Жанр: Электронное издание
Наш разум должен рассматриваться
как род причины, естественным следствием
которой является истина...
Дэвид Юм
Ненавидящего разум... называют мисологом.
Мисология обыкновенно возникает при отсутствии
научных знаний и непременно связанного с этим
своего рода тщеславия. Иногда же в ошибку мисологии
впадают и те, кто сначала с большим прилежанием
и успехом отдавались наукам, но в конце концов во всех
ее знаниях не нашли никакого удовлетворения.
Иммануил Кант
Человеческий разум - вот что разрушило все иллюзии;
но сам разум носит по этому поводу траур,
чтобы таким образом побудить нас утешить его.
Альфред де Мюссе
1
Разум и культура
Проклятие обычая и примера
"...мы никогда не должны поддаваться ничему, кроме
очевидных доказательств нашего разума"1.
Это утверждение суверенитета Разума представляет собой
настолько блестящую и краткую формулу рационализм
а, что большего было бы трудно желать. Рене Декарт
без сомнения является величайшим рационалистом в истории
человечества, хотя совершенно очевидно, что он
был человеком страдающим. Ибо приверженность Разуму
не приносит скорого и полного внутреннего успокоения,
если только вообще способна его дать. К счастью для нас,
Декарт излагал свои мысли в живой автобиографической
форме. И роль, которую Разум играл в его жизни, - возмутителя
спокойствия и одновременно утешителя - определен
а им с предельной ясностью: "...многие вещи, на
наш взгляд, весьма необычайные и смешные, общеприняты
и признаны другими великими народами"2.
Немного ниже он выражает эту мысль еще более определенно:
"...нельзя выдумать ничего столь оригинального
и маловероятного, что не было бы уже высказано кем-либо
из философов. ...я убедился во время путешествий, что
люди, имеющие чувства, противоположные нашим, отнюдь
не являются поэтому варварами или дикарями, но
некоторые из них наделены разумом в той же, что и мы, и
даже в большей мере; ...обычай и пример (курс. Э. Г.) для
нас более убедительны, чем какое-либо достоверное знание"3.
Другие народы придерживаются нелепых и смехотворных
обычаев. Но кто мы такие, чтобы в свою очередь самон
адеянно считать себя свободными от заблуждений?
Формулируя аргументы в пользу своего неприятия иллюзий,
Декарт, как и положено, оперирует терминами, соотносящимися
с видами культур, а не заблуждений отдельного
индивида. И беспокоит его не собственная подверженность
заблуждениям, а то, что мнения, разделяемые
всеми членами общества, и соответственно вплетенные и
в его образ жизни и поддерживаемые им, могут быть глубоко
неверными. Целые народы с жаром, а то и с яростью
и бешеным самодовольством защищают вопиющие нелепости.
А если это так, то можем ли мы доверять нашим
собственным коллективным убеждениям? Мы знаем, что
они глупцы. Но застрахованы ли от глупости мы сами?
Почему мы должны быть уверены, что свободны от ошибок?
Исходя из этого, Декарт принимает решение стать
скептиком в отношении любой истины, в которой "меня
убедил только пример и обычай (курс. Э. Г.)"4. Избавление
от заблуждений требует освобождения от культуры, от
"примера и обычая", как он это называет. Именно самодовольное,
самоуверенное накопление и принятие убеждений
вводит людей в заблуждение. Тогда как должен
быть иной, лучший путь.
Освобождение достигается очищением через сомнение:
то, что основано только на обычае и примере, подлежит
сомнению, а рациональное - приходит он к выводу -
нет. Культура и Разум - не одно и то же, и не Разум, а
культура вызывает подозрение. Поэтому сомнение и Разум
сообща должны очистить наши умы от того, что,
сформировавшись по воле случая, принадлежит исключительно
культуре.
Декарт отнюдь не претендует на роль реформатора как
такового, или реформатора в политике. Он заверяет нас,
что его намерения гораздо скромнее, во всяком случае,
так может показаться на первый взгляд: "Никогда мои на16
мерения не шли дальше попытки реформировать мое собственное
мышление и строить на фундаменте, который
принадлежит исключительно мне (курс. Э. Г.)"5.
Таким образом, рационализм Декарта глубоко индивиду
алистичен: он заявляет, что мир можно построить не
просто на рациональных основаниях, но целиком на своих
собственных. Только использование в качестве основ того,
что заложено в нас другими, ведет к заблуждениям. Рацион
альное же носит частный характер, и, вероятно, частное
также должно быть рациональным...
Итак, индивидуализм и рационализм тесно связаны:
коллективное и привычное не рациональны, а отказ от
неразумного и преодоление обычая - одно и то же. В позн
авательном отношении Декарт явно производит впеч
атление человека, который сделал себя сам. Он - Сэмуэль
Смайлз на пути познания. Заблуждение следует иск
ать в культуре, а культура - род систематического,
навязываемого общностью заблуждения. Неизбежность
ошибок в том, что они порождаются общностью и исторически
накапливаются. Общество и история вводят нас в
заблуждение, тогда как избегаем мы его с помощью следов
ания только индивидуальным намерениям и планам.
Истинное знание планомерно, то есть методично вырабатыв
ается индивидом, а не толпой. Казалось бы, полное
интеллектуальное самоудовлетворение вполне достижимо.
Хорошо, если бы это было так, ибо в этом наше спасение.
Декарт предлагает стремиться к этому несмотря ни на
что, полагая при этом, что уже проделал значительную
часть работы - достаточную для того, чтобы иметь право
представить ее публике. Тем не менее, он не хотел бы,
чтобы все без исключения тут же последовали его примеру:
"...моя работа мне нравится, и я показываю вам здесь
ее образец, "но" это отнюдь не значит, что я советую кому-нибудь
мне подражать"6.
Декартовский рационализм, устремленный к свободе
и бросающий вызов культуре, кроме того, что индивидуа17
листичен, является также классическим и буржуазным.
Эти его черты тоже взаимосвязаны. Классицизм заключается
в явном предпочтении тех построений, правовых систем,
мнений и так далее, которые осмысленно конструируются
отдельным человеком. Поскольку нечто должно
возникать в результате ясного, продуманного плана. Такие
творения предпочтительнее тех, которые вырастают
стихийно, без всякого замысла. Романтическая привязанность
к медленно вызревающему единству опыта, установлений,
структур, несущих в себе выдержанную мудрость,
старую, как само время, - не для него: "...старые
города... обычно скверно распланированы по сравнению
с теми правильными площадями, которые инженер по
своему усмотрению строит на равнине. ...народы... цивилизов
авшиеся лишь постепенно, создавали свои законы
лишь по мере того, как их вынуждали к тому беспокойств
а... у таких народов гражданский порядок не столь хорош,
как у тех, которые... соблюдали установления какого-либо
мудрого законодателя"7.
Исходя из подобных воззрений, он считает достойным
сожаления тот факт, что обычный процесс человеческого
взросления фактически вынуждает нас расти, подвергаясь
порче, которая является следствием роста. В силу чего
приходит к уверенности, что было бы намного лучше,
если бы нас формировал только разум: "...почти невозможно,
чтобы наши суждения были столь же безупречны
и столь же обоснованны, как это было бы, если бы с самого
нашего рождения мы правильно упражняли наш разум"8.
Детство, юность, зрелость - разновидности своего род
а первородного, искажающего личность греха. Последствием
же является порок мысли. Мы беззащитны перед
лицом обычая и примера, будучи еще плохо подготовлены
для противостояния им, поскольку в силу незрелости
не знаем ничего лучшего, - и они подавляют нас. Было
бы лучше, чтобы наши идеи возникали в результате воплощения
ясного и сознательного замысла, а вовсе не по
причине кульминации некоего стихийного процесса
взросления, как это обычно происходит.
Но еще лучше, когда мы готовы и способны к тому,
чтобы создать себя сами. Декарт (уже в начале своего жизненного
пути) близок именно к этому. Он реконструирует
себя или, по крайней мере, ту часть себя, о которой заботится
более всего, - свои идеи в отношении мира. Как
мирской человек он намерен родиться дважды, чтобы после
"второго рождения" стать автором самого себя, полностью
ответственным за то, что думает и знает. Новая
личность - рационалиста - будет произведена на свет не
верой, а сомнением.
Если бы только мы могли рождаться совершенными!
Быть продуктом бессознательного роста - значит быть
нечистым. Декарт бесконечно далек от романтизма, усматрив
ающего глубокую мудрость в неторопливом, бессозн
ательном взрослении и красоту в стихийных плодах постепенного
приспособления. Он страстно отрицает все
это, будучи от него более чем свободен. История есть осквернение.
В то же время Декарт глубоко буржуазен. Правила, которые
он устанавливает как для своего ума, так и для всей
своей личности и которые должны соблюдаться в ходе
осуществления любого проекта, в особенности любимого
им замысла когнитивного самотворения, выражают
саму сущность духа среднего класса. Взглянем на эти
правила применительно к радикальной реконструкции
личности. Более чем когда-либо здесь требуется отказ
аться от спешки, порывистости и тщательно избегать
любой предубежденности. С этой целью необходимо все
вопросы разделить на подвопросы и с максимальной методичностью
продвигаться от простого к сложному, постоянно
отдавая себе настолько полный и всеобъемлющий
мысленный отчет, "чтобы была уверенность в отсутствии
упущений"9. Подобно тому, как предприниматель
распоряжается имеющимися у него ресурсами, ведет расчеты
и записи в соответствии с финансовыми и правовы19
ми нормами - спокойно, аккуратно, осмотрительно, ничего
не упуская и за все отчитываясь. То есть, подвергая
весь ход работы, даже когда совершается одна операция,
тщательному анализу, основанному на ясных и внятных
критериях. Иными словами, Декарт является выдающимся
практиком и проповедником когнитивного индивиду
ализма собственника.
Индивидуализм, классицизм и буржуазный дух - все
это тесно связано. Классицизм, настаивающий на сознательном
замысле и ясных критериях, превосходно дополняет
буржуазное чувство порядка, так как строгая отчетность
невозможна без подобных критериев. Индивиду
ализм, прежде всего, проявляется в утверждении
самодостаточности и стремлении к свободе. Индивидуалист
не поместит свои убеждения в общий банк обычаев,
управление которым им не контролируется и на которое,
следовательно, нельзя по-настоящему положиться, поскольку
его (то есть управления) надежность не может
быть лично (индивидуально) проверена. (Должники всегд
а находятся под давлением, в силу чего им нельзя полностью
доверять, нельзя также доверять и находящимся в
плену какой-либо высокой идеи.) Коллективизм по определению
ведет к оппортунистическому компромиссу, его
приверженность неопределенным критериям исключает
строгую отчетность о затратах и прибыли. Даже восхваляя
"катехизис истинной религии", Декарт делает это таким
образом, что становится ясно: его достоинством является,
прежде всего, более упорядоченное и систематизированное
изложение божественной практики по сравнению с
любым другим уставом от имени Создателя. Совершенно
очевидно, что он расценивает его как чистое и ясное Откровение,
отличное от привычной для нас смеси общих
верований. Концентрация Откровения в одной точке и
завершение священной иерархии единственным авторитетным
венцом - вот что привлекает его в религии, в которой
он был рожден, а вовсе не ее традиционализм или
слияние в ходе истории с жизнью общества. Эта тенден20
ция к слиянию, которой со временем предстояло стать
чрезвычайно модным течением, была ему совершенно
чуждой.
Сражаясь с возникающими перед ним проблемами,
Декарт по-настоящему страдает. И, если верить Максу
Веберу, это тоже в традиции ранней буржуазности. Именно
внутренняя борьба, беспокойство и сомнение, согласно
Веберу, вынуждали ранних буржуа быть аккуратными,
систематичными и последовательными, то есть побуждали
их накапливать богатство с такой же настойчивостью и
изобретательностью, с какой Декарт стремился найти
формулировку истинного знания. По общему признанию,
Декарта мучило не столько то, что он может быть
проклят, сколько то, что он может ошибаться. Его страдания
были интеллектуальными, а не духовными. Однако
вряд ли сам Декарт ощущал эту разницу. Для подлинного
интеллектуала, превыше всего ставящего идеи и истину,
истинным проклятием является заблуждение. Другие потери
были для него несущественны. Жизнь Декарта до такой
степени была связана с жизнью ума, что заблуждение
представлялось ему не причиной проклятия, а самим проклятием.
Занимающий значительную часть его трудов спор с
Богом носит весьма специфический характер. Подобно
Иову, Рене Декарт стоял перед лицом проблемы зла. Но
его взгляд на эту проблему совершенно иной. Похоже, его
не так уж занимали ужасные несправедливости, что могут
случаться и случаются в Божьем мире. Он принимал участие
в одной из самых грязных и жестоких войн в истории
Европы, но, похоже, этот опыт не оставил следа в его душе.
Его мучает главным образом одна несправедливость,
или даже просто возможность ее: несправедливость пережив
ания заблуждения. Как мог Бог наделить нас способностью
мыслить и все же позволить нам ошибаться?
Можно ли жить с таким жестоким бременем? Возможность
этой несправедливости Декарт находил непереносимой,
будучи, очевидно, призванным снять с божества
столь ужасное подозрение. Единственное, что по-настоящему
занимало Декарта в мире, это мысль и погоня за истиной.
Если бы ему пришлось сочинять молитву Господу, в
ней, безусловно, содержалось бы заклинание: "и не введи
нас в заблуждение!".
Зло обитает именно в этой сфере - незаслуженного заблуждения,
- вот что Декарт в глубине души никогда не
мог простить Богу. Превратности судьбы и личные неудачи,
по-видимому, полагается сносить со стоической твердостью.
Но повреждение человеческого ума, явленное в
виде заблуждения, переносить стойко Декарт был неспособен.
Сама мысль, что заблуждение, может быть, и есть
наш жребий, была для него недопустима. Можно терпеть
незаслуженную нищету, но незаслуженную ошибку -
нельзя.
К счастью, он убеждает себя в том, что ему и не нужно
это выносить. Бог абсолютно неповинен в том, что Его
создания совершают интеллектуальные ошибки, поскольку
он предоставил им полную возможность избегать
заблуждений. И если они, тем не менее, впадают в них,
это их собственная вина, но никак не Его.
Но если не Бог виноват в том, что в мир привнесена
ошибка, то кто же тогда? "...основной причиной наших
заблуждений являются предубеждения нашего детства"10.
Вовлечение незрелого ума в дела этого мира - вот что порожд
ает множество ложных убеждений: "Тысячью и других
предубеждений омрачена наша душа с раннего детств
а"11.
Хотя формально Декарт рассматривает ошибку как
нечто индивидуальное, случающееся в ходе роста отдельного
ума, он отчетливо осознает, что образцы глобальных
заблуждений в разных обществах различны и вызваны к
жизни тем, что он называет обычаем и примером. Чтобы
не совершать ошибок, не следуй за толпой. Но большинство
из нас именно так и поступает. Получается, что наш
враг - социализация, включенность в культуру. Спасение
же - в индивидуальном пересмотре собственных
идей: "...нужно прежде всего освободиться от наших
предрассудков и подготовиться к тому, чтобы откинуть
все взгляды, принятые некогда нами на веру"12.
Линия противостояния теперь ясна: разум индивида -
против коллективной культуры. К истине можно приобщиться,
только выйдя за рамки предубеждений и накопленных
привычек, перекроив тем самым свой мир. Ее
можно обрести лишь с помощью гордого, независимого и
одинокого Разума. Мы ищем ее рационально и в одиночестве.
Какие же методы использует разум в этой жестокой
борьбе? Грубо говоря, он может опираться на внутреннее
принуждение. Если быть точным, - и этот нюанс исключительно
важен, - он может опираться на внутреннее
принуждение строго определенного вида. С помощью не
просто принуждения, а принуждения только очень специфического
свойства, ум получает возможность постичь
краеугольный камень истины и рациональности.
Декарт допускает, что мы легко можем себе представить,
что не существует ни Бога, ни неба, ни небесных
тел, ни нашего собственного тела. Все это вполне может
оказаться неотъемлемой частью наших привычных, инф
антильных и коллективных, предрассудков. Наличие
этих субстанций не выдерживает строгого испытания на
несомненность, которое он сам предложил в качестве
средства очищения от суеверий культуры.
Формулируя самый знаменитый тезис Нового времени,
чтобы выйти за рамки убеждений, порожденных простой
привычкой, Декарт допускает единственное утверждение
- о наличии мыслящего существа. Этот тезис гласит:
Я мыслю, следовательно, я существую. Только это утверждение,
эта истина выдерживает испытание, оставаясь непоколебимой:
"...нелепо (курс. Э. Г.) полагать несуществующим
то, что мыслит, в то время, пока оно мыслит"13.
Таким образом, непреодолимое внутреннее отвращение,
заставляющее отвергнуть определенную идею, или, в
позитивном плане, внутренняя необходимость, побужда23
ющая принять ее, - вот что освобождает Декарта от обидной
до горечи, фатальной, чреватой ошибками зависимости
от банальных привычек и примеров, от общества и
культуры. Только непреодолимое внутреннее принуждение
дает нам Архимедову точку опоры, позволяющую избеж
ать порабощения случайными и социально обусловленными
обычаями, освободиться от заблуждений путем
обретения собственной абсолютно чистой исходной позиции.
Таким образом, существует, по крайней мере, одн
а идея, способная сама по себе заставить нас руководствов
аться ею согласно принципу будь что будет, независимо
от любых воздействий, которые могут оказать на нас
всевозможные исторические и культурные обстоятельств
а. Никакое, даже самое усердное промывание мозгов с
помощью культуры не может повлиять на этот светлый
остров самодостаточной уверенности. То есть, в конечном
итоге, избавление от условных привычек и примеров
оказывается достижимым.
Но, заметим, претендовать на благородную роль освободителя
человеческого ума от заблуждения может только
самое совершенное, ни в коем случае не закоснелое, внутреннее
принуждение. Или, другими словами, только чист
ая необходимость. То есть, возвышенным освободительным
качеством обладает только такое внутреннее
принуждение, которое способно подвинуть на продуциров
ание ясных и отчетливых идей. Это не просто принуждение,
но светлое и определенное, оно является разумным,
заслуживает доверия и освобождает.
Наиболее важный момент анализа условий человеческого
бытия у Декарта заключается в следующем: чтобы
воспользоваться разумом и избавиться от культуры, следует,
преодолевая все заблуждения, ею порождаемые,
внимательно следить за внутренними принуждениями
особого рода. Необходимо следовать им и никаким другим.
Декартовскому варианту либеральной философии
хорошо бы подошел девиз избирательное принуждение.
Только этот, самый совершенный вид внутреннего при24
нуждения способен избавить нас от зла. Но такое принуждение
возникает только после того, как мы выполнили
его, Декарта, по сути своей буржуазные, "правила для
руководства ума" - неторопливость размышления над зад
аваемыми самому себе вопросами, их определенная последов
ательность, анализ и проверка.
Содержащийся в знаменитом принципе Декарта "я
мыслю, следовательно, существую" подспудный призыв к
самостоятельному мышлению представляет собой превосходный,
яркий пример именно такого принуждения -
посредством-ясных-идей. Не случайно он утверждал, что
ни один человек не может не согласиться с таким принуждением.
Это образец действительно разумного, полноценного
внутреннего принуждения. Оно существует в
совершенно особой атмосфере непреодолимости и потому
задает одновременно стандарт, прецедент и исходный
пункт. Такие, и только такие, истины достойны того, чтобы
нами руководить.
Основной принцип Декарта показывает также, почему
внутреннее принуждение так неотразимо и убедительно:
потому что каждая из его составляющих сама по себе ясн
а и отчетлива. Это позволяет Декарту (или он полагает,
что позволяет) сделать общий вывод о связи ясности и
убедительности. И дает ему возможность заключить, что
все такие ясные и отчетливые идеи одинаково верны и надежны,
даже если какая-либо из них обладает этими качеств
ами в большей степени, тем или иным образом обосновыв
ая и утверждая саму себя. Тем самым создается прецедент,
показывающий, что когнитивная надежность
является достижимой.
В то же время само существование мыслящей личности
остается, скорее, чем-то особенным. Оно одно было
принудительным с самого начала, даже до того, как обобщение,
основанное на его признании, было сформулиров
ано и принято. Оно сделало данное обобщение возможным;
кроме того, оно являло собой светлый, сияющий
образец и распространяло свою легитимность на все
идеи, способные следовать ему или превзойти его. В некотором
смысле это было безупречное понятие, не тронутое
мирской порчей.
Из существования мыслящей личности Декарт выводит
(посредством, правда, весьма сомнительной процедуры,
которая его удовлетворяет, а нас не касается) существов
ание Бога; и далее, исходя из посылки о добродетели
Бога, неспособного быть обманщиком, он, в свою очередь,
заключает, что ясные и отчетливые идеи не могут
вводить нас в заблуждение. Таким образом, божество, существов
ание которого было доказано путем оперирования
ясными и отчетливыми идеями, любезно отвечает услугой
на услугу, наделяя их всех качеством подлинности и надежности.
Тем самым одновременно решается проблема зла, явленного
в форме, вызывающей наибольшее беспокойство
Декарта: каким образом возможно заблуждение в мире,
подвластном милостивому Богу? Ответ: Бог дал нам
ясные и отчетливые идеи. Если бы мы следовали им, то
были бы избавлены от ошибок. Не Его вина, что мы следуем
культуре, обычаю и примеру - и впадаем в заблуждение.
Когнитивный мир Декарта - это своего рода двуединая
монархия; трудно сказать, кто в ней верховный правитель
- светлый разум или божество. Поддерживая авторитет
друг друга, они правят совместно, поскольку единоличное
правление невозможно. Чтобы обосновать собственную
реальность, Божество нуждается в ясных и отчетливых
идеях, поскольку сам факт существования Бога устанавлив
ается исключительно путем построения ясных и отчетливых
идей. Но и сами они нуждаются в божестве -
для расширения изначально небольшого плацдарма разум
а, поскольку только таким образом можно удостоверить
истинность всех ясных и отчетливых идей.
Только одна ясная и отчетливая идея - идея существов
ания мыслящего (сознающего) себя существа - устанавлив
ается автономно, без какой-либо посторонней помо26
щи, даже божественной. Существование этого существа и
его идеи Бога устанавливают затем существование божеств
а, которое в свою очередь подтверждает достоверность
всех других ясных идей. И тогда, наконец, для мира становится
доступно достоверное знание, и следующие истинным
путем разума получают возможность избегать ошибок.
Детальный разбор решения Декартом этой проблемы в
настоящий момент представляет только исторический
интерес, и мы не будем на нем сосредотачиваться. На сегодняшний
день исключительно важной является, прежде
всего, сформулированная Декартом общая характеристик
а условий человеческого бытия. Находясь под властью
ложных идей, порожденных обычаем и внушенных соци-
альным окружением в ходе воспитания, человек оказывается
в беспомощном положении, выбраться из которого
ему очень трудно. Но он должен это сделать! Как? Путем
внимательного отношения к своим внутренним принуждениям.
Но не ко всем: этого заслуживают только те из
них, которые соответствуют высочайшим образцам ясности
и логической неопровержимости.
Надо сказать, что и Само божество, подтверждающее
достоверность этих принуждений, в высшей степени буржу
азно. Удостоверяя что-либо, оно действует весьма осторожно
и избирательно, отказывая в этом всем темным,
импульсивным, неясным внутренним принуждениям.
Это вовсе не то божество, которое являет себя по ходу
транса или в результате некоего мистического или оргиастического
разрушения умозрительного порядка. Оно не
поощряет в своих приверженцах эмоциональных излишеств
и, конечно, не имеет намерения являть им себя путем
откровения, видя в этом некое неподобающее снисхождение.
Подобные формы общения Оно оставляет другим,
надо полагать, неподлинным верованиям или
сектам. Хотя на самом деле это божество вряд ли далеко
ушло от тех, которые предпочитают такие, как бы размытые,
каналы связи с человеком.
Согласно Декарту, божество определенно не одобряет
в качестве форм доступа к Нему ни детской непосредственности,
ни эмоциональной непринужденности. К тому,
что позже получило название романтизма, это божество
питает столь же великое отвращение, как и сам Декарт.
Не имеет оно ничего общего и с бурными эмоциями и нарочитой
невоздержанностью как способами достижения
озарения. Не прощает оно и истерии, в особенности искусственно
вызванной. Оно санкционирует внутренние
принуждения только тогда, когда они правильны, ясны,
отчетливы, систематичны - короче, подчинены Разуму.
Это Бог порядка, умеренности и разума.
Понятно, что в ходе своего исследования Декарт обязыв
ает себя держаться тех внутренних добродетелей, которые
поощряет божество в отношении Своих созданий.
Ибо до тех пор, пока эти правила выполняются при принятии
решения, каким внутренним принуждениям подчиняться,
а какими пренебрегать, заблуждения не появятся.
Следовательно, божество не несет ответственности
за ошибку человека, и возможность познания дарована
всем, прилагающим для этого соответствующие личные
усилия. Все это наводит на мысль, что Декарт - пелагианец*.
Так решается Декартом проблема зла, существующая
для него в весьма специфичном варианте - как проблема
заблуждения. В этом зак
...Закладка в соц.сетях
