Жанр: Электронное издание
kortes_rdrg01
...была чистая правда; Платон и впрямь никогда не вмешивался в господские дела, иначе не продержался бы в этом доме и недели. Он снова повернулся в сторону мулаток, на секунду задержался взглядом на той, что стояла позади остальных, и махнул рукой:
— Ничего мне не нужно. Уходите.
Повернулся, хлопнул дверью и, только подойдя к лестнице, приостановился. Сзади отчетливо слышалось тяжелое дыхание Платона.
— Что тебе? — резко обернулся он.
— Я могу сказать, масса Джонатан? — молитвенно сложил руки на груди раб.
— Конечно, если я спрашиваю.
— Боюсь, плохо будет, масса Джонатан. Надо было взять девочку. А то они будут думать, что вы на них сердитесь.
Джонатан некоторое время соображал, что это значит, а потом расхохотался:
— Тем лучше, Платон, тем лучше.
Через два дня напряженной работы плотник представил таки Джонатану плоды своих трудов, и тот с сомнением покачал головой. Кукла была исполнена старательно, с максимумом натуралистических подробностей и в полный человеческий рост. Плотник насадил деревянные руки и ноги с тщательно вырезанными пальцами и даже ногтями на шарниры и выкрасил древесину в черный насыщенный цвет. Однако, невзирая на размеры, выглядела она раз в десять менее убедительно, чем любая из парижской коллекции принадлежащих Джонатану кукол.
Впрочем, других мастеров миль на триста вокруг было не найти, и Джонатан, сокрушенно поцокав языком, распорядился перенести куклу в свой кабинет, поставить ее вертикально и одеть в ту одежду, что он успел подобрать.
Платон принес одежду, не без труда облачил куклу в строгие черные брюки английского сукна и белую шелковую сорочку, аккуратно застегнул все пуговицы до единой и только тогда отправился за главным.
— Все, — кивнул Джонатан плотнику и сунул ему оставшиеся по договору тридцать долларов. — Можешь идти.
— А как же подгонка? — с нескрываемым любопытством глядя вслед уходящему Платону, заинтересовался плотник.
— Понадобишься, вызову, — улыбнулся Джонатан, подтолкнул плотника к дверям, затем проследил в окно, как тот, беспрерывно оборачиваясь, миновал двор, и повернулся к дверям кабинета. — Все, Платон, можешь заносить!
Дверь приоткрылась, и на пороге с накрытым салфеткой блюдом в руке появился взволнованный, серьезный Платон. Он поставил блюдо на стол, бережно снял салфетку и поднес еще более высохшую голову хозяину:
— Вот она, масса Джонатан.
— Что смотришь? — улыбнулся Джонатан. — Давай навинчивай!
Платон подошел к стоящей у стола кукле, примерился и насадил голову пустой гортанью на торчащую из плеч деревянную шпонку, надавил на голову, чтобы лучше сидела, чуть чуть развернул и почтительно отошел в сторону.
Джонатан охнул и в восхищении замер. Голова Аристотеля Дюбуа сидела на деревянном теле так уверенно, словно была изначально предназначена только для него. Да и само тело как будто ожило! В нем появилась совершенно немыслимая экспрессия, и даже торчащие из рукавов черные лопатообразные кисти выглядели внушительно и очень даже живо.
— Черт! Ты посмотри, какая прелесть! Нет, Платон, ты только взгляни!
Он обошел куклу со всех сторон и, восторженно хмыкая, упал в кресло. Строгий, без единого лишнего элемента наряд куклы четко отделял ее от праздничного и франтоватого мира белых, но хорошая незаношенная ткань, а особенно эта белая шелковая рубаха, делала Аристотеля Дюбуа абсолютно точным воплощением «Грядущего Потомка Хама, Преображенного Смирением».
Именно таким и должен был выглядеть негр далекого будущего — верным, преданным и почтительным. И ни высохшие, разъехавшиеся в стороны губы, смешливо обнажившие два ряда великолепных белых зубов, ни коричневые сухие десны нисколько не портили картины, и теперь некогда непослушный и склонный к побегам раб выглядел празднично и даже торжественно.
— Ну, что скажешь, Платон? — повернулся он к слуге.
— Вы поставили Аристотеля на сторону белых, — почтительно склонился тот.
Джонатан привольно раскинулся в кресле и мечтательно улыбнулся: — Значит, в воскресенье будем показывать.
Той же ночью преподобного снова подняли среди ночи.
— Масса Джошуа! — с выпученными от ужаса глазами выкрикнул Томас. — Беда!
— Господи Боже, — поморщился преподобный. — Что на этот раз?
— Ниггеры говорят, сэр Лоуренс черта оживил!
Преподобный непонимающе моргнул.
— Что ты несешь? Как это — черта? И при чем здесь Джонатан?
— Они правду говорят! — выпалил Томас. — Черные все знают! У них глаз острый, не то что… да, и мне вчера видение было: сам Люцифер из земли вышел! Крылья — во! До неба. А когти… вы не поверите, масса Джошуа, когти — что у кабана клыки!
— Та ак, хорош! — раздраженно оборвал его преподобный. — Хватит с меня болтовни!
— Это не болтовня, масса Джошуа, — упрямо мотнул головой Томас. — Негры говорят, если вы не сумеете черта прогнать, они все в камыши уйдут. Преподобный Джошуа обмер.
«Этого мне еще не хватало!»
Он хорошо помнил массовый исход рабов из поместья Мидлтонов — лет пятнадцать тому назад. Но тогда главной причиной побега негры называли неумеренную строгость отца семейства — Бертрана Мидлтона, а потому занимался этим делом только шериф. А тут… Преподобный задумался. Если побег будет мотивирован участием темных сил, жди неприятностей от епископата.
— Ладно, Томас, иди сторожи храм, — уже менее раздраженно произнес он. — Я подумаю, что тут можно сделать.
Сообщение о групповом побеге рабов Лоуренса шериф Айкен успел получить дважды. В четыре утра с какой то дурацкой запиской от преподобного Хейварда прибежал мальчишка посыльный, а в четыре с четвертью, когда шериф был уже почти одет, во дворе его дома остановилась коляска управляющего дома Лоуренсов.
— Господин шериф! Быстрее! — с вытаращенными от ужаса глазами выскочил из коляски Томсон.
— Господи! Да что там у вас происходит? — застегивая мундир, вышел навстречу шериф Айкен.
— Ушли! — выдохнул Томсон. — Все до единого ушли! Негры… только что…
— То есть как это все? — не понял шериф. — И женщины?
— Все! — мотнул головой Томсон. — Я же сказал: все до единого.
— Ерунда какая то! — качая головой, туго затянул широкий кожаный ремень шериф. — Даже не верится.
Он помнил, что в поместье Лоуренсов порядка трех с половиной сотен рабов, и это означало, что даже всего состава полиции — всех рядовых, констеблей и сержантов — будет крайне мало. Такого на его памяти уже лет пятнадцать не случалось.
— К соседям за помощью послали? — поинтересовался он.
— Да, — кивнул Томсон, — но точного числа подмоги пока не знаю. Думаю, человек сорок пятьдесят соберется.
— Уже кое что, — шериф поправил кобуру и подошел к пустой коляске управляющего. — И кстати, что это за черти, о которых мне преподобный написал? Вы случайно не знаете?
Управляющий как то странно и криво улыбнулся.
— Точно сказать не могу, господин шериф, но, по моему, там без нашего юного друга Джонатана не обошлось.
Шериф смачно ругнулся. Он честно предупредил сэра Джонатана Лоуренса об опасности массовых сборищ негров, но, возможно, слишком с этим предупреждением опоздал.
Джонатан проснулся от дробного топота копыт и возбужденных голосов на заднем дворе. Скинул с груди мягкую руку Цинтии, поднялся и подошел к окну. Вдалеке, в нежно розовых лучах восходящего солнца, виднелось клубящееся облако пыли, а внизу, во дворе, перебирали ногами взмыленные, возбужденные лошади. Вот только всадников рядом он почему то не видел.
Джонатан быстро натянул брюки, стащил через голову длинную, до колен, ночную сорочку, набросил на плечи сюртук и выскочил в коридор. Перепрыгивая через две три ступеньки, слетел на первый этаж и недоумевающе замер. В гостиной стояли управляющий Томсон и преподобный Джошуа Хейвард.
— Что случилось, мистер Томсон?
— Побег, сэр Джонатан.
— И кто сбежал?
Управляющий на несколько секунд замер, а потом неловко развел руками:
— Все.
Джонатан похолодел. Он еще вчера заметил эти косые взгляды прислуги в сторону сарая, в который Платон и Абрахам оттащили завернутую в полотно куклу «Преображенный Хам», но должного значения этому почему то не придал.
— И Сесилия сбежала? — севшим голосом назвал он имя самой преданной после Платона рабыни.
— И Сесилия, и Абрахам, и даже этот поваренок Сэм.
— А а, ч черт! — с внезапно прорезавшимися отцовскими интонациями выругался Джонатан и прикусил губу. Этого он предвидеть не сумел.
— Да да, мой друг, — вмешался в разговор преподобный. — Мне именно так и сказали: сэр Лоуренс оживил черта! И как это понимать?
Джонатана охватил мгновенно вспыхнувший гнев.
— А вы, ваше преподобие, как это поняли? — прищурившись точь в точь как отец, наклонил он голову.
— Да я уже давно у вас ничего не понимаю! — отмахнулся преподобный.
— То креститься бегут, то — в камыши. Прямо как дети.
— Так и есть, — поджав губы и все более преисполняясь желанием выставить всех этих «доброхотов» за дверь, кивнул Джонатан. — Все они — мои дети, пусть и большие, и я очень надеюсь, что вы еще не послали за шерифом.
Преподобный и управляющий переглянулись. Этот мальчишка явно вел себя не по годам дерзко, но задать подобный вопрос он все таки право имел.
— Так уехал уже шериф, — произнес Томсон. — На поимку. Вот только что, пяти минут не прошло.
— И соседей сразу же помогать пригласили, — уже намного увереннее поддержал его преподобный. — Как же иначе?
— И кто распорядился? — начал наливаться холодным бешенством Джонатан.
— Разумеется, я, — в тон ему с вызовом распрямил плечи управляющий.
— Вы уволены, — процедил Джонатан и повернулся к замершему за его спиной Платону: — Приготовь мне лошадь.
Что то принялся говорить Томсон, что то кричал вслед преподобный Джошуа Хейвард, но Джонатан ни того, ни другого не слушал; у него была задача поважней не допустить кровопролития.
Он знал, что по «Черному кодексу» любой свободный гражданин имеет право остановить любого раба, в случае неповиновения наказать его плетьми, а если тот начнет откровенно сопротивляться — даже убить. И в этом смысле у шерифа были на руках все козыри. Но формально управляющий не мог принять решение о поимке сбежавшего раба без согласования с его владельцем, пусть и несовершеннолетним. И это существенно меняло расклад.
Платон привел жеребца. Джонатан вскочил в седло и от души пришпорил коня. Он видел, куда направился полицейский отряд, и всерьез рассчитывал добраться до ушедших ночью рабов быстрее.
Он пустил жеребца галопом и вскоре миновал недавно скошенное, но уже брызнувшее свежими зелеными побегами топкое тростниковое поле, оставил позади рощу, затем залитые водой рисовые посадки и выбрался на высокий холм у самой границы своих владений.
Они были здесь. Все три с половиной сотни его негров стояли по горло в воде той самой протоки, в которой не так давно проводил крещение преподобный Джошуа. На берегу задыхались яростным лаем собаки, рассредоточившись по берегу, громко и возбужденно кричали добровольцы загонщики и полицейские, и по всему было видно, что самое важное Джонатан уже пропустил.
Он снова пришпорил жеребца, стремительно спустился к протоке и отыскал взглядом шерифа. Подъехал и, придержав поводья, развернулся лицом к нему.
— Что происходит, господин шериф?
— Да ничего особенного, — усмехнулся тот. — Видите, куда загнали? Отсюда им уже некуда деваться… и почти без потерь.
Джонатан кинул взгляд на распростертые у берега мертвые тела тех, кто не успел спрятаться в воде, и недовольно хмыкнул.
— Ничего себе, почти без потерь! Да тут человек шесть!
— А что же вы хотите? Чтобы вам триста пятьдесят человек вернули и без единого трупа обошлось?
Джонатан посмотрел на повсюду торчащие из воды одинаковые курчавые головы. Дети и подростки — ближе к берегу, взрослые — дальше. Многие из женщин держали своих детей на руках, и совершенно не похоже было, чтобы они собирались выходить на берег и возвращаться в поместье.
— Ну, вы мне их пока еще не вернули.
— Вернем, — уверенно кивнул шериф. — Тут мне хорошую идею подали.
— Какую? — насторожился Джонатан.
— Сеть, — широко улыбнулся шериф. — Мы протянем через протоку хорошую прочную сеть, затем подгоним два десятка лошадей — как тягло.
Джонатан вскипел. Он понимал, что негров следует возвращать, но прекрасно видел, к чему это приведет, если действовать методами шерифа, — на берегу и так уже валялось несколько трупов.
— Нет, — упрямо мотнул он головой. — Никакой сети не будет.
Шериф озадаченно смотрел на этого юнца.
— А как вы собираетесь их оттуда вытащить? Все таки триста пятьдесят человек, и настроены они, как я погляжу, крайне решительно.
— Только не сеть, — упрямо повторил Джонатан. — Вы мне этой вашей сетью весь приплод подавите. Сейчас преподобный подъедет, вот вместе с ним и подумаем. А эта ваша идея с сетью — полное дерьмо. Извините за резкость.
С этого момента насмерть обиженный шериф не вмешивался. Джонатан быстро переговорил с соседями, здраво рассудившими, что мальчишка прав, и если вытаскивать ниггеров сетью, можно слишком многих потерять — детей уж точно. Но ничего иного они предложить не могли. Обычно беглых рабов брали на суше, а потому своры тренированных собак хватало за глаза. Сегодня же случай был беспрецедентный, а самые свирепые псы в воде были бы практически бессильны.
Затем приехал преподобный Джошуа Хейвард, и Джонатан терпеливо прослушал зачитанную им стоящим по горло в воде рабам долгую, но совершенно бесполезную проповедь о послушании и долготерпении. Когда проповедь закончилась, Джонатан искренне поблагодарил всех за оказанную помощь и попросил никого не беспокоиться и возвращаться к привычным делам.
— Ну и чего вы перепугались? — подошел он к самой воде.
Негры молчали.
— Все равно ведь я вас верну, должны понимать.
Никто из стоящих в воде рабов не проронил ни слова.
— Я что, кого то несправедливо обидел? Или вы из за этих девчонок? Ладно, возьму я их всех до единой… Что вы как маленькие дети?
Негры понурили головы, чтобы не смотреть хозяину в глаза, и в переговоры явно вступать не собирались.
— Ну и черт с вами! — махнул рукой Джонатан и жестом подозвал к себе надсмотрщиков: — Всем стоять в карауле. Никого на берег не выпускать. Я скоро буду.
Если честно, Джонатан совершенно не был уверен в том, что знает, как их всех вернуть. Но одна мысль у него все таки была, простая и логичная, как все верное.
— Как ты думаешь, Платон? — повернулся он к наливающему своему господину кофе рабу. — Это из за того, что они испугались моего Аристотеля?
— Это уж точно, масса Джонатан, — кивнул старик. — Я вчера сразу подумал, что Абрахаму доверять нельзя. Вот он и растрепал.
— Но они ведь его даже не видели!
— Абрахам догадался, что было завернуто в простыню, масса Джонатан. Я уверен.
Джонатан хмыкнул и отпил немного кофе. Он уже чувствовал, что клин можно попытаться вышибить клином.
— Я думаю, если я им покажу Аристотеля еще раз, они поймут, что не правы. Не такой уж он страшный, и вообще, тут ведь главное — идея! Если они поймут мои идеи, они наверняка перестанут меня так бояться.
— Конечно, масса Джонатан, — широко улыбнулся Платон. — Ниггеры очень сообразительные. И… вы позволите сказать?
— Говори.
— Там, за деревней, только что мертвых привезли. Хорошо бы, если бы вы взяли и эти души. Пока они не улетели на свою родину, в Африку.
Джонатан поперхнулся и закашлялся. Разливая кофе, поставил чашку на место и посмотрел на старого черта совершенно новым взглядом. Это было гениально!
— Ты хочешь сказать, их можно сделать такими же, как Аристотель?
Платон широко улыбнулся:
— Даже еще лучше, масса Джонатан!
Он послал Платона с запиской, и через каких нибудь полчаса тот уже пригнал телегу с шестью мертвыми телами к сараю на заднем дворе. Деловито сгрузил всех, попросил разрешения переодеться и вскоре вернулся почти голым и с кривым каменным ножом в руках.
— Можно начинать?
Джонатан кивнул. Ему все еще было немного страшновато, но перед его мысленным взором гулким беспорядочным вихрем уже пронеслись разрозненные картины, постепенно, этап за этапом, складываясь в единую многофигурную композицию, как тогда, в детстве.
Это было ужасно давно. Родители взяли его в гости в поместье Мидлтонов, и там Джонатан впервые увидел не только Артура, но и его шестерых разновозрастных сестер. Сначала был обед, затем детей отправили поиграть, и Джонатана сразу же вовлекли в самую удивительную забаву в его жизни. Старшие дочери Мидлтонов замирали в торжественных и очень красивых позах, составляя живые многофигурные композиции, а младшие должны были угадать, что они означают.
Джонатан был так потрясен, что запомнил немногое, но одна композиция, «Грех, порицаемый добродетелью», стояла перед его мысленным взором и поныне. И как знать, может быть, именно этот вечер и заложил в нем необузданную страсть воплощать в навеки замерших неподвижных куклах самые сложные философские и житейские понятия.
Вот и теперь, все то время, пока старый Платон аккуратно разрезал промежности, стараясь как можно быстрее освободить мертвые тела от зловонных внутренностей, все то время, пока Платон варил принесенные от реки травы и разводил сложный многокомпонентный смолистый «рассол», Джонатан думал. Он уже видел перед собой эту живую картину с Аристотелем Дюбуа в качестве главного действующего лица и шестью неверными рабами как выразителями всего дурного, что есть в черном человеке.
Совет из трех наиболее близких к семейству Лоуренс людей решили собрать в доме преподобного Джошуа Хейварда, и первым выступил только что уволенный Джонатаном управляющий Томсон.
— На мой взгляд, господа, необходимо срочно созывать опекунский совет. Сэр Джонатан, увы, погряз в забавах юного возраста и все еще играет в куклы, а поместье давно уже требует твердой мужской руки.
— Не трогайте кукол, Говард, — сразу же вступился за мальчишку преподобный. — Вы же знаете, что у него от матери ничего более не осталось.
— А эта ужасная тухлая голова, которую, как мне кажется, он до сих пор не похоронил? — возразил Томсон. — Вы не думаете, что пора пригласить врачей?
— Бросьте, Томсон, — устало потирая грудь в районе сердца, вмешался шериф Айкен. — Я ему прямо сказал, что это не дело, но тогда уже надо было всю нашу армию после победы над Британией к врачам тащить. Сколько ушей они у англичашек поотрезали! Помните?
— То была война!
— Да какая разница? По большому счету, трофей — он и есть трофей, и парень его честно заработал. Да и вообще не в этом дело.
— А в чем? — дружно уставились на шерифа преподобный и Томсон.
Шериф выдержал паузу и печально склонил голову.
— Вся беда в его идеях. Совсем зачитался мальчишка. Все эти греки да римляне, да еще про Золотой век постоянно болтает. Только это и опасно по настоящему.
— Золотой век? — непонимающе заморгал Томсон.
— Ага, — кивнул шериф. — Видел я, что он читает… Кошмар! Сплошной аболиционизм! Я так понимаю, он хочет, чтобы все его ниггеры были ему как семья. Поэтому и хорошую идею с сетью не принял.
— Точно точно! — почуяв союзника, подхватил Томсон. — И, главное, накричал на меня! «Вы уволены, Томсон!» А я его вот с таких лет помню! И из за чего? Ниггеры ему, видите ли, дороже собственного управляющего!
— Но это же понятно, господа, — вмешался преподобный. — Нормальная христианская позиция! Он, конечно, во многом не прав, но перед Господом…
Шериф насупился и упреждающе выставил широкую красную ладонь перед собой.
— Не торопитесь, ваше преподобие. Он их за один стол с собой посадить хочет.
— Как за один стол? — потрясенно вскрикнули хором преподобный и управляющий.
Наступила такая тишина, что стало слышно, как на соседней улице проехал экипаж.
— В этом то и беда, господа, — покачал головой шериф и тяжело вздохнул. — В этом то и вся беда.
Платон работал весь остаток дня и всю ночь. Время от времени Джонатан покидал его и выезжал на протоку, но там ничего не менялось. Обложенные со всех сторон собаками и бдительными надсмотрщиками, рабы так и стояли по шею в воде и выходить не собирались.
Джонатан искренне попытался убедить их вернуться и даже предложил отправить на берег хотя бы стремительно слабеющих детей, но рабы по прежнему отворачивали от него серые пустые лица, опасаясь даже посмотреть хозяину в глаза.
— Может, и впрямь попробуем сетью? — всерьез предложил Джек, самый старый и самый толковый из надсмотрщиков. — Я понимаю, что это не самый лучший выход, но и стоять здесь без конца тоже немыслимо.
— Подождите, Джек, не торопитесь, — вздохнул Джонатан. — Я вижу, что вы уже устали. Потерпите еще немного. Я скоро все это прекращу. Очень скоро.
Он был уверен, что план сработает, но только на следующий день, ближе к вечеру, Джонатан всерьез приблизился к тому, чтобы исполнить свое обещание, ибо технология изготовления из мертвых ниггеров кукол, подобных Аристотелю, оказалась достаточно сложной.
Всех шестерых негров Платону пришлось аккуратно выпотрошить, затем набить мелко нарубленным, отдельно пропитанным черным смолистым «рассолом» и тщательно высушенным на солнце камышом, и только потом он тщательно зашил все отверстия и сказал, что первый этап завершен.
Джонатан, старательно преодолевая остатки отвращения, показал Платону, как именно следует одеть кукол, и даже начал придавать телам задуманные позы, и вот тут у него не заладилось.
Собственно, каждая черная фигура должна была воплощать конкретный грех. Один самый крупный негр с бутылкой и раковиной от устрицы вместо ложки должен был изображать обжорство и пьянство. Второй, помельче, мирно свернувшийся клубочком рядом со сломанной мотыгой, планировался как воплощение лени и безделья. Третий, с картами в одной руке и мешочком с бобами во второй, должен был отображать страсть ниггеров к магии и гаданиям. Четвертый, со стеклянными бусами в руках, — неистребимую тягу к стяжательству и воровству, а пятый и шестая — мужчина и женщина — олицетворяли собой прелюбодеяние.
И все вроде было правильно, и по отдельности куклы были хороши. Но когда Джонатан увидел всю композицию в целом, уже установленную на платформу сверху повозки, да еще с красиво одетым Аристотелем Дюбуа в центре, грудь его пронзила сильная боль. Всем своим видом куклы словно бросали вызов всему, что предлагал им белый человек, и откровенно демонстрировали весь набор своих истинных духовных ценностей. И даже стоящий с расставленными в стороны руками Аристотель только усиливал это впечатление, всем своим видом словно говоря: «Вот как следует себя вести, чтобы выглядеть, как я!»
Джонатан от души выругался и бессильно опустился прямо на утоптанный пол сарая. Задуманное рушилось на глазах.
— Можно сказать, масса Джонатан? — почтительно склонился перед ним Платон.
— Что тебе надо? — мрачно отозвался Джонатан.
— Не надо подкармливать духов.
— То есть? — заинтересовался Джонатан.
— Они еще не заслужили ни рома, ни бус. Их нужно просто подчинить.
Джонатан прищурился и тут же все понял. Вскочил, вырвал из одеревеневших рук бутылку из под рома, раковину, бусы, подозвал Платона, и спустя два или три часа беспрерывных усилий, выворачивая куклам закостеневшие руки и ноги, чтобы добиться нужной выразительности, изменил все, до последней детали! Отошел и удовлетворенно покачал головой. Именно этого он и добивался.
Они стали похожи на детей Лаокоона, и теперь в судорожно и страстно воздетых к молчаливому небу черных мертвых руках стоящих на коленях кукол угадывалось невыносимое страдание, а лишенный одежды и от этого совершенно беззащитный, насаженный на нелепое деревянное тело Аристотель Дюбуа, он же — преданный служитель безвестного африканского божества Мбоа, настолько усиливал эффект, что каждый зритель мог прийти лишь к одному выводу: что угодно будет лучше такой судьбы.
Когда Джонатан подъехал к берегу протоки, караул был вымотан до предела. Но вместо того чтобы внятно объяснить, что делать дальше, юный сэр Лоуренс дождался, когда вслед за ним к берегу подъедет крытая холстом высокая повозка, подозвал к себе Джека и тихо произнес:
— Всем отдыхать.
— А с ними что? — устало мотнул головой в сторону протоки Джек.
— Я сам с ними управлюсь, — мягко улыбнулся Джонатан. — А ваша работа на сегодня закончилась. Завтра поговорим.
Джек непонимающе уставился на Джонатана, затем нервически хохотнул и махнул рукой остальным:
— Все, ребята, уходим.
— А как же ниггеры? — забеспокоились те.
— Я сказал, уходим! — зло отреагировал главный надсмотрщик и насмешливо добавил: — «Масса Джонатан» сам с ними будет управляться.
Надсмотрщики оторопели. Кое кто начал препираться и даже решил выяснить, в чем дело, у самого хозяина, но Джек был непреклонен.
— Все, ребята, все. Хватит с нас этого цирка на колесах. И вообще, похоже, скоро нам всем придется работу искать.
Мужчины загудели, засобирались, а Джонатан проводил их внимательным взглядом и махнул Платону рукой:
— Давай!
Платон аккуратно подвел повозку к самому берегу, развязал стягивающие груз веревки, ухватился за край холста и сорвал его одним жестом. Кто то слабо охнул, затем дружно заплакали женщины, и черные курчавые головы одна за другой покорно потянулись в сторону берега.
Преподобный Джошуа Хейвард счел своим долгом навестить поместье Лоуренсов, как только получил сообщение, что Джонатан снял надсмотрщиков с постов и отправил их всех отсыпаться. Уже по дороге он встретил направляющегося туда же шерифа, но злословить было некогда. Они стремительно проехали во двор усадьбы, выскочили из колясок и оторопели: мимо них, подхватив кастрюлю, степенно шла Сесилия. Чуть поодаль старательно перекрывали крышу молодые черные парни, и все вокруг дышало чисто южным покоем и гармонией.
— Вы что нибудь понимаете? — повернулся преподобный к шерифу.
— Давайте ка на плантации, — вместо ответа предложил тот.
Они снова забрались в экипажи, в считаные минуты добрались до угодий семьи Лоуренс, почти одновременно остановили лошадей и удивленно замерли. Рабы были там, где и положено, — в поле.
Не веря своим глазам, преподобный подозвал работавшего с самого края нег
...Закладка в соц.сетях
