Жанр: Электронное издание
Durkheim3
...кумент, подтверждающий обладание
символической
собственностью и дающий право на получение прибылей от ее признания. Теперь еще
раз нужно
порвать с маргиналистическим субъективизмом, ведь символический порядок не
устанавливается
по образцу рыночной стоимости или через простое механическое сложение
индивидуальных
порядков. С одной стороны, при выработке объективной классификации и иерархии
ценностей,
предписываемых индивидам или группам, все суждения имеют разный вес; обладатели
большого
символического капитала - nobiles. т. е. этимологически, тот кто известен и
признан, способны
навязать свою шкалу цен, наиболее благоприятную для их собственной продукции.
Это
происходит, в частности, потому, что на деле в нашем обществе они обладают
квазимонополией
на институции, официально устанавливающие, как, например, образовательная
система, и
обеспечивающие определенные ранги. С другой стороны, символический капитал может
быть
официально санкционирован, гарантирован и установлен юридически в результате
официальной
номинации. Официальная номинация, т. е. акт, по которому кому-либо присуждается
определенное право или звание, как социально признанная квалификация есть одно
из наиболее
типичных проявлений монополии легитимного символического насилия, которая
принадлежит
государству или его официальным представителям. Тип диплома, например, является
универсально признанным и гарантированным видом символического капитала,
действующим на
любом рынке. В качестве официального определения некой официальной идентичности,
диплом
как бы освобождает своего обладателя от символической борьбы всех против всех,
предписывая
ему общепринятую перспективу.
Государство, производящее официальную классификацию, является в определенном
смысле
высшим судом, на который ссылается Кафка в "Процессе", когда Блок говорит
адвокату, который
считает себя "крупным адвокатом": "Конечно, каждый может называть себя
"крупным", если ему
это заблагорассудится, но в данном случае судебная терминология установлена
твердо". Для
науки не может быть выбора между релятивизмом и абсолютизмом: истина социального
мира
поставлена на карту в этой борьбе между агентами, имеющими неравные возможности
для
достижения совершенного, т. е. самоконтролируемого видения. Легализация
символического
капитала придает перспективе абсолютную и универсальную ценность, позволяющую
вырваться,
таким образом, из относительности, которая, по определению, свойственна любой
точке зрения
как взгляду с какой-то отдельной точки социального пространства.
Существует официальная точка зрения, которая есть точка зрения официальных лиц,
выражающаяся в официальных высказываниях. Такие высказывания, как показал Аарон
Сикурель,
выполняют три функции: во-первых, функцию диагностики, т. е. акт узнавания,
которое получает
признание и которое достаточно часто направлено на подтверждение, что некая
персона или вещь
существует и что она существует универсальным, возможным для любого Человека, и,
следовательно, объективным образом. Как хорошо показал Кафка, это почти
божественная речь,
определяющая для каждого его идентичность. Во-вторых, функцию администрирования,
когда при
помощи директив, приказов, предписаний и т. д. людям указывается, что они могут
делать, будучи
тем, что они есть. В-третьих, с помощью официальных отчетов, полицейских
рапортов и т. п.
сообщается о том, что люди сделали в действительности. В каждом случае
предписывается некая
точка зрения, точка зрения институции, в частности, через вопросники, бланки,
формуляры и др.
Эта точка зрения установлена, как легитимная, т. е. как такая, которую должны
признавать все, по
крайней мере в границах данного определенного общества. Уполномоченное лицо
государства -
носитель здравого смысла, поэтому официальные номинации и дипломы об образовании
стремятся получить универсальную ценность на всех рынках.
Наиболее типичный результат действия "государственного интереса" - эффект
кодификации,
применяемой при таких достаточно простых операциях, как вручение удостоверения
(диплома
эксперта, доктора, юриста и т. д.), подтверждающего, что некто уполномочен
высказывать точку
зрения, признаваемую более высокой по отношению к частным точкам зрения. В форме
справки о
болезни, свидетельства о неспособности или о способности такие точки зрения дают
общепризнанные права владельцу документа. Государство выступает как центральный
банк,
обеспечивающий все удостоверения. Рассуждая в терминах, используемых Лейбницем
по поводу
Бога, можно сказать о государстве, что оно суть "геометрическое место точек
пересечения любых
перспектив". Именно поэтому можно обобщить знаменитую формулу Вебера и увидеть в
Государстве держателя монополии на легитимное символическое насилие, точнее,
арбитра, но
очень могущественного, в борьбе за эту монополию.
Однако в борьбе за производство и навязывание легитимного видения социального
мира
держатели бюрократического авторитета никогда не получают абсолютной монополии,
даже когда
добавляют авторитет науки (как, например, экономисты на службе у государства) к
бюрократическому авторитету. В действительности, в обществе всегда есть конфликт
между
символическими властями, стремящимися внедрить свое видение легитимных делений,
т. е.
конструировать группы. Символическая власть в этом смысле есть власть
worldmaking.
Worldmaking - конструирование мира, заключается, по Нелсону Гудмену, в том,
чтобы "делить и
объединять, часто одним и тем же действием", производить декомпозицию, анализ и
композицию,
синтез, что часто совершается одним наклеиванием ярлыка. Социальные
классификации,
оперирующие главным образом (как, например, в архаических обществах) бинарными
противопоставлениями: мужской-женский, высокий-низкий, сильный-слабый и т, п.,
организуют
восприятие социального мира и при определенных условиях реально могут
организовать сам этот
мир.
Соответственно, теперь мы можем рассмотреть, при каких условиях символическая
власть
способна стать конститутивной властью. Будем брать этот термин, как Дьюи,
одновременно в
философском и политическом смыслах, т. е. как власть сохранять или
трансформировать
объективные основы для объединений и разделений, браков и разводов, ассоциаций и
диссоциаций, действующие в социальном мире; как власть сохранять или
трансформировать
имеющиеся классификации в отношении рода, наций, регионов, возраста и
социального статуса,
- и все это при помощи слов, используемых для обозначения или описания
индивидов, групп или
институций.
Чтобы изменить мир, нужно изменить способы, по которым он формируется, т. е.
видение мира и
практические операции, посредством которых конструируются и воспроизводятся
группы.
Символическая власть, чьей образцовой формой служит власть образовывать группы
(либо уже
сложившиеся группы, которые нужно заставить признать, либо группы, которые еще
нужно
формировать, как марксистский пролетариат), базируется на двух условиях. Вопервых,
как всякий
вид перформативного (производительного) дискурса, символическая власть должна
быть
основана на обладании символическим капиталом. Власть внедрять в чужой ум старое
или новое
видение социального деления зависит от социального авторитета, завоеванного в
предшествующей борьбе. Символический капитал - это доверие, это власть,
предоставленная
тем, кто получил достаточно признания, чтобы быть в состоянии внушать признание.
Таким
образом, власть конституирования, власть формирования новой группы с помощью
мобилизации,
или формирования ее "по доверенности", говоря от ее имени, являясь ее
официальным
выразителем, может быть получена лишь в результате длительного процесса
институционализации, в итоге которого учреждается доверенное лицо, получающее от
группы
власть формировать группу.
Во-вторых, символическая эффективность зависит от степени, в которой
предлагаемый взгляд
основан на реальности. Очевидно, что конструирование групп не может быть
конструированием из
ничего (ex nihw). Оно может быть тем более успешным, чем в большей степени
базируется на
реальности, т. е., как я уже говорил, на объективных связях между людьми,
которых предстоит
объединить. Эффект теории тем сильнее, чем теория более адекватна. Символическая
власть
есть власть творить вещи при помощи слов. И только тогда, когда описание верно,
адекватно
вещам, оно создает вещи. В этом смысле символическая власть есть власть
утверждения или
проявления, возможность утвердить или проявить то, что уже существует. Значит ли
это, что она
ничего не делает? В самом деле, как созвездие у Гудмена, которое начинает
существовать лишь
тогда, когда найдено и описано в качестве созвездия, также и группа, класс, род,
регион, нация
начинают существовать дня тех, кто туда входит, и для всех остальных лишь тогда,
когда они
отличаются по какому-либо основанию от других групп, т. е. узнаны и признаны.
Таким образом, я надеюсь, можно лучше понять смысл борьбы за существование или
несуществование классов. Борьба классификаций есть фундаментальное измерение
классовой
борьбы. Власть навязывать определенное видение деления или делать видимыми,
эксплицитными имплицитные социальные деления, является прежде всего политической
властью,
т. е. властью создавать группы и манипулировать объективной структурой общества.
Как и с
созвездиями, созидательная власть описывать, называть, производить на свет в
учрежденном,
конституированном состоянии, т. е. в качестве corporate body - сформировавшегося
корпуса, в
качестве corporatio, как говорили средневековые юристы канонического права,
изученные
Канторовичем, то, что до сих пор существовало лишь как colleclio personamm
plurium - собрание
многих лиц, серия, получившаяся от чистого сложения индивидов, обычным образом
рядоположенных.
Теперь, если мы еще помним о главной проблеме, которую я пытаюсь раскрыть
сегодня, а именно,
как можно делать вещи, т. е. группы, с помощью слов, нам нужно ответить на
последний вопрос -
о мистерии министерства, mysterium minislerium, как любили говорить юристы
канонического
права: "Каким образом официальный представитель группы оказывается наделенным
всей
полнотой власти действовать и говорить от имени группы, которую он создал по
магии призывов,
лозунгов, приказов и самим своим существованием как олицетворение группы?" Так
же, как
правитель в архаических обществах, Rex , который, согласно Бенвенисту, наделен
regere fines и
regere sacra, и властью прокладывать и указывать границы между группами и, тем
самым,
создавать их как таковые, профсоюзные или партийные руководители, функционеры
или эксперты,
наделенные государственным авторитетом, являются в равной степени
персонификациями
социальной фантастики, которую они произвели на свет, в недрах и посредством
самого своего
существования, и чью власть они получают взамен этого.
Официальный представитель группы является ее субститутом, который существует
только через
это делегирование, в его лице группа действует и говорит. Юристы канонического
права говорили:
"Status (позиция) есть magisti..tиs (должностное лицо, занимающее ее)"; или, как
говорил Людовик
XI 'Государство - это я"; или еще у Робеспьера: "Народ - это я". Класс (народ,
нация или любая
другая социальная действительность, нефиксируемая другим образом) существует,
если
существуют люди, которые могут сказать, что они и есть этот класс, благодаря
тому, что они
говорят публично, официально, со своего места, и что они признаны как
уполномоченные на это
людьми, каковые признаются тем самым членами класса, народа, нации или другой
социальной
действительности, которую реалистическое конструирование мира может изобрести и
внедрить.
Я надеюсь, что смог убедить вас, в рамках, обусловленных моими лингвистическими
способностями, что сложность коренится в самой социальной реальности, а не в
немного
декадентском желании сказать, что это сложно. "Простое, - как говорил Башляр, -
есть всегда
упрощенное", И он показал, что наука никогда не развилась бы, если бы не
сомневалась в простых
вещах. Подобное сомнение особенно необходимо, как мне кажется, в социальных
науках,
поскольку, по всем приведенным мной причинам, мы слишком охотно стремимся
удовлетворяться
очевидным, которое нам поставляет наш обыденный опыт и знакомство с научными
теориями.
Э. Гидденс
ЭЛЕМЕНТЫ ТЕОРИИ СТРУКТУРАЦИИ
Для пояснения основных понятий теории структуризации удобно начать с
разногласий,
существующих, с одной стороны, между функционализмом (включая теорию систем) и
структурализмом, а с другой, между герменевтикой и различными формами
"интерпретативной"
социологии. Функционализм и структурализм - направления, имеющие, несмотря на
очевидные
различия, некоторое сходство. Оба они исходят из натуралистических позиций и
склонны к
объективизму. Функционалистская мысль, начиная с Конта, опиралась на биологию
как науку,
наиболее приемлемую и качестве модели для социальных наук. Биология указала
способ
концептуализации структуры, функционирования социальных систем и анализа
процессов
эволюции через механизмы адаптации. Структуралистская мысль (что особенно
проявилось в
работах Леви-Стросса) отрицала идею эволюции и биологические аналогии. И
гомологичность
социальных и естественных наук здесь - прежде всего когнитивного плана,
поскольку
предполагается, что в каждой из них выражаются сходные черты общей структуры
сознания. И
структурализм, и функционализм особо подчеркивают преобладание социального
целого над его
индивидуальными частями (т.е. составляющими его актерами, социальными
субъектами).
В герменевтических традициях социальные и естественные науки считаются
радикально
различными. Герменевтика стала пристанищем того "гуманизма", против которого
настойчиво
протестовали структуралисты. В герменевтической мысли, в том виде, в каком она
представлена
Дильтеем, разрыв между субъектом и социальным объектом максимален.
Субъективность - это
изначальный центр опыта культуры и истории, и в качестве такового служит основой
социальных
или гуманитарных наук. За пределами субъективного опыта, и чуждый ему, находится
материальный мир, управляемый безличностными отношениями причины и следствия. В
то время
как для школ и направлений, которые тяготеют к натурализму, субъективность
представляла
собой некую загадку или даже остаточное явление, для герменевтики скрытым
является как раз
мир природы, который, в отличие от человеческой деятельности, можно понять
только со стороны.
В интерпретативной социологии приоритет в объяснении человеческого поведения
отдается
действию и значению: структурные концепции не особенно развиты, как и тема
принуждения в
целом. Для структурализма и функционализма, наоборот, структура (в различных
смыслах, в
зависимости от концепции) имеет приоритет над действием и акцентируются именно
принуждающие качества структур.
Обычно считается, что различия между этими направлениями мысли в вопросе о
социальных
науках имеют эпистемологический характер, но в действительности здесь важны
также и
онтологические аспекты. Проблема заключается в том, как должны быть определены
концепции
действия, значения и субъективности и как их можно соотнести с понятиями
структуры и
принуждения. Если интерпретативная социология основана, так сказать, на
империализме
субъекта, то функционализм и структурализм предполагает империализм социальных
объектов
(все, в том числе социальные субъекты, становится социальным объектом - примеч.
пер.) Одна
из принципиальных целей теории структурации - в том, чтобы положить конец этим
имперским
попыткам. Предметом социальных наук, в соответствии с теорией структурации,
является не опыт
индивидуального актера и не существование какой-либо формы социетальной
тотальности, а
социальные практики, упорядоченные в пространстве и во времени. Социальная
деятельность,
подобно некоторым самовоспроизводящимся элементам природы, является
повторяющейся. Это
означает, что она не создается социальными актерами, а лишь постоянно
воспроизводится ими,
причем теми самыми средствами, которыми они реализуют себя как актеры. В своей
деятельности
и посредством этой деятельности агенты воспроизводят условия, которые делают ее
возможной.
Однако тип сознательности (knowledglability), проявляющийся в природе в форме
закодированных
программ, далек от познавательных навыков социальных агентов. Именно для
концептуализации
человеческой познавательной способности и включения ее в действие я собираюсь
использовать
достижения интерпретативной социологии. Герменевтическая точка зрения
принимается в теории
структурации в той степени, в которой признается, что для описания человеческой
деятельности
необходима осведомленность о тех формах жизни, в которых реализуется данная
деятельность.
Именно такая специфически рефлексивная форма познавательной способности
социальных
агентов наиболее глубоко задействована в повторяющемся упорядочении социальных
практик.
Преемственность {continuity) практик предполагает рефлексивность: рефлексивность
же в свою
очередь возможна только благодаря преемственности практик, что делает их
"одинаковыми" во
времени и в пространстве. "Рефлексивность", таким образом, должна пониматься не
просто как
"самосознание", но как мониторинг (отслеживание) течения социальной жизни. Быть
человеком
означает быть целеустремленным агентом, у которого есть свои причины действовать
так, а не
иначе, и который способен осознать эти причины дискурсивно (включая и случаи
сознательного их
искажения). Но с такими терминами, как "цель" или "интенция" (намерение),
"причина", "мотив" и
так далее, надо обращаться осторожно, поскольку их использование в философской
литературе
часто ассоциируется с герменевтическим волюнтаризмом и поскольку они вырывают
человеческое
действие из его пространственно-временного контекста. Человеческое действие, как
и познание,
происходит как "duree" (продолжительности, ходу - примеч. пер.), постоянный
поток поведения.
Целенаправленное действие не определяется набором или совокупностью отдельных
намерений,
причин и мотивов. Полезнее говорить о рефлексивности, основанной на мониторинге
действия,
присутствующей у самих социальных субъектов и ожидаемой ими от других.
Рефлексивный
мониторинг действия зависит от рационализации, понимаемой здесь скорее как
процесс, чем
состояние, и является внутренней, присущей агентам способностью. Онтология
пространства и
времени (бытие во времени и в пространстве - примеч. пер.), конституирующая
социальные
практики, является основой концепции структурации, которая исходит из
временности и, таким
образом, в каком-то смысле из "истории".
Такой подход только отчасти может опираться на аналитическую философию действия,
т. е. на
типичное описание "действия" современными, в основном англо-американскими,
исследователями. "Действие" не является набором "актов": "акты" конституируются
лишь
дискурсивно, в момент внимания к duree проживаемого опыта. Нельзя рассматривать
.действие" и
в отрыве от тела, от его связей с окружающим миром и внутренней согласованности
действующей
личности. То, что я называю стратификационной моделью действующей личности,
подразумевает рассмотрение рефлексивного мониторинга, рационализации и мотивации
действия
как устойчивой системы процессов. Рационализация действия, относящаяся к
"интенциональности" как процессу, является, как и остальные два уровня, рутинной
характеристикой само собой разумеющегося (taken-for-granted) поведения. В
обстоятельствах
взаимодействия - в столкновениях и эпизодах - рефлексивный мониторинг действия
обычно,
опять же рутинно, включает мониторинг среды такого взаимодействия. Как будет
показано ниже,
это явление составляет основу включения действия в пространственно-временные
отношения
того, что я буду называть соприсутствием. Рационализация действия, во всем
многообразии
обстоятельств взаимодействия, - это принцип, по которому обобщенная
"компетентность"
актеров оценивается другими. Должно быть ясно, однако, что тенденция некоторых
философов
отождествлять причины с "нормативными обязательствами" не может быть принята:
такие
обязательства охватывают лишь часть рационализации действия. Не отдав себе в
этом отчета,
мы не в состоянии понять, что нормы фигурируют как "фактические" границы
социальной жизни, с
которыми возможны самые разнообразные манипуляции. Одна из таких возможностей,
хотя и
несколько поверхностная, понятна из простого соображения, что причины,
дискурсивно
выдвигаемые актерами для объяснения своих действий, могут отличаться от
рационализации
действия, в действительности присущей их поведению.
Это обстоятельство явилось источником проблем для философов и наблюдателей
социальных
явлений, поскольку трудно быть уверенным в том, что люди не скрывают причин, по
которым они
действуют, от внешнего наблюдателя. Но это не столь уж важно в сравнении с
обширными
"теневыми областями", существующими между двумя уровнями процессов,
недоступных дискурсивному сознанию актеров. Многое со "склада знаний", по
выражению Щюца, и
что я предпочел бы называть взаимным знанием, вплетено во взаимодействия и
недоступно
непосредственному осознанию актеров. Большинство таких знаний носит практический
характер и
заключается в способности "продолжать" (to ..go on") рутину социальной жизни.
Граница между
дискурсивным и практическим сознанием подвижна и проницаема, как в опыте
индивидуального
агента, так и в смысле сравнения актеров в различных контекстах социальной
деятельности.
Между ними нет такого барьера, как между бессознательным и дискурсивным
сознанием.
Бессознательное включает в себя те формы познания и импульсы, которые либо
совершенно
вытеснены из сознания, подавлены, либо присутствуют в сознании в искаженном
виде.
Бессознательные мотивационные компоненты действия, как полагают теоретики
психоанализа,
имеют свою собственную внутреннюю иерархию - иерархию, которая выражает
"глубины"
истории жизни индивидуального актера. Сказанное не означает, что я некритически
принимаю
ключевые теоремы Фрейда. Необходимо остерегаться двух возможных форм
редукционизма,
спровоцированных его работами. Одна приводит к редуцированной концепции
институтов, и,
находя основания институтов в бессознательном, оказывается не в состоянии
предоставить
достаточное поле для действия социальных сил. Второй формой является
редуцированная теория
сознания, в которой делается попытка показать, как много в социальной жизни
объясняется
подземными течениями за пределами осознания актеров, а уровень контроля, который
агенты, как
правило, способны рефлексивно поддерживать в своем поведении, оценивается
неадекватно.
АГЕНТ, УЧАСТИЕ (AGENCY)
...Рефлексивный мониторинг деятельности - это постоянная черта повседневного
действия,
охватывающая поведение не только самого индивида, но и других. Это значит,
актеры не только
сознательно отслеживают ход своей деятельности и ожидают, что и другие поступают
аналогично,
но что они также рутинно отслеживают физические и социальные контексты, в
которых находятся.
Под рационализацией действия я подразумеваю способность индивидов рутинно и без
особой
суеты поддерживать постоянное "теоретическое понимание" оснований своей
деятельности. Как я
уже упоминал, такое понимание не должно отождествляться ни с дискурсивным
приданием
смысла определенным моментам поведения, ни со способностью дискурсивно
обозначить эти
резоны. Тем не менее компетентные агенты ожидают от других - и это является
основным
критерием компетентности в повседневном поведении, - что актеры обычно в
состоянии
объяснить, что они делают, если их спросить об этом. Вопросы относительно
намерений и причин,
которые часто ставятся философами, как правило, задаются простыми актерами либо
когда какойто
фрагмент поведения представляется особенно загадочным, либо в случае промаха
или
пошатнувшейся компетенции, которые на самом деле могут быть и намеренными. Так,
мы обычно
не спрашиваем человека, почему он или она занимаются деятельностью,
конвенциональной для
культуры или группы, членом которой является этот индивид. Также мы не требуем
объяснений,
если случаются промахи, за которые агент, вероятней всего, не несет
ответственности, такие как
неловкие движения или оговорки. Но если Фрейд прав, то эти движения должны иметь
основания,
хотя последние исключительно редко осознаются виновниками или свидетелями
ошибок.
Я отделяю рефлексивный мониторинг и рационализацию действия от его мотивации.
Если
причины относятся к основаниям действия, то мотивы относятся к желаниям, которые
к нему
побуждают. Мотивация не связана напрямую с протеканием действия, как
рефлексивный
мониторинг и рационализация. Мотивация относится скорее к потенциалу действия, а
не к
способу, которым оно систематически осуществляется агентами. Мотивы имеют прямое
отношение к действию только при относительно необычных обстоятельствах, в
ситуациях, в
которых так или иначе порывают с рутиной. По большей части мотивы порождают
общие планы
или программы - "проекты", в терминологии Щюца, в рамках которых задается линия
поведения.
Большинство же повседневных действий напрямую не мотивировано.
Если компетентные актеры почти всегда могут говорить о причинах и намерениях, то
это не
обязательно так в отношении мотивов действий. Бессознательная мотивация -
значимая черта
человеческого поведения, хотя позднее я укажу на ряд оговорок, которые
необходимо сделать
относительно Фрейдовской интерпретации природы бессознательного. Центральное
понятие
теории структурации - практическое сознание. Именно к этой характеристике агента
или субъекта
структурализм был особенно слеп. Но то же самое можно сказать и о других
направлениях
объективистской мысли. В рамках социологической традиции только в феноменологии
и
этнометодологии мы находим детальную и тонкую трактовку природы практического
сознания.
Действительно, именно данные школы мысли вместе с лингвистической философией
выявили
слабости ортодоксальных социологических теорий в этом отношении. Я не считаю
границу между
дискурсивным и практ
...Закладка в соц.сетях
