Жанр: Электронное издание
easterman05
...форме тонтон-макутов из аэропорта. Человек в бежевом костюме
находился во второй машине, которую вел полицейский помоложе.
Вскоре после Тора они свернули направо, направляясь в холмы над столицей.
Ближе к городу сельская местность уже не выглядела такой пустынной. Автомобили и
camionettes , слепо виляя и громко сигналя, проносились мимо, ныряя вниз и
выскакивая наверх меж крутых холмов. Вдоль обочин брели неуклюжие караваны
мулов, нагруженных мешками и вязанками хвороста. Вдоль одной стороны дороги
вытянулся хвостатый крокодил из крестьянок, двигавшихся в одном направлении. На
головах они несли тяжелые корзины с фруктами и овощами, которые к рассвету
попадут на городской рынок Марше-де-Фер. Все, кто попадался им по дороге, за
рулем или пешие, притворялись, что не замечают их. На ржавом знаке было написано
"Петонвиль".
- Когда-то я жила недалеко отсюда, - прошептала Анжелина Рубену. - Там, в
горах, вдали от толпы, вдали от грязи и пыли. Тут мало что изменилось с тех пор, как я
была здесь в последний раз. У богатых так и остались их виллы и их клубы. Бедняки
по-прежнему живут в Порт-о-Пренсе. - Словно в подтверждение ее слов столб яркого
лунного света выхватил из темноты белую виллу на вершине холма, балкон с ажурной
решеткой, выходящий на море, подъездную дорожку, задушенную молочаем, красным
жасмином и яркими цветами. В высоком окне, обрамленном бугенвилиями, одинокий
светильник стоял всенощную за бледными ставнями. Рубен посмотрел на Анжелину,
словно видел ее в первый раз.
Через несколько мгновений "джип" шумно выехал на красивую, обрамленную
кипарисами площадь. В одном углу площади стояла маленькая католическая церковь.
Напротив нее, в отеле "Шукун", еще кипела ночная жизнь. Горстка дорогих
автомобилей пристроилась на гравии снаружи, охраняемая человеком скорбного вида
в потрепанной фуражке. Они миновали отель и подъехали к зданию поменьше, чье
назначение было бы понятно и без таблички над входом, на которой было написано:
"Служба безопасности Гаити". Второй "джип" встал рядом с ними, и человек в
бежевом костюме вышел им навстречу.
Их проводили внутрь. Войдя в дверь, они неожиданно оказались в большом
квадратном холле, который сужался к дальнему концу, переходя в длинный пустой
коридор. Голые лампочки висели над самой головой, каждая вырезала из мрака свой
собственный тесный шар. На нескольких из них висела старая липкая лента для ловли
мух, густо покрытая телами мертвых насекомых. Мертвые мухи, мертвый воздух,
мертвые жизни. На стенах висели пришпиленные кнопками affiches , все с текстами
правительственных деклараций: законы и поправки к законам, выдержки из
уголовного кодекса, decrets, reglements, avis, ordonances de police . Чернью буквы
прилипали к плакатам, как те же мухи. Края плакатов потрескались и загибались
внутрь.
У одной из стен, под фотографией президента Цицерона, стояли деревянные стол
и стул. Когда-то на этом же месте висели другие фотографии - дырки от прежних
гвоздей, были все еще заметны в расковырянной штукатурке, как раны от мелких,
никому не нужных распятий. Рядом висел лозунг, написанный заглавными яркооранжевыми
буквами на бледно-голубой материи: "Continuerons la revolution contre la
tyranie, le despotisme, et le Duvalierisme" .
За столом никого не было. Никто не стоял, прислонившись к стене. Холл оставлял
впечатление осыпающейся заброшенности и ожидания. Где-то поблизости
приглушенное гудение аппаратуры играло колыбельную для ночи, несмазанноскрежещущую,
горькую, неприятную. Человек в бежевом костюме показал им
пальцем с грязным ногтем на коридор в глубине. Когда они вошли в него, гудение
машин стало глуше, потом совсем пропало. Колыбельных сегодня не будет.
Здесь горная прохлада, которая делала Петонвиль таким популярным среди людей,
наделенных богатством и властью, превращалась в ревматический, липнущий к коже
холод. Рубен ожидал услышать крики или вопли - клишированные признаки
полицейского государства, но никакие неподобающие звуки не нарушали тишины.
Лишь звук их шагов по щербатому бетону, гулкий и раскатистый.
В конце коридора черная металлическая лестница вела на следующий этаж. Там,
где она выходила на маленькую площадку, они повернули налево, в боковой коридор,
который с неизбежностью, какая бывает во сне, привел их к одинокой двери со
стальной окантовкой. На двери не было никакой таблички, только номер: АР7.
Предыдущие номера под этим номером были заботливо замазаны краской. А что было
под ними?
Человек в бежевом костюме постучал. Здесь он не был королем, возможно, не был
даже герцогом. Но очки оставались на месте. Человеку нельзя расставаться со своими
иллюзиями. Послышался голос: "Entrez" , и они вошли.
Комната, решил Рубен, когда потом перебирал все это в памяти, не была
примечательной. Тогда еще труднее было понять, почему она так угнетающе
подействовала на него. Может быть, он привез с собой из Нью-Йорка видения
забрызганных кровью стен. Может быть, он ожидал увидеть яркий свет и
затравленные лица, сияющие от пота. Здесь все было совсем не так. Все было
обыденно и спокойно, самая обычная комната в тихом пригороде, где деревья растут
рядами вдоль дороги. Окна закрыты ставнями, слепые. Стены выкрашены в цвет
свежей розовой лососины, безупречно голые. В одном углу висела птичья клетка,
белая, с завитушками, дно усыпано птичьим кормом. В центре ее на качающейся
жердочке сидела танагра, ее розово-красные перышки лежали ровно, не топорщась,
черные бусины глазок внимательно и бесстыдно разглядывали вошедших.
На простом металлическом столе самая обычная лампа для чтения мягко освещала
черты единственного, кроме них, обитателя комнаты. Это был мужчина среднего
роста, мулат, лет около сорока, черты лица скорее утонченные, чем красивые,
печальные глаза с тяжелыми веками, погасшие. Он был в белой полотняной рубашке,
узел галстука из зеленого китайского шелка был завязан безукоризненно. Если бы ему
пришлось описывать его при других обстоятельствах, Рубен, возможно, решил бы, что
перед ним поэт или музыкант. Его окружала аура кровоточащей напряженности, некая
пылкость или настороженность, которые говорили о вдохновении или боли,
спрятанных глубоко внутри.
В руке он держал перьевую ручку, зависшую над листом бумаги. Он только что
писал или собирался писать. Эта неопределенность казалась нарочитой - часть игры,
которую он вел, жест, не имевший другой цели, кроме как заставить других гадать,
что бы он мог означать. Больше на столе ничего не было, только лампа и лист бумаги.
Рубен быстро огляделся. Вся комната была голой. Клетка с птицей для украшения,
стол, чтобы писать, стул, чтобы сидеть. И в одном углу еще один стул, массивнее
первого, прикрученный болтами к полу.
- Благодарю вас, капитан Лубер, - произнес человек за столом. - На сегодня
все. Оставьте паспорта и можете идти.
Человек в бежевом костюме достал паспорта из кармана и положил их на стол.
Дверь закрылась за ним. Тишина, оставшаяся после его ухода, была осязаемой,
наэлектризованной. Впервые за весь вечер Анжелина казалась действительно
встревоженной.
- Примите мои извинения, - произнес человек за столом; он говорил поанглийски
свободно, с легким акцентом. - Мне сообщили, что у вас был трудный
перелет, что ваш самолет посадили в другом месте. А теперь вот притащили сюда на
встречу со мной, за много миль от того места, куда вам нужно, по этой нашей ужасной
сельской местности.
Он встал и вышел из-за стола. Ножки его стула неприятно скрежетнули по полу. В
одной руке он держал их паспорта.
- Как поживаешь, Анжелина? - спросил он.
Он улыбнулся - широкая ненатянутая улыбка, лишенная глубины. Он подошел к
ней, но остановился на некотором расстоянии. Анжелина стояла молча, не поднимая
глаз от пола.
- Почему ты не написала? Почему не сообщила мне, что приезжаешь? Я мог бы
встретить тебя в аэропорту, избавить от многих неприятностей. Тебе ведь не нужны
неприятности, верно? - Он подошел ближе, коснулся ладонью ее щеки. Она казалась
обеспокоенной его близостью. Обеспокоенной, но не испуганной.
- Времени не было, - ответила она. - Все было решено в последнюю минуту.
Он пристально посмотрел на нее.
- Без сомнения, - произнес он. Он уронил руку и повернулся к Рубену. -
Прошу прощения, я не представился. Майор Беллегард, начальник службы
безопасности этого departement . В мою юрисдикцию входит Порт-о-Пренс и его
окрестности. А вы... - Он взглянул на паспорт Рубена. - Вы профессор Мирон
Фелпс. Друг Рика. - Беллегард протянул руку. Рубен принял ее.
Они пожали руку с холодной церемонностью, которая казалась неуместной в этой
комнате.
- Я имею честь быть братом Анжелины, - продолжал Беллегард. - Шурином
Рика. Признаюсь, я не был хорошо с ним знаком, но тем не менее я был глубоко
огорчен известием о его смерти. И при таких ужасных обстоятельствах. О Нью-Йорке
всегда услышишь что-нибудь чудовищное. Продвинулись ли вперед поиски убийцы?
Рубен пожал плечами:
- Не могу вам сказать. Я слышал, что полиция, возможно, закроет дело за
недостаточностью улик.
- Но это же абсурд! - Беллегард пристально досмотрел на сестру. - Ма pauvre
Анжелина, стать вдовой так рано. Я скорблю о тебе.
Майор круто повернулся и прошел к себе за стол. Он так и не извинился за
отсутствие стульев.
- Что тебе от нас нужно, Макс? - спросила Анжелина. Ее, казалось, не слишком
тронули его щедрые выражения сочувствия.
- Повидать вас, вот и все. Удовлетворить свое любопытство. Напомнить вам, что
Гаити не всегда... безопасное место. N'est-ce pas?
Он разложил паспорта на столе, немного похожий на крупье, предлагающего
сыграть в карты.
- Вы понимаете, я надеюсь, что в случае неприятностей вы не имеете
дипломатического представительства?
- Мы не ожидаем никаких неприятностей, - ответила Анжелина. Это была игра,
в которой никто не мог говорить правду.
- Разумеется нет. Но неприятности иногда возникают сами, хотим мы этого или
нет. Такова их природа. - Он замолчал и подтолкнул паспорта к краю стола, словно
приглашая их подойти и забрать их. - Вам понятны мои функции здесь? Мы больше
не тонтон-макуты. Мы - Бюро национальной безопасности. Люди не боятся нас, как
они боялись тонтонов.
Они приходят к нам, когда у них неприятности. Наш долг - предотвращать
неприятности, неприятности любого свойства. Вы понимаете, не так ли?
- И по этой причине одни из ваших людей сегодня вечером отдал приказ ударить
американского гражданина прикладом ружья? - Рубен долго копил в себе гнев по
поводу этого случая, до настоящего момента у него не было возможности дать выход
своим чувствам.
Беллегард остался невозмутим.
- Мне доложили об этом инциденте. Против мистера Хупера не будет выдвинуто
обвинений. Но он должен научиться быть осторожным. Как я понимаю, он имеет
определенные религиозные пристрастия и исповедует философию покорности
государству. Мы ожидаем очень многого от человека с такой философией. Он, в свою
очередь, может питать немалые надежды в отношении нашей страны. Но прежде всего
ему необходимо усвоить, с чего начинается покорность.
Беллегард сделал паузу. Танагра выпустила руладу и смолкла. Ее крылья ослабели
от долгого заточения.
- А вы, профессор, - продолжил майор. - Каковы цели вашего визита сюда? Я
так полагаю, у вас есть определенная цель и вы здесь не просто из-за приступа
ностальгии.
- Мирон приехал, чтобы продолжить исследования Рика, - ответила Анжелина
чуть слишком поспешно.
- Да, конечно, исследования Рика, - эхом отозвался Беллегард. - Африканские
влияния в ранней гаитянской культуре. - Он виновато улыбнулся. - Наши архивы
остаются поразительно полными. Мы ничего не выбрасываем. Даже с самых старых
времен. Он помолчал и обратился к Рубену: - Извините меня, профессор, но разве не
самый разгар учебных занятий? Не следует ли вам быть в... где это?.. в университете
Лонг-Айленда, сея мудрое и вечное в юных умах? Лето, безусловно, лучше всего
подходит для исследований, нет?
- Я в творческом отпуске на целый год, - ответил Рубен. "Слишком гладко, -
подумал он. - Слишком наготове был правильный ответ".
- Понятно. Да, конечно, творческий отпуск.
- Есть план опубликовать последнюю книгу Рика, ту, над которой он работал,
когда его убили. Возможно, будет даже выпущено festschrift, памятное издание. -
Рубен торопился. Он поступал неразумно, расходуя все свои объяснения за раз, но
комната подталкивала его к этому, ее наэлектризованность, голость. - Я решил
приехать сюда и подвязать все неподвязанные концы. Рик оставил много ниточек.
Беллегард улыбнулся. Улыбка казалась достаточно искренней, непринужденной.
- Ниточки. Вы разговариваете как полицейский, профессор. Вы должны найти
время и навестить меня, я бы хотел поболтать с вами о ваших ниточках. Черный
континент. Новый Свет, все такое. Вы ведь найдете время, не станете пропадать?
- Ну конечно. Естественно.
- Нет, это вовсе не естественно, профессор. Естественно было бы избегать этого
места как можно дальше. Но я настаиваю на наших беседах. Nos pelites causettes . Я
понимаю, это не по-американски, но я навяжу вам некоторую близость. Анжелина,
разумеется, знает меня очень хорошо. Ей не нужны ни беседы, ни тесная близость, не
правда ли, Анжелина?
Анжелина покачала головой, мягко, жалобно.
- Но вы, профессор, - другое дело, я хочу по-родительски приглядеть за вами. Я
хочу быть уверен, что у вас все хорошо. И у Анжелины тоже, разумеется. Глаз брата.
Вы не поверите, но до меня дошли слухи о ее смерти. - Взгляд Беллегарда поймал
глаза Анжелины, злобное пленение. Он не улыбался. - Слухи, как видно,
безосновательные: взять хотя бы твое присутствие здесь сегодня. Ты ведь не
привидение, Анжелина, нет? И не один из наших пресловутых зомби? Умервщленный
зомби, возможно, или астральный зомби? - Он помолчал. - Нет, не думаю, чтобы
ты была одним из них. Мне ты кажешься такой же живой, как всегда. Но слухи меня
нервируют. Они - своего рода невроз, болезнь, которая угрожает самим основам
общества. Здесь, на Гаити, мы относимся к слухам очень серьезно. Моя работа состоит
в их устранении. - Беллегард поднялся. - Послушайте моего совета, профессор.
Держите меня в курсе вашей деятельности. Наш климат в это время года может очень
серьезно сказываться на здоровье иностранцев.
Он взял паспорта со стола и протянул их Рубену и Анжелине.
- Держите, - сказал он. - Вам следует хранить их в надежном месте.
Возможно, вам было бы лучше получить паспорт от одного из обществ Бизанго. Это
позволит вам свободно передвигаться по ночам, куда бы вы ни захотели пойти. Sans
poel ходят, где им угодно. Хотя вы и сами все знаете о Бизанго.
Ни Рубен, ни Анжелина ничего не ответили. Танагра в клетке смотрела и слушала.
- Я не знаю, где вы намерены остановиться на время вашего визита, но я был бы
вам крайне признателен, если вы сообщите мне адрес. Телефонного звонка будет
достаточно: телефон у нас теперь работает очень хорошо. Наш любимый президент
делает упор на эффективность. Зарождается новый Гаити. Вы сами увидите.
На сегодня я рекомендую вам остановиться в "Шукуне", напротив. Сошлитесь на
меня: вас устроят по привилегированному тарифу. Ваш багаж уже доставлен туда. Все
в порядке. - Он многозначительно посмотрел на Анжелину. - Ничего не тронуто.
Даю вам в этом слово.
Рубен кивнул.
- Благодарю вас, - пробормотал он. Он чувствовал себя глупо. Беллегард словно
не замечал его.
- Анжелина, - сказал майор. - Я бы хотел подарить тебе кое-что, напоминание
об этом воссоединении. Вот. - Он подошел к клетке и открыл дверцу. Танагра
захлопала крыльями и запрыгала по жердочке. Беллегард тонко свистнул и протянул к
птице руку. Он ловко поймал ее одним движением. Она почти не трепыхалась,
оказавшись у него в руке. Он протянул ее Анжелине. - Она твоя, - сказал он. - В
отеле тебе найдут для нее клетку. У нее нет имени. Ты можешь назвать ее, как тебе
захочется.
Она приняла у него птицу, слегка вздрогнув, когда та задергалась на ее сложенной
лодочкой ладони. Беллегард улыбнулся и открыл дверь.
Когда они направились к ней, Рубен взглянул на пол, где что-то привлекло его
внимание. На деревянном полу рядом с дверным косяком были видны следы крови. А
рядом с кровью, как крохотный обломок слоновой кости, валялся человеческий зуб.
Рубен поднял глаза. Беллегард взял его руку и потряс ее. Свет из коридора упал на
него, вытянув длинную тень через всю комнату до второго стула, того самого, который
был прикручен.
Человек в бежевом костюме ждал их снаружи, чтобы снова провести по
коридорам. Он прошел вперед, спустился по лестнице, миновал узкий коридор, вышел
в холл. Они не обменялись ни единым словом. Снаружи отель по-прежнему был
украшен сияющими сказочными огнями. Он был похож на проплывающий мимо
корабль, белый и ужасающий в черной ночи.
Анжелина раскрыла руки. Она задавила крохотную птичку насмерть. Черные
бусинки глаз смотрели на нее, не видя ничего. Она молча уронила ее на землю. Воздух
был прохладным. Она зябко ежилась по дороге к отелю.
47
Далеко внизу море шумело и мерцало в утреннем мареве. Казалось, никакой бури
не было и никогда больше не будет. На горизонте, окутанный туманом и облаками,
остров Гопав отмечал начало глубокой воды в западном заливе. К северу, за равниной
Кюль-де-Сак, зеленые и голубые горы касались медного неба. А за этими горами -
еще горы, словно наваждение, которое становится все темнее и темнее по мере того,
как набирает силу.
Такси подпрыгнуло, угодив в выбоину. Еще секунда - и они оставили позади
солнечный свет, грохоча в густой тени мимо ряда ветхих деревянных домишек, чьи
пряничные карнизы и решетчатые ставни выгнулись и потрескались, а яркая краска
была покрыта пятнами и шелушилась. Маленький "пежо" обогнул крутой поворот,
едва не растеряв чемоданы, опасно балансировавшие у него на крыше. Был почти
полдень.
Анжелина испытывала искушение остаться в Петонвиле. В отеле она чувствовала
себя как в коконе. Он был уютным и полным соблазнов. Чистые белые простыни,
прохладный воздух, хрустящая скатерть на столе, за которым она завтракала, горячий
шоколад a la francaise . Она не спеша завтракала, думая о тех деньгах, которые,
возможно, перепадут ей по страховке Рика, о том, на сколько ночей с чистыми
простынями их хватит.
Потом пришел Рубен и проткнул ее идиллию, как воздушный шар. Он провел
бессонную ночь, мучимый причудливыми снами и короткими кошмарами. Беллегарду
было известно все, было известно еще до их прибытия, он ждал их. Было это
предательством, или случайностью, или просто комедией ошибок? Больше чем когдалибо
Рубен ощущал себя пешкой в чьей-то чужой смертельной игре. Следует ли ему
рассказать Анжелине, что он знает о визите Беллегарда в Нью-Йорк, о встрече,
которая произошла там между братом и сестрой?
- Нам необходимо уехать, - сказал он. - Беллегард разгадал нас, он просто
подыгрывает, водит нас за нос. Лучшее, что мы можем сделать, - это держаться от
него подальше. - Он пришел к ней в комнату после того, как позавтракал в своей.
Они сидели снаружи, на балконе, глядя вниз на внутренний двор отеля.
- Это у нас не получится, - тихо проговорила она, откусывая от шоколадного
пирожного.
- Почему нет?
- Сам увидишь.
Тонкая линия растаявшего шоколада поползла вниз по ее подбородку. Она лениво
слизнула ее.
- Почему ты не рассказала мне о нем? Почему не предупредила меня?
- А что пользы было бы от этого? Рано или поздно он все равно узнал бы о нашем
приезде. Это был всего лишь вопрос времени.
- Ты говорила... Ты намекала, что твою семью вытолкнули из политики после
того, как твоего отца... после его ареста. Как же получается, что твой брат возглавляет
тайную полицию в Порт-о-Пренсе?
Она пожала плечами.
- О, Максельдван - гораздо больше, чем это, - сказала она. - Он, знаешь ли,
не просто шеф тайной полиции в столице. Это просто его официальная должность. На
самом же деле Макс управляет всей полицией. Он напрямую подотчетен президенту.
- Ты не ответила на мой вопрос. - Рубен испытывал беспокойство. По дороге в
Петонвиль ее манеры снова изменились с тех пор, как они приехали сюда. Она будто
соскальзывала назад во что-то, что он никак не мог определить для себя, некий стиль,
манера поведения...
- Ты забываешь, что колеса здесь совершили полный оборот, - сказала она. -
Максу не нравилась жизнь в глуши, он жаждал влияния, рассматривал его как свое
наследственное право. Поэтому он сменил фамилию на Беллегард - это девичья
фамилия моей матери. Затем он подружился с нужными людьми и стал ждать, когда
Дювалье умрет. Дювалье умер, друзья Макса обрели свою судьбу, и Макс получил
свою собственную маленькую свободу.
Уверенными пальцами она разломила булочку пополам и намазала на нее масло и
джем. Аккуратно налила себе еще одну чашку из серебряной chocolatiere .
- Он знает, кто я, - сказал Рубен.
- О, не думаю. Ты никто. Макс не всеведущ.
- Он знает, что я полицейский. Он намекнул на это. "Вы разговариваете как
полицейский, профессор", - вот что он сказал.
Анжелина улыбнулась, словно беседовала с ребенком.
- Но он прав. Ты действительно разговариваешь как полицейский. Ты и есть
полицейский. Ничего страшного в том, что он догадался.
- Нет, Анжелина, страшное есть. Беллегард знает, что что-то происходит. Он
знает, что я в этой стране под вымышленным именем или с фальшивым паспортом.
Уже за одно это он мог бы меня арестовать.
- Это было бы не похоже на Макса. Он никогда не действует поспешно. Тихотихо
подбираться, без добычи не остаться - вот его метод. Он установит за нами
наблюдение, посмотрит, что мы задумали. А теперь... - Она отложила нож. - Может
быть, ты скажешь мне, что именно мы должны здесь делать.
Рубен посмотрел на нее пораженный:
- Ты хочешь сказать, что не знаешь этого? Разве Салли не ввела тебя в курс дела?
Она сказала мне, что ты понимаешь грозящие опасности, что ты сама вызвалась ехать
со мной, показать мне, как здесь и что, за какие ниточки нужно дергать.
Анжелина кивнула:
- Она рассказала мне кое-что. Но в воскресенье я все еще была наполовину
одурманена наркотиками. Я только сейчас начинаю по-настоящему приходить в себя.
Салли сказала мне, что работает на правительственное агентство, что ты тоже
согласился на них работать. Она сообщила мне, что у тебя большие проблемы, что
расследование убийства Рика прекращено и что единственный для тебя способ
обелить свое имя - это внедриться в группу здесь. И еще она сказала мне, что я
подвергаюсь большей опасности, оставаясь в Нью-Йорке. Ну? Что-нибудь из этого
правда?
Он объяснил ей все как мог подробнее. Анжелина напряженно слушала его,
наблюдая, как солнце путешествует по двору и крошечные пичужки снуют туда-сюда
в кронах высоких, изящных деревьев. Когда он закончил, она некоторое время
молчала, ее лицо было ничего не выражавшей маской. Солнце коснулось ее. Его
пальцы дотронулись до ее руки и снова отодвинулись.
- Берегись Макса, - сказала она наконец. - Он станет смотреть и ждать и
заставит тебя думать, что поводок у тебя длинный-длинный. Но в конце он причинит
тебе боль. И убьет тебя, если ему так захочется.
Ее шоколад остыл. Крошки от круасана лежали у нее на коленях, как золотой
песок. Она вздрогнула всем телом и потом долгое время сидела молча.
Трущобы были ужаснее всего, что Рубен мог себе вообразить. Анжелина настояла,
чтобы водитель повез их этой дорогой, она хотела, чтобы Рубен увидел их, хотела,
чтобы он воспринял Гаити целиком. Это было то, что ее с детства приучали избегать,
то, что ее брат Макс не жалея сил старался увековечить.
Первое, что заметил Рубен, это жара, второе - вонь. Люди жили здесь, как
собаки, как низкие твари, в своих собственных испражнениях, в мире гниющего
мусора, открытых выгребных ям, рядом с разлагающимися тушами животных. Их дома
были сделаны из картонных коробок, полиэтиленовых мешков, кусков жести. Их
хватало на ночь, на две ночи, иногда на целую неделю, а потом приходили дожди и
прибивали их к земле, или сильный ветер налетал с моря и разметал их в клочья, или
начинался пожар и сжигал их дотла. Город лачуг весь состоял из ветра и воздуха, он
постоянно двигался, разрастался, рушился, соединялся, перестраивался.
Вчерашняя гроза произвела здесь страшные разрушения. Люди сновали во все
стороны в жидкой грязи и вонючих отбросах, собирая обрывки мешковины, джутовой
и нейлоновой, жестяные банки, сломанные палки. Бруклин был бедой. Гибсон-стрит
была бедой. Но в сравнении с этим жизнь там была роскошью. Рубен поднял окно в
машине, отгородившись от вони и звуков. Но он не мог отгородиться от лиц.
Они въехали в город, пробираясь через узкие улочки, забитые автомобилями, мапмапами,
вьючными животными и двухколесными колясками, которые тащили за
собой натужно, с присвистом дышавшие мужчины и узкогрудые мальчики, -
отчаянный взрыв мелькающих ног и колес, где только одно имело значение -
продвигаться вперед, не теряя скорости. Рубен почти всю дорогу держал глаза
закрытыми. Анжелина направила водителя в тихую улочку рядом с католическим
собором, совсем рядом с улицей Бон-Фуа. Было похоже, что улочка не имела своего
имени. Анжелина, говоря о ней, не назвала его.
Они остановились у двухэтажного деревянного дома, окрашенного в яркий
розовый цвет, с голубыми ставнями. Стертые ступени вели наверх к стеклянной двери.
Анжелина поднялась по ним и позвонила, дернув за шнурок, пока Рубен ждал внизу с
чемоданами. Люди проходили мимо, разглядывая его без всякого стеснения. Стайка
ребятишек храбро крикнула: "Allo, blanc! " - и с хохотом бросилась врассыпную. За
дверью раздались шаги. Юная девушка приоткрыла дверь и выглянула наружу.
Анжелина шепотом сказала ей несколько слов, и та исчезла.
Через несколько секунд дверной проем заполнило буйство шума и цвета.
Анжелина исчезла в объятиях огромной женщины, которая словно вся состояла из
бесчисленных метров хлопчатобумажной ткани ярчайших расцветок. Женщины
обнялись, отстранились, чтобы взглянуть друг на друга, и обнялись снова, И тут
Анжелина вдруг безудержно разрыдалас
...Закладка в соц.сетях
