Жанр: Электронное издание
1
...одругой, или, если
ты не оскорбишься,- твоею сожительницей или любовницей. Я думала,
^Абеляр П. История моих бедствий.- М., 1959.- С. 31.
^Там же.- С. 70.
23
что чем более я унижусь ради тебя, тем больше будет твоя любовь ко мне
и тем меньше я могу повредить твоей выдающейся славе... ты не пренебрег
изложить и некоторые доводы, при помощи которых я пыталась удерж
ать тебя от нашего несчастного брака, хотя и умолчал о многих других, по
которым я предпочитала браку любовь, а оковам - свободу.
Подтверждает эту установку своей возлюбленной и Абеляр.
Убеждая или отговаривая меня при помощи этих или подобных доводов
и будучи не в состоянии победить мое недомыслие, но не желая в то
же время оскорбить меня, она вздохнула, заплакала и закончила мольбы
так: "В конце концов остается одно: скорбь о нашей погибели будет столь
велика, сколь велика была наша любовь"^.
Когда же, замечает Абеляр, позже после трагедии с ним все
жалели и пугали Элоизу монастырской жизнью, она отвечала
сквозь слезы и рыданья, повторяя жалобу Корнелии:
О величайший супруг мой!
Брак наш - позор для тебя. Ужели злой рок будет властен
Даже над этой главой? Нечестиво вступила в союз я,
Горе принесши тебе. Так приму же и я наказанье!
Добровольно приму я его...^
Но только ли потому Элоиза не хотела вступать в брак, что
думала об Абеляре? Вряд ли. Вчитываясь в ее два письма к Абеляру,
я вижу, что для нее более ценным была не любовь к Богу,
не любовь в браке, освященном Богом, а любовь к Абеляру, любовь
свободная, любовь чувственная, любовь, позволяющая ей
ощущать себя, как бы мы сегодня сказали, личностью, хотя призн
ающей Бога, но и одновременно осознающей свое собственное
достоинство. Действительно, Элоиза признает, что в монастырь
она пошла только по воле Абеляра, из любви к нему, что воспомин
ания о чувственной любви к нему заполняют ее сознание
даже во время богослужения, что она понимает свою греховность
и слабость, но спокойно принимает свою судьбу.
И в самом деле, любовные наслаждения, которым мы оба одинаково
предавались, были тогда для меня настолько приятны, что они не могут ни
утратить для меня прелесть, ни хоть сколько-нибудь изгладиться из моей
памяти. Куда бы ни обратилась я, они повсюду являются моим очам и возбужд
ают во мне желания. Даже во сне не щадят меня эти мечтания. Даже
во время торжественного богослужения, когда молитва должна быть особенно
чистою, грешные видения этих наслаждений до такой степени овладев
ают моей несчастнейшей душой, что я более предаюсь этим гнусно^Абеляр
П. Цит. соч.- С. 30.
^Там же.- С. 32.
стям, чем молитве. И вместо того, чтобы сокрушаться о содеянном, я чаще
вздыхаю о несовершившемся. Не только то, что мы с тобой делали, но
даже места и минуты наших деяний, наравне с твоим образом так глубоко
запечатлелись в моей душе, что я как бы вновь переживаю все это и даже
во сне не имею покоя от этих воспоминаний^.
Более того, Элоиза намекает, что самому Богу был неугоден
их брак.
Ведь пока мы наслаждались радостями страстной любви, или - скажу
грубее, но выразительней - пока мы предавались прелюбодеянию, гнев
божий щадил нас. Когда же мы заменили незаконную связь законным союзом
и искупили позорное прелюбодеяние честным браком, тогда гнев господень
простер над нами свою тяжкую длань и поразил наше неоскверненное
ложе, хоть ранее долго терпел оскверненное^.
О достоинстве же Элоизы свидетельствуют следующие слова
в конце второго письма:
Я не хочу, чтобы ты, уговаривая меня быть добродетельной и призыв
ая меня бороться с искушениями, говорил: "Сила укрепляется в немощи"
и "Не будет увенчан тот воин, кто сражался недобросовестно". Я не ищу
венца победы. С меня довольно избежать опасности. Удалиться от нее
вернее, чем вступить в войну. В каком бы уголке неба ни поместил бы меня
бог, я буду довольна. Ведь там никто никому не будет завидовать, а каждый
будет довольствоваться тем, что у него есть^.
Где же Элоиза черпает силы и спокойствие духа, ведь она не
может опираться на Бога, поскольку верит в него меньше, чем в
любовь? И силы и спокойствие ей дает сама эта любовь и еще
ощущение своей индивидуальности (личности). Только так можно
понять странные для верующего человека признания Элоизы:
Во всю свою жизнь, что бы ни происходило, я больше боюсь обидеть
тебя, чем Бога; больше жажду угодить тебе, чем ему. Я стала монахиней не
ради божественной любви, а по твоей воле... Бог ведает, что я точно так же,
ничуть не сомневаясь, по твоей воле последовала бы за тобой или упредил
а бы тебя, даже если бы ты поспешил во владения Вулкана, ибо душа моя
была не со мной, а с тобой! Даже и теперь, если она не с тобой, то ее нет
нигде: поистине без тебя моя душа никак существовать не может^.
Подобным образом рассуждает лишь человек, который поверил
в свою любовь и индивидуальность, в котором проснулось
достоинство, превышающее даже страх смерти. В европейской
истории одним из первых был Сократ. Завершая свою знаменитую
защиту, Сократ говорит:
^Абеляр П. Цит. соч.- С. 85-86.
^Там же.- С. 83.
^Там же.- С. 88.
^Там же.- С. 70, 87.
И вот, мои судьи, не следует ожидать ничего плохого от смерти, и уж
если что принимать за верное, так это то, что с человеком хорошим не
бывает ничего плохого ни при жизни, ни после смерти и что боги не перест
ают заботиться о его делах. И моя участь сейчас определилась не сама
собой, напротив, для меня ясно, что мне лучше умереть и избавиться от
хлопот^.
Но вернемся к Н. Бердяеву. Хотя он тоже мало ценит брак,
однако любви к конкретной женщине предпочитает любовь к
Богу или к Деве, или к некоему существу, преображенному, как
он говорит, и духовно и телесно. Что же это за такое существо и
что это за любовь? Представления Бердяева можно лучше понять,
учитывая еще два обстоятельства: его отношение к сексу,
т.е. такой любви, где нет духовного начала, а все сводится лишь
к наслаждению, а также его отношение к романтической любви
и браку, точнее, знание эволюции этих отношений в нашей культуре.
Рассмотрим оба эти момента.
ОТ МАРКИЗА ФРАНСУА ДЕ САДА К
ЭРИКУ БЕРНУ
Маркиз де Сад считал, что любовь - это форма душевного
безумия и поэтому любви нельзя сопротивляться, а, напротив,
нужно следовать ее природе. "По природе,- писал он в книге
"Философия в будуаре",- женщины, безусловно, рождаются
склонными к разврату, то есть они склонны наслаждаться всеми
преимуществами других животных женского пола, которые
без всякого исключения отдаются любому самцу... женщины существуют
с той целью, дабы доставлять наслаждение всем, а не
обеспечивать привилегированное и эгоистическое счастье... Закон
должен обязать женщин заниматься проституцией, если они
сами этого не желают"^.
Близки к этим представлениям и взгляды немецкого философа
Ф. Ницше, писавшего, что "любовь в своих средствах война, в
своей основе - смертельная ненависть полов"^.
Женщине,- пишет современный культуролог Р. Шапинская,- во многих
культурах отведена роль последовательной исполнительницы воли
^Платон. Апология Сократа // Соч.: В 3 т.- М., 1968.- Т. 1.-
С. 112.
^Мир и Эрос.. М., 1991.- С. 117.
^Ницше Ф. Ессе Homo // Соч.: В 2 т. - М., 1990.- Т. 2.- С. 727.
мужчины - это убеждение Ницше разделяет, правда с совсем иными имплик
ациями, С. де Бовуар и представители современного феминизма. Если
для мужчины возлюбленная представляет лишь одну из жизненных ценностей,
для женщины "любить - значит отказаться от всего ради своего
господина"^.
В опубликованной в последние годы рецензии на четыре книги
о браке Льва Николаевича Толстого и Софьи Андреевны, напис
анной в стихотворной форме, литературовед Марина Тимкина
пишет, что все усилия вовлеченных в этот брак были направлены
на создание Толстому условий для работы.
В этот механизм автоматически затягивались все окружающие,
как будто у них ничего на уме, кроме "Ах, лишь бы он
писал свои книги".
Понимание до известной степени и непонимание друг друга
тоже имело место, и со временем увеличивалось как то, так и
другое. В старости Толстой записал в дневнике: "Она мне никогд
а этого не простила".
Представьте сами: прямо из церкви с новобрачной в карете
по тряской дороге в не близко лежащую Ясную Поляну, и тут-то
он ее невинности и лишает. Сейчас бы мы это иначе назвали, а
тогда она хоть и сопротивлялась, но слабо, не в полную силу,
сказать "нет" потверже боялась, думала, он опомнится, повременит,
поймет, пожалеет. Да и как в 18 лет сопротивляться взрослому
дяде, боялась, подумает, что она его, мужа, недостаточно
пылко любит, да какая ж тут любовь-то, мало приятного на
сиденье в пыльной карете, в одежде. Для него это было демонстр
ацией силы, бушующей страсти и геройской славы подавить
сопротивление раз и навсегда. А жить-то потом как вместе, когд
а у нее, кроме отвращенья...
В этом браке шла подспудная, вероятнее всего, неосознанная
борьба за власть. Началось это с момента показа ее готовности к
беспрекословной субординации, что было воспринято им как
должное.
А вот как известный американский психолог Эрик Берн в
книге "Секс в человеческой любви" определяет секс. "Нормальный
секс - это любое взаимное наслаждение, получаемое двумя
свободными и информированными партнерами, которое доставляется
телом, обычными облачениями и украшениями партне^Ш
апинская Р. Властные стратегии и дискурс любви в романе "Обрыв"
// Вопросы социологии.- 1996.- Вып. 7.- С. 129.
ра"^. Я не хочу сказать, что аморальный и психически нездоровый
маркиз де Сад является предтечей ответственного, морального
и вполне здорового Эрика Берна. И тем не менее оба они
понимают любовь как наслаждение. Правда, Берн различает
секс и любовь, но все дело в том, что в массовой культуре, особенно
американизированной, эти два понятия очень быстро сближ
аются. По сути, Э. Берн сводит любовь к сексу, это вполне
отвечает его естественно-научному, рациональному образу мышления.
"Секс,- пишет он,- матрица для всякого рода наиболее
живых взаимодействий: объятий и ссор, соблазнений и отступлений,
созидания и бед. Кроме того, это средство для счастья и
для работы, заменитель всякого рода лекарств и целитель многих
болезней. Он может служить забаве, удовольствию и экстазу.
Он связывает людей узами романтики, признательности и
любви. И он создает детей. Для человеческой жизни и человеческой
любви все это - то, что он объемлет и что является его
целями"^.
Сегодня, говоря о сексе, все чаще имеют в виду просто любовь.
Конечно, не платоническую, но и не чисто животную, а
обычную между мужчиной и женщиной (или между людьми одного
пола) и до брака и в браке. "Само слово "любовь",- пишет
Р. Шапинская,- часто переопределяется с точки зрения соци-
ально-экономической ценности ее аспектов. Так, секс приобрет
ает значение единицы обмена, которая может быть предложена
взамен устойчивого материального положения"^.
Отношение Н. Бердяева к любви-наслаждению вполне однозн
ачное - отрицательное. "Грязно и греховно,- пишет он,-
делать человека простым орудием своего естественного наслаждения,
но не путем слияния с высшей природой. Демонизм сладостр
астия, связанный с потерей личности и самомнением личности,
давит современное поколение, выявляется новой литературой
и искусством, и нельзя спастись от этой болезни старой мор
алью, аскетизмом или замалчиванием и игнорированием остроты
вопроса"^.
Это было сказано в самом начале века, но сегодня кажется
еще более актуальным. Но как быть в случае, если наслаждение
^Берн Э. Секс в человеческой любви.- М., 1990.- С. 37.
^Там же.- С. 21.
^Шапинская Р. Цит. соч.- С. 131.
^Бердяев Н.А. Цит. соч.- С. 43.
взаимно, если происходит, так сказать, обмен наслаждениями:
ты мне, а я тебе? Именно этот случай и имеет в виду Э. Берн,
говоря о нормальном сексе. Очевидно, для Н. Бердяева, если в
любви нет "слияния с высшей природой", т.е. одухотворения и
преображения, то нет и любви, будет ли она взаимной или односторонней.
Однако ведь миллионы или даже миллиарды людей
на земле, возможно, стремятся извлечь из любви именно наслаждение.
Или это не так? И что тогда представляет собой "сладостр
астие Афродиты небесной", о которой говорил Бердяев? Может
быть, чтобы разрешить эту проблему, стоит послушать еще
одну точку зрения.
МОРАЛЬНЫЕ ТЕОРИИ ЛЮБВИ
Маркиз де Сад призывает следовать природе любви, но к
тому же призывают и великие немецкие философы И. Кант и
Г. Фихте. "Порой,- замечает Кант,- мужчины, чтобы понравиться,
усваивают женские слабости, а женщины иногда (хотя
и гораздо реже) подражают мужским манерам, дабы внушить к
себе глубокое уважение, но то, что делают против природы,
делают всегда плохо"^. Но как же быть с платоновской концепцией
любви, это против природы или за? Как быть с широко
распространенной и в прошлые века, и сейчас верой, что любовь
- это наслаждение? На второй из этих вопросов Кант пыт
ается ответить в "Метафизике нравов". Обсуждая так назыв
аемые казуистические вопросы, он спрашивает, допустимо ли
совокупление только с целью наслаждения, а также почему
недопустимы похоть, сладострастие, распутство (вот бы перенести
Канта в наш терпимый век). В целом ответ звучит так:
все это недопустимо, поскольку не соответствует целям человеческой
природы, ведет к унижению и искажению человеческой
личности.
Спрашивается, подчинено ли применение способности половой любви
какому-нибудь ограничительному закону долга, как же половая любовь,
не ставя перед собой упомянутой цели, вправе применять половые свой-
ства только ради скотского наслаждения, не нарушая этим какого-либо долга
перед самим собой? В учении о праве доказывается, что человек не может
^Кант И. Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного //
Мир и Эрос.-М., 1991.- С. 123.
без особого ограничения по правовому договору пользоваться другим лицом
для такого наслаждения; поэтому два лица и берут на себя взаимные
обязательства. Но здесь вопрос в том, существует ли в отношении этого
наслаждения долг человека перед самим собой, нарушение которого есть
осквернение (не только унижение) человечества в его собственном лице...
Не противно ли цели природы и тем самым долгу перед самим собой со
стороны как мужчины, так и женщины стремиться употреблять свои половые
свойства во время, например, беременности, или стерильности женщины
(из-за возраста женщины или болезни), или когда у нее нет никакого
влечения?^
А вот ответ: Однако логическое доказательство недопустимости
упомянутого неестественного и даже просто нецелесообразного употребления
своих половых свойств как нарушения долга перед самим собой
не так легко дается. Основание доказательства заключается, конечно,
в том, что человек отказывается от своей личности (унижая ее),
когда употребляет себя лишь как средство для удовлетворения своих
животных инстинктов^.
Любопытно, что и Платон аргументирует возвышенную
любовь к прекрасным юношам, апеллируя к благу личности,
говоря о мужестве, общественной ценности, уме. Однако
вряд ли для Канта платоническая любовь соответствует
целям природы.
Еще более категоричен Готлиб Фихте.
Брачное состояние,- пишет он,- подлинный, требуемый природой
способ существования взрослого человека того и другого пола... Брак
есть союз двух лиц: одного мужчины и одной женщины. Женщина, отд
авшаяся полностью одному, не может отдаваться другому, ибо ее достоинство
зависит от того, чтобы она полностью принадлежала одному
этому Единственному. Мужчина, который должен стремиться к удовлетворению
стремлений и малейших желаний Единственной, чтобы сдел
ать ее счастливой, не может выполнять желаний еще и других, которые
не соединены с ним^.
Как же так! А адюльтер, а многоженство, распространенное
на Востоке, а миллионы взрослых мужчин и женщин, живущих
вне брака? Понять Фихте просто, если учесть, что он исходит
из моральных соображений. Для него любовь - моральное
дело, особенно со стороны женщины. Фихте убежден, что
женщина "вообще не может предаваться страсти, чтобы удовлетворить
собственное влечение", но так как должна покорять^К
ант И. Цит. соч.- С. 125-126.
^Там же.- С. 126.
^Фихте Г. Основоположения естественного права согласно принцип
ам наукоучения // Мир и Эрос.- М., 1991.- С. 136.
ся мужчине, любовь для нее становится желанием "удовлетворить
мужчину" не в силу телесного наслаждения, а следуя "нравственному
закону"^.
Хотя, - говорит Фихте, - женщина в любви становится средством,
она утверждает свое достоинство тем, что делает это добровольно, из благородного
своего естественного влечения, которое есть любовь... Любовь
есть тогда, когда приносят себя в жертву ради другого... У мужчины первон
ачально не любовь, а половое влечение; вообще любовь у него не первон
ачальное, а приобретенное, производное, развитое лишь благодаря связи
с любящей женщиной, и имеет совсем иную форму, как это мы глубже
увидим далее. Любовь, благороднейшее из всех природных влечений, врожден
а только у женщины; и только благодаря ей распространилась она
среди людей...^
И наконец: Первоначальные стремления человека эгоистичны: в браке
сама природа направляет его забыться в другом человеке, брачный союз
обоих полов - единственный способ облагородить человека, выводя
его из состояния природного. Не состоящее в браке лицо - человек лишь
наполовину^.
Так и хочется написать: Фихте против Платона. У Фихте
природа направляет мужчину "забыться" в женщине, женщину
в мужчине, а "единственный способ облагородить человека" -
брак. У Платона природа, скорее, указывает мужчине на
мужчину, а чтобы стать человеком, лучше избегать брачных отношений
и заниматься философией.
Позицию Фихте интересно сравнить с точкой зрения английского
писателя и философа Клайва С. Люиса. Он не отрицает
ни нравственных аспектов любви, ни телесных. Его девиз -
"Высшее не стоит без низшего. Растению нужны и корни и
солнечный свет"^. Вожделение, пишет он, "может входить во
влюбленность, может и не входить... Влюбленность вступает в
человека, словно завоеватель, и переделывает по-своему все
взятые земли. До земли полового влечения она доходит не сразу;
и переделывает ее (курсив наш.- В.Р.; запомним эту фра^Фихте
Г. Цит. соч.- С. 135.
^Там же.- С. 135.
^Там же.- С. 139. Сравни: "Любовь,- писал Людвиг Фейербах,-
сама по себе женственна по происхождению и по существу. Вера в любовь
божию есть вера в женское начало как божественную сущность...
В самом деле, любовь к женщине есть основание всеобщей любви. Кто
не любит женщины, не любит человека" (Фейербах Л. Сущность христи
анства // Мир и Эрос.- М., 1991.- С. 175).
^Льюис К.С. Любовь // Мир и Эрос.- М., 1991.- С. 200.
зу)... Вожделение без влюбленности стремится к соитию, влюбленность
- к самому человеку"^.
Лично мне эта позиция весьма симпатична, симпатична мне
и терпимость Льюиса и даже его юмор при обсуждении проблем
любви^.
Поистине, Господь [пошутил,] когда связал такое страшное, такое высокое чувство,
как влюбленность, с чисто телесным желанием, неизбежно и бестактно
проявляющим свою зависимость от еды, погоды, пищеварения. Влюбившись,
мы летаем; вожделение напоминает нам, что мы - воздушные шары
на привязи. Снова и снова убеждаемся мы, что человек двусоставен,
что он сродни и ангелу, и коту. Плохо, если мы не примем этой шутки. Поверьте,
Бог пошутил не только для того, чтобы придержать нас, но и для
того, чтобы дать нам ни с чем не сравнимую радость^.
Непонятно в концепции Льюиса лишь одно: как связаны
влюбленность и вожделение, наш ангел-хранитель и наш кот,
гуляющий сам по себе? Или наш ангел держит нашего кота на
коротком поводке или, наоборот, бежит вслед за своим любимым
котом?
Если же говорить совсем серьезно, то рассмотренный в этой
части материал привел нас к четырем основным проблемам. Перв
ая. Что в любви естественно, а что нет, кто более прав и почему -
Платон или Фихте? Вторая. Как в любви соотносятся стремление
к наслаждению и удовольствию и возвышенные чувства и цели
(например, стремление к совершенствованию, идеальным
отношениям, жертве другому, Богу и т.д.)? Третья. Какова связь
между половым влечением (желанием) и влюбленностью (любовью)?
И четвертая. Любовь и достойное человеческое бытие предпол
агают брак (семью) или нет? Для углубления последней проблемы
интересно взглянуть на эволюцию представлений о соотношении
любви и брака, имевшую место в XIX веке. Мне в силу
определенных интересов удобнее это сделать на материале русской
и западной литературы.
^Льюис К.С. Цит. соч.- С. 209.
^Вот пример терпимости Льюиса: "Я не считаю, что без влюбленности
соитие нечисто, низко, постыдно. Почти всех наших предков
женили родители, и они зачинали детей, повинуясь только животному
желанию. И ничего низкого тут не было, а были послушание,
честность и страх Божий. При самой же сильной, самой высокой
влюбленности соитие может означать жестокость, ложь, измену
мужу или другу, нарушение гостеприимства, горе для детей" (Там
же.- С. 208).
^Там же.- С. 210-211.
ЭВОЛЮЦИЯ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ О ЛЮБВИ И
БРАКЕ В ПОСЛЕДНИЕ ДВА СТОЛЕТИЯ
Не так давно я перечитал "Доктор Живаго" Б. Пастернака и
задумался. Надеюсь, все помнят, что в романе два основных женских
образа - Тони, жены доктора, и Ларисы. И вот что интересно:
образ Тони насквозь подозрительно положителен. Тоня
беззаветно и безнадежно любит мужа, она готова, уважая его
возвышенные чувства, даже отойти в сторону, уступить его Ларисе.
Ее судьба трагична. Обстоятельства революционного времени
заставляют ее вместе с семьей покинуть Россию, расстаться
с мужем. Отношение Живаго к Тоне - не любовь. Долг, совесть,
уважение, жалость - все что угодно, только не любовь. И
Тоня сама это понимает. А почему, спрашивается, не любить
Тоню? Если следовать рассудку, то стоит любить именно ее, так
ая она положительная. Но любит Живаго - страстно, глубоко,
непосредственно - Ларису. Лариса же, по ее же словам, "надломленн
ая, с трещиной на всю жизнь"; она в духовном порабощении
у Комаровского и уезжает с ним в трагическую для Жив
аго минуту. А между тем Ларисе посвящены лучшие страницы
романа, ее образ выписан нежнейшими красками, с огромным
чувством и тактом: это не земная женщина, а идеал, сама красот
а и любовь, как их понимал поэт, живущий в тревожную и
трагическую пору. Помните мысли о Ларе находящегося в плену
Живаго:
О, как он любил ее! Как она была хороша! Как раз так, как ему всегда
думалось и мечталось, как ему было надо! Но чем, какой стороной своей?
Чем-нибудь таким, что можно было назвать и выделить в разборе. О нет, о
нет! Но той бесподобно простой и стремительной линией, какою вся она
одним махом была обведена кругом сверху донизу Творцом, и в этом божественном
очертании сдана на руки его душе, как закутывают в плотно
накинутую простыню выкупанного ребенка.
Не менее глубоки и прекрасны ответные чувства Ларисы. Дар любви,
как всякий другой дар. Он может быть и велик, но без благословения он
не проявится. А нас точно научили целоваться на небе и потом детьми
послали жить в одно время, чтобы друг на друге проверить эту способность.
Какой-то венец совместимости, ни сторон, ни степеней, ни высокого,
ни низкого, равноценность всего существа, все доставляет радость, все
стало душою.
Впрочем, и здесь есть странность. Лариса начинает жизнь,
теряя невинность еще гимназисткой; она живет с Комаровским,
причем ей льстит, что годящийся ей в отцы красивый седеющий
мужчина, которому аплодируют в собраниях и о котором пишут
в газетах, тратит деньги и время на нее, зовет божеством, возит
в театры и на концерты и, что называется, "умственно развивает"
ее. Затем она находит силы уйти от Комаровского. Через
несколько лет стреляет в него... Наконец полная свобода. Ларис
а выходит замуж за Пашу. Она учится, работает, отправляется
на фронт, работает в госпитале. Встреча с Живаго. Лариса полюбил
а его, но они расстаются. Идет гражданская война. Ларис
а работает учительницей, помогает людям, многих спасает... И
вот снова встреча с Живаго. Они открываются друг другу. Их
совместная жизнь трагична (угроза ареста) и прекрасна. Но появляется
Комаровский и увозит Ларису - явно обманом, воспользов
авшись нависшей над Живаго опасностью и его растерянностью,
но все же с ее согласия.
Как же объяснить, почему Живаго любит Ларису и не любит
свою такую положительную жену Тоню и почему Лариса,
женщина прекрасной души, ясного ума, любя Живаго, снова
уходит к Комаровскому и даже какое-то время живет с ним?
Ну, может сказать читатель, дело житейское. За что мы не
любим женщину, всегда ясно, а вот почему любим - никогда
не понятно. Что же касается Ларисы, то ведь сам Живаго однажды
сказал ей, имея в виду Комаровского: "Так ли ты хорошо
всю себя знаешь? Человеческая, в особенности женская, природ
а так темна и противоречива. Каким-то уголком своего отвр
ащения ты, может быть, в большем подчинении у него, чем у
кого бы то ни было другого, кого ты любишь по доброй воле,
без принуждения".
И тем не менее вопросы остаются. Оппозицию Тоня - Ларис
а можно понять, вспомнив, как вообще решали вопрос о
семье и романтической любви многие писатели прошлого века.
Возьмем хотя бы "Евгения Онегина" или "Дубровского". Пушкин
считает: любовь - это одно, а брак и семья - другое.
Романтическая любовь, любовь-страсть, любовь-влечение, обожествление
любимого не совпадали с представлениями о супружеских
отношениях. За супружескими отношениями стояли
духовные и религиозные начала, а за романтической любовью -
порыв, творческий экстаз, гений, природа. Расхожее мнение о
несовместимости любви и брака, приобретшее особую популярность
в канун Нового времени, пишет Р. Шапинская, в эпоху
становления нового отношения к власти - легитимации, сформулиров
ано М. Монтенем: "Удачный брак, если он вообще существует,
отвергает любовь и все ей сопутствующее: он старается
возместить ее дружбой". Закон социальности переформу34
лирует христианскую формулу, заменяя духовные категории
(любовь, милосердие
...Закладка в соц.сетях
