забрали поутру.
Тем же вечером все началось заново. Только теперь его принуждали сознаться в организации сатанинской или по меньшей мере ведьмовской секты из семи человек помимо него.
Джонатан уперся сразу, едва прочитал список своих «сообщников»: Цинтия, Абрахам, юный Сэм… да хоть та же толстая Сесилия — все они в его иерархии истинной нравственности стояли достаточно высоко. Ни разу за все время своей службы они не позволили себе ни малейшей дерзости, а тем более ослушания, и вести этих добрых слуг за собой на виселицу он — их единственный господин и защитник — не желал.
Но проходило время; он с горечью заслушивал данные ими после допросов показания и чем дальше, тем лучше понимал, что его рабы, привыкшие подчиняться белому человеку, скажут все, что их заставят сказать. Не зная, что происходит, и не ведая о правилах ведения следствия ровным счетом ничего, они рано или поздно из самых лучших побуждений приведут его на виселицу, а себя — на костер.
Пожалуй, именно это в конце концов его и подстегнуло.
Проснувшись однажды утром, Джонатан впервые пришел на допрос во всеоружии и потребовал дать ему другого адвоката. Получил решительный отказ, понимающе усмехнулся и тут же, обильно сыпля цитатами из трудов крупнейших древнеримских юристов и сенаторов, начал планомерно загонять следствие в логический и правовой тупик. Затем он затребовал у свеженазначенного шерифа материалы дела, сличил показания и тут же ткнул Сеймура Сент Лоиса носом в явные несоответствия.
Уже примеривший на свою тупую голову лавровый венок, Сеймур оторопел, затем впал в ярость и принялся доказывать свою правоту, а потом схватился за голову и начал карандашом прямо на документах помечать все свои промахи и огрехи, растерянно поблагодарил и на три дня исчез. А на четвертый день снова появился, но уже с абсолютно новыми показаниями, и на этот раз они сходились до мельчайших деталей.
Джонатан рассвирепел, кинулся на этого бесчестного мэрского холуя с кулаками, но его мгновенно перехватили констебли, и он выслушал самую последнюю и самую важную весть в своей жизни: дата суда назначена, а приговор предрешен.
Никогда еще землевладельцы округа не были так единодушны. В считанные дни на стол мэра, а затем и губернатора штата легли десятки прошений о тщательном доследовании и пересмотре дела.
Вызванные из Нового Орлеана лучшие юристы этого огромного столичного города обивали пороги прокуратуры и управления полиции. А в прокуратуру штата ушла огромная петиция с тщательным перечислением неслыханных нарушений правил ведения следствия.
Нарушения и впрямь были немыслимые. Начать с того, что сэра Джонатана Лоуренса, одного из лучших представителей южной молодежи, надежды и опоры всего общества, на которых только и держится его благосостояние, в полиции определенно били по лицу, о чем говорили многочисленные ссадины и синяки.
Это перед судом видела половина города.
Но главное, прямых улик никем и никому представлено не было, и все обвинение строилось на показаниях черных! И вот это подрывало уже сам фундамент стройного здания демократии. Потому что, если сегодня позволить имуществу давать показания против своего владельца, то что будет завтра?!
Вывод адвокатов был однозначен и неопровержим: американское общество постигнут хаос, войны и полное, вплоть до основы основ разрушение всей существующей юридической системы.
Следующие несколько дней «орлеанского упыря» не трогали и даже разрешили повидаться с теми, кому прокурор города дозволил прийти на свидание.
— Я вижу, что дело сфабриковано, Джонатан, — обняв племянника, горько вздохнул дядя Теренс, — и сделал все, что мог. Но губернатор мою апелляцию не удовлетворил. Это же Юг… Прости, что я не решился выдернуть тебя отсюда сразу, как приехал.
— Что вы, дядюшка, — вытер проступившую сквозь улыбку слезу Джонатан. — Что бы я делал в этой вашей гнилой Европе? Сами посудите.
Через три часа они попрощались, и тогда уже пришел Артур Мидлтон.
— Все наши соседи уверены в твоей полной невиновности, — почему то пряча глаза, сообщил он. — У мэра уже два десятка прошений о пересмотре этого дела.
— Спасибо, — кивнул Джонатан.
— Вот только Энни мы решили к тебе не пускать, — все так же пряча глаза, тихо произнес Артур. — Ты уж извини… ей надо о будущем думать.
— А она хотела? — поинтересовался Джонатан.
Артур молча кивнул и опустил голову еще ниже.
— Тогда тебе не за что извиняться, — улыбнулся Джонатан. — И спасибо тебе.
— За что? — оторопел друг.
— Ты всегда был мне хорошим другом, Артур, — мягко улыбнулся Джонатан. — А знать, что у тебя был настоящий друг, совсем не так уж плохо, особенно перед петлей.
Артур поднял глаза, и они обнялись.
И наконец Джонатана навестил преподобный Дэвид, только что прибывший на замену покойному преподобному Джошуа Хейварду, но главарь банды сатанистов, как, впрочем, и ожидалось, от исповеди и последнего причастия отказался.
— Я не виновен в том, что вы обо мне думаете, ваше преподобие, — невесело улыбнулся он, — а вы думаете обо мне очень плохо. Хуже того, вы помогаете этому неправедному суду. И кто из нас грешнее перед Господом?
И преподобный не нашелся, что ответить.
О начале суда, как и было задумано, всему городу сообщили одним пушечным выстрелом. Впрочем, город почти весь уже был здесь, на базарной площади. Люди с любопытством вертели головами, рассматривая закованную в железо огромную толстую Сесилию — чистую людоедку, еле стоящего на ногах выкормыша сатанистов четырнадцатилетнего поваренка Сэма Смита, молодого конюха Абрахама, хмурого седого ниггера со странным именем Платон… они все были уже здесь, на стоящей неподалеку от скамьи подсудимых повозке.
Но начали с самого главного.
— Подсудимый Джонатан Лоуренс, встаньте, — властно потребовал судья.
Джонатан встал и рассеянно огляделся по сторонам. Он уже видел, что для него, самого виновного, но все таки белого человека, уже приготовлена персональная виселица. Остальных, судя по гигантским копнам хвороста, ждали костры — все по закону.
— Подсудимый Джонатан Лоуренс, — набрав воздуха в грудь, начал судья. — Вы обвиняетесь…
Джонатан отвернулся и поймал взгляд Платона. Тот был необычно напряжен и сосредоточен и явно все еще надеялся на хороший исход. Джонатан улыбнулся: старик был в своем амплуа.
— Вы признаете свою вину?
— Нет! — резко повернулся к судье Джонатан. — Нет, нет и еще раз нет! Следствие было пристрастным, белых свидетелей у вас нет, а моих рабов полисмены заставили лгать, да и весь ваш суд открыто и нагло попирает статью шестнадцатую Кодекса, прямо говорящую: ниггер не может свидетельствовать против белого!
— Не они свидетельствуют против вас, Лоуренс, — строго возразил главный городской судья. — Против вас, Лоуренс, свидетельствуют факты.
Он принялся что то говорить, поднял голос до высочайших патетических нот, а Джонатан лишь горько улыбался, глядя, как исковеркано демократией классическое римское правосудие в угоду ничтожествам, как похабно оно приспособлено под вкусы заполнившей базарную площадь черни!
Разве нужна этим людям строгая логика римского права? Нет!
Им нужно только то, что всегда столь талантливо давал им сам Джонатан, — зрелище, контраст между жизнью и смертью, с тем главным отличием, что он еще и вводил им в сознание мысль, а этот судебный фарс рассчитан только на утоление злонравной жажды чужой крови!
Разве могут эти люди, нетвердо отличающие себя от животных, судить его, знающего в сотни раз больше, чем все они, вместе взятые? Разве могут они, все еще верящие, что земля держится то ли на китах, то ли на слонах, понимать, что происходит на самом деле? Разве должны они, почти неотличимые от черных рабов, требовать смерти человека из числа тех, на ком и держится их благосостояние?
— Вы слушаете меня, Лоуренс? — как через вату донесся до него раздраженный голос судьи.
Джонатан усмехнулся и обвел стоящую внизу толпу презрительным взглядом. Ни в Риме, ни в Афинах этих подонков общества даже не допустили бы к голосованию, ибо разве может эта даже не умеющая справиться с собственными страстями чернь избрать кого нибудь, кроме шута или потакающего этим страстям такого же откровенного подонка?
Вот они стоят вокруг, считая, что вершат судьбы других, а на деле? На деле почти все они, сами того не зная, нуждались лишь в одном — твердой хозяйской руке, мудром управлении, а главное, в опеке, так, чтобы кто то другой, а не они сами, определял, что делать и как жить. Потому что свобода — это не бесплатный хозяйский ром, а нечто такое, чего они боятся и избегают изо всех сил.
— Упырь!
В лицо Джонатану ударило что то мягкое и мокрое, он вздрогнул и глянул на своих «соучастников». Зимнее, впрочем, нет, уже весеннее солнце все набирало силу, и изможденные пытками черные рабы уже повисли на цепях, словно черные Иисусы на римских крестах. И только седой Платон Абрахам Блэкхилл смотрел перед собой все так же напряженно и сосредоточенно. Словно чего то ждал.
Судья важно и неторопливо дочитал текст обвинения и, повернувшись к чопорно замершим в креслах присяжным, предложил им вынести вердикт.
И вот тут что то изменилось.
Джонатан осознал это благодаря Платону, внезапно словно проснувшемуся, заинтересованно засверкавшему глазами и жадно потянувшему воздух широкими африканскими ноздрями. Джонатан проследил его взгляд и замер.
Мэра города на его месте не было!
Джонатан заволновался, начал искать мэра глазами и вдруг увидел и обомлел. Даже на таком расстоянии было видно, сколь бледно и влажно от пота лицо главы города. А рядом с ним стоял… Джонатан пригляделся и вздрогнул — точно! Рядом с мэром стоял тот самый лейтенант из Луизианы, что допрашивал его первым, еще тогда, год назад, кажется, Фергюсон.
Вот полицейский что то произнес и уверенно и независимо скрестил руки на груди, и тогда мэр дрогнул. Трясущейся рукой он подал судье знак, и тот смешался и точно таким же жестом остановил недоумевающих присяжных. Джонатан превратился в слух.
— Вы уверены? — то хмурясь, то заискивающе улыбаясь, наклонил голову мэр.
— При чем здесь уверенность, Торрес? — отмахнулся Фергюсон. — Об этом уже вся Луизиана знает. А завтра и вашим станет известно. Вы представляете, что здесь тогда начнется?
Мэр вздрогнул; похоже было, что он представлял.
— Ладно, — сразу постарев на добрый десяток лет, выдавил он. — Будь по вашему… — Затем по волчьи, всем корпусом, развернулся к судье и еще раз махнул рукой. — Все, судья, заканчивайте!
Судья недоуменно вытаращил глаза.
— Ну, что вы на меня уставились?! — разъярился мэр. — Все, я сказал! Суд закончен!
