Жанр: Электронное издание
Durkheim3
...и других важных результатов этих
исследований заняло бы несколько сотен страниц, как это произошло в моей
"Динамике". Целый
ряд ритмов с двумя, тремя, четырьмя и большим числом фаз, периодических и не
периодических,
коротких и продолжительных, в узких и широких, простых и сложных социокультурных
процессах
выявили и проанализировали: в искусстве -У. М. Ф. Петри, О. Г. Кроуфорд, П.
Лигети, Г.
Вёльфлин, Ф. Мантре, Дж. Петерсен, Е. Уэкслер, У. Пиндер, П. Сорокин и многие
другие; в
философии - К. Джоел, П. Сорокин и другие; в экономических процессах - большая
группа
экономистов, начиная с М. Туган-Барановского и кончая Уэсли Митчелом и Джозефом
Шумпетером; в политических процессах-О. Лоренц; в культурных образцах-А. Л.
Кребер; в
жизни-истории функционирования обширных социокультурных систем и суперсистем -
Л. Вебер,
Альфред Вебер, Освальд Шпенглер, Арнольд Дж. Тойнби, Сорокин и многие другие.
Линейная
последовательность стадий, или фаз, социокультурного процесса во времени тоже
получала
более надежную основу благодаря изучению ритма и последовательности фаз. Оставив
охоту за
какими-то странными и сомнительными последовательностями стадий линейного
процесса,
проходящего через всю человеческую историю, которой занимались в XIX веке, и
сосредоточившись на изучении повторяющихся процессов, исследователи XX века
смогли
показать существование многих ритмов с определенной повторяющейся временной
последовательностью фаз. Наконец, эти работы значительно расширили наши познания
в области
периодичности и длительности разнообразных социокультурных процессов.
Итак, социология и все общественные науки XX века нашли изучение ритмов, циклов,
темпов и
периодичностей более продуктивным, дающим более богатые и определенные
результаты, чем
поиски извечных исторических путей развития, которыми они занимались в XIX веке.
Не остается
сомнений, что ритмы и повторяющиеся процессы будут изучаться еще тщательнее,
усерднее,
интенсивнее в последующие десятилетия и, по всей вероятности, на этом пути
общественные
науки ждут гораздо большие достижения, чем в XIX веке.
Таковы вкратце основные изменения в изучении "что" социальной динамики,
происшедшие в
социокультурной мысли XX века в сравнении с XIX.
Новое в изучении "почему" социокультурного изменения.
Параллельно с обрисованным выше сдвигом в рассмотрении "что" социокультурного
изменения
ряд изменений произошел и в изучении "почему" и "как", его причин и механизмов.
Опять-таки
данные изменения не представляют собой нечто абсолютно новое, совершенно
неизвестное
социологии и общественным наукам XIX века. Они скорее явились результатом
смещения
основного исследовательского интереса и смены господствующей модели мышления,
дальнейшим прояснением того, что было недостаточно ясно в XIX столетии, и более
отчетливой
дифференциацией того, что было тогда недостаточно дифференцировано.
Во-первых, сегодня придается больше веса социокультурным переменным как факторам
социокультурного изменения. Несмотря на то что теории, в которых подчеркивается
важная роль
географического, биологического и психологического факторов в социокультурном
изменении,
продолжают развиваться, они вряд ли добавили что-либо к тому, что уже было
сказано ими в
прошлом веке. Основные достижения и основной взгляд принадлежат социологическим
теориям,
которые рассмотрели различные социальные и культурные факторы как главные
движущие силы
социокультурного изменения. Тщательные исследования изменения числа самоубийств
и
преступлений, экономических колебаний, войн и революций, смены политических
режимов, стилей
в изобразительном искусстве или динамики обширных культурных и социальных систем
со
всевозрастающей надежностью подтверждают догадку о том, что основные факторы
этих
изменений находятся в самих социокультурных явлениях и тех социокультурных
условиях, в
которых они происходят и функционируют. Оказывается, что внешние по отношению к
ним
географические и биологические силы являются второстепенными факторами,
способными
облегчить движение социокультурной системы или подорвать и даже сокрушить ее,
но, как
правило, не определяющими ее нормальное развитие, взлеты и падения, основные
качественные
и количественные изменения в ее жизни-истории. Направление факторного анализа
получило
свое естественное завершение в ряде систематических теорий имманентного
социокультурного изменения, согласно которым каждая социокультурная система
несет в себе
семена своего собственного изменения и гибели. Таким образом, в нашем столетии
возродились и
развиваются старые теории имманентного изменения Платона и Аристотеля, Полибия и
Вико,
Гегеля и Маркса, Момзена и Конта, которыми гак или иначе пренебрегали в прошлом
веке.
С развитием этих теорий в социологической мысли нашего века произошло второе
изменение,
состоявшее в придании все большего значения и особой роли имманентным, или
внутренним,
силам каждой данной социокультурной системы в ее жизнедеятельности и в придании
меньшего
веса и лишении особого значения факторов, внешних по отношению к данной
социокультурной
системе. Господствующим направлением факторного анализа социального изменения в
XIX веке
было объяснение изменения каждого данного социокультурного явления - будь то
семья или
деловое сообщество, литература или музыка, наука или право, философия или
религия -
посредством изучения внешних по отношению к данному явлению факторов
(географических,
биологических и других социокультурных условий, внешних по отношению к данной
социокультурной системе). В XX веке ученые все чаще обращаются к основаниям
главных
изменений в функционировании данной социокультурной системы во всей совокупности
ее
собственных актуальных и потенциальных свойств и ее связях с другими
социокультурными
явлениями. Все внешние силы (географические, биологические и социокультурные), с
которыми
система непосредственно не связана, должны рассматриваться, как правило, лишь
как
второстепенные факторы, подрывающие либо облегчающие (а иногда даже
уничтожающие)
реализацию потенций системы.
Третьим изменением в области "почему" социокультурного развития стали
возрастание внимания
к роли отдельных факторов (переменных) в отдельных социокультурных изменениях,
особенно
к роли социокультурных факторов, и большая точность в их изучении. В XX веке
социология не
открыла ни одного нового фактора социокультурных изменений, неизвестного
социологии
прошлого века. Но, изучая причинные связи, социология XX века гораздо точнее
определила эти
факторы - географические, биологические и особенно социокультурные, весьма
неопределенно
именовавшиеся ранее экономическими, религиозными, идеологическими, юридическими
и т.д. В
интересах точности эти широкие и довольно неопределенные факторы были разложены
на
множество более определенных и четких "независимых переменных" и гораздо более
тщательно
изучены в их причинных связях с рядом более частных "зависимых социокультурных
переменных".
Разложив всеобъемлющий и неопределенный "экономический фактор" марксизма на
такие
переменные, как экспорт, импорт, цена товаров, уровень заработной платы и
доходов, структура
расходов, индекс деловой активности и т.д., и исследовав связи каждой из этих
переменных с
особыми формами преступлений, психических расстройств, самоубийств или сменой
политических
идеологий, социология XX века дала нам более определенное знание о связях между
этими
переменными, чем социология прошлого века. Таким же образом социология нашего
века
поступила и с другими предельно широкими факторами.
Возросшая точность факторного анализа явилась также результатом накопления в
социологии и
общественных науках XX столетия богатого фактического материала. Поскольку
идеалом науки
была "социология, нацеленная на факт", ею был накоплен более обширный
систематизированный
фактический материал, столь необходимый для выдвижения и проверки любой гипотезы
о
причинной связи. Этот более обширный и более качественный фактический материал
позволил
социологии и общественным наукам XX века надежно проверять обоснованность
причинных
гипотез. В результате часть прежних теорий причин социокультурного изменения
была признана
ложной, другие объяснения пришлось уточнить и ограничить, а некоторые оказались
даже более
обоснованными, чем это казалось раньше. Этому возросшему стремлению к точности и
надежности теорий "почему" социокультурных изменений мы обязаны значительными
достижениями современной социологии, но в нем же коренится и один из ее самых
больших
грехов - принесение приблизительной действительности в жертву обманчивой
точности.
Главным изменением в социологии и общественных науках XX века стали, однако,
нарастание
разногласий и раскол на два противоборствующих направления в изучении каузальнофакторных
проблем "почему" социокультурного изменения. В менее явной, скрытой
форме это
противоречие существовало уже в XIX веке. В XX веке оно углубилось, расширилось
и переросло
в открытый конфликт. Первый подход состоит в некритическом применении методов и
принципов
причинно-функционального анализа в том виде, в каком они утвердились в
естественных, физикохимических
науках. Второй подход заключается в специфически социокультурном
понимании
причинности, существенно отличающемся от сформулированного в естествознании,
разработанном для изучения особой природы социокультурных явлений, причинных и
функциональных связей между ними как в статическом, так и в динамическом
аспекте. Сторонники
"естественнонаучной модели причинности" в области социокультурных явлений
считают, что эти
явления по своей структуре подобны, даже идентичны физико-химическим и
биологическим
явлениям; следовательно, такие плодотворные в своей области методы и принципы
причинного
анализа естественных наук будут вполне адекватными и для причинного анализа -
как
статического, так и динамического аспекта социокультурных явлений.
В соответствии с этими посылками сторонники "естественнонаучной причинности в
общественных
явлениях" в XX веке, во-первых, стремились к тому, чтобы выбираемые ими факторы,
или
"переменные" (изменения), были "объективными, поведенческими, операциональными"
- чем-то
материальным и осязаемым.
Во-вторых, их образ действий был "механическим и атомистическим" в том смысле,
что они брали
за переменную любой "транссубъективный" фактор, независимо от того, является ли
он
неотъемлемой частью какого-либо реального единства или изолированным явлением.
Начиная с
причин преступлений или "счастья в браке" и кончая более масштабными явлениями,
факторный
анализ такого типа пытается перебрать по одному длинные или короткие ряды
возможных
факторов (например, для супружеского согласия или счастья: телосложение, цвет
кожи,
экономическое положение, вероисповедание, профессия, доход, климат, раса,
национальность,
etc.,) и оценить, причем количественно, их относительную значимость для
исследуемого явления,
приписывая каждому из факторов строго определенный "индекс влияния". Эта
процедура
повторяется при выявлении любых причинных связей.
В-третьих, опять же в полном соответствии с этими предпосылками для упорядочения
и
"обработки" данных заимствуются разнообразные принципы естественных наук: физики
и
механики (от теории относительности Эйнштейна до современных теорий физики
микрочастиц),
принципы химии и геометрии, биологии и математики (современные течения
"социальной физики",
"социальной энергетики", "геометрической и топологической социологии",
квазиматематические
теории социального изменения и причинности, социометрические,
"рефлексологические",
"эндокринологические", "психоаналитические", "биологические" и другие
социологические теории
причинности и изменения).
В-четвертых, некоторые энтузиасты особенно усердно стараются применить "точный
количественный метод" причинного анализа в форме различных псевдоматематических
процедур
и сложных статистических операций, твердо уверовав в возможность достижения
истины
посредством сложных механических операций, предписываемых их псевдоматематикой и
псевдостатистикой.
В результате приверженности к этой якобы "естественнонаучной причинности"
теоретические и
конкретные исследования социокультурных явлений и факторный анализ XX века
создали обилие
"исследований", переполненных цифрами, диаграммами, показателями, сложными
формулами -
очень точными и "научными" на вид - простых и сложных причин существования и
изменения
любых социокультурных явлений, которые им приходилось изучать. Несмотря на
шумные
заявления и претензии сторонников этого направления, реальные результаты их
весьма
энергичных усилий разочаровывают. При тщательном рассмотрении их утверждения и
посылки
оказываются разновидностью грубейшей материалистической метафизики,
непоследовательной и
внутренне противоречивой, искажением методов и принципов естественных наук,
логики и
математики. А действительные результаты, полученные посредством этих "точных на
вид" формул
и операций, как правило, оказываются либо тщательной разработкой очевидного,
либо
формулами, обманчивыми в своей точности и противоречащими друг другу: с высокими
показателями у одною и того же фактора в одной серии исследований и низкими к
следующей, с
высокими положительными коэффициентами корреляции между какими-либо переменными
в
одних работах и низкими или отрицательными коэффициентами между теми же
переменными в
других.
Логико-математическая несостоятельность большинства этих предпосылок вместе с
фактической
бесплодностью достигнутых результатов вызвала значительное и растущее
противодействие этой
праздной игре в "естественнонаучную причинность" в общественных явлениях со
стороны других
социологов и обществоведов. Следуя традиции великих мыслителей прошлого, таких,
как Платон
и Аристотель, и некоторых выдающихся ученых XIX века, таких, как сам Конт, Г.
Риккерт, В.
Дильтей и другие, они представили целый ряд ясных и убедительных доводов против
этой "игры".
Во-первых, они констатируют, что каждая зрелая естественная наука имеет
специфические
принципы, методы и методики анализа причинных связей, соответствующие природе
исследуемых
явлений. Принципы, методы и методики чисто математических наук отличны от
физических или
биологических, методы и методики биологии отличаются от методов физики или
химии; даже в
рамках одной науки принципы, методы и методики физики микромира не те же самые,
что в
физике макромира. Поэтому, возражают они, неправомерно утверждать, что
существуют какие-то
общие "естественнонаучные принципы, методы и методики", и тем более некритически
применять
их к изучению социокультурной причинности.
Во-вторых, они указывают на коренные различия в природе и структуре
социокультурных и
физических, биологических явлений, следовательно, изучение социокультурной
причинности
требует набора принципов, методов и методик, отличных от тех, которые
применяются в физике
или биологии, и соответствующих характеру причинных связей в социокультурном
мире.
В-третьих, они утверждают, что, имея в виду "нематериальный" компонент этих
явлений,
невозможно безусловно оперировать "объективными", "материальными",
"поведенческими",
"операциональными" переменными, взятыми атомистически и механически, так как
каждая
социокультурная переменная (включая религиозные, экономические, юридические,
этические,
эстетические, политические и другие, которыми оперируют "социологиестественники")
"объективно" воплощается во множестве "материальных носителей", различающихся
химически,
физически, биологически, перцептивно, материально, и ни одна из этих переменных
не ограничена
в своих материальных проявлениях каким-либо одним классом материальных явлений.
Поэтому
никому, даже "социологам-естественникам", непозволительно рассматривать какойлибо
"объективный" материальный объект или неизменное проявление какого-либо из этих
факторов,
классов или групп социокультурных явлений; любая такая попытка, где бы и когда
бы она ни
предпринималась, оборачивается самыми грубыми ошибками.
Четвертое возражение состоит в том, что атомистическое изучение любого
социокультурного
фактора в его взаимосвязи с другими переменными невозможно, так как один и тот
же
социокультурный фактор (А) может совершенно по-разному относиться к переменной
(В) в
зависимости от того, являются ли (А) и (В) частями одной социокультурной системы
(unity) или
изолированными явлениями (congeries), дан ли фактор (А) в данной социокультурной
констелляции или же в другой, например, фактор принадлежности к одной расе (А)
оказывает
ощутимое влияние на выбор партнера в браке (В) в обществе, где придается большое
значение
общности или различию рас партнеров, и небольшое (если вообще оказывает) влияние
на тот же
выбор (В) в обществе, где общности или различию рас партнеров придается
небольшое значение
или вообще не придается никакого значения; объективно одно и то же действие,
скажем А дает В
тысячу долларов, может иметь десятки социокультурных значений-от выплаты долга
или
зарплаты до пожертвования или взятки. Подобно этому причинная связь данного
действия с
другими действиями А и В и с другими социокультурными явлениями находится в
диапазоне от
теснейшей причинной связи до нулевой, от связей с С и Д или М и до связей с
десятками других
социокультурных переменных.
В-пятых, следует признать, что причинные связи в социокультурных явлениях вообще
совершенно
отличны от связей в атомистичных несистемных совокупностях, агрегатах
(congeries). В силу этих
и многих других причин вряд ли можно говорить, что между социокультурными
явлениями
существуют чисто причинные связи, такие, как в физических, химических и даже
биологических
явлениях. Скорее в этой области мы находим большей частью связи по значению и
типологические связи (Sinn-Ordnung, Sinn-Zusammenhaenge, Verstenhende и
идеально-типические
взаимосвязи В. Дильтея, Г. Риккерта, Макса Вебера, Т. Литта, Г. Гайгера и других
представителей
школы Дильтея- Макса Вебера) или взаимосвязи "динамической групповой оценки"
(dynamic
group assessment) (Макайвер), или то, что я называю значаще-причинными связями.
Вряд ли
возможно изучать эти специфические связи, механически применяя к ним
догматические правила
статистических методов, методы индукции или любые другие правила и методы той
или иной
естественной науки. Точность результатов таких исследований обманчива.
Необходимы иной
подход, иные методики, учитывающие "значащую составляющую" социокультурных
явлений
(отсутствующую в физико-биологическом мире), так как эта составляющая играет
ведущую и
решающую роль и является "ключом" как к простейшим, так и к сложнейшим системам
значащепричинных,
статистических и динамических связей в социокультурном мире.
Ряд социологов и обществоведов, рассуждая таким образом, на протяжении последних
20 лет
пытаются создать систематическую теорию социокультурной причинности. Некоторые
из них
попытались применить эту теорию к конкретному анализу социокультурных систем -
как широких,
так и узких, не избегая даже предсказаний, касающихся дальнейшего развития этих
малых и
крупномасштабных социокультурных процессов.
Несмотря на то что эти теории специфической социокультурной причинности в
настоящий момент
весьма приблизительны и далеки от завершения, их развитие в ближайшее
десятилетие обещает
поставить причинный анализ в общественных науках на гораздо более твердое
основание, чем то,
которым он обладал до сих пор. А с улучшением инструмента исследований мы вправе
ожидать и
более значительных и плодотворных результатов, чем прежде.
Таковы вкратце основные различия в изучении социальной динамики в XIX и в XX
столетиях.
П. Бурдьё
СОЦИАЛЬНОЕ ПРОСТРАНСТВО И СИМВОЛИЧЕСКАЯ ВЛАСТЬ
Принимая во внимание ограниченность одной лекции, мне хотелось бы попробовать
изложить
теоретические принципы, положенные в основание исследования, чьи результаты
представлены в
книге "Различение", и показать возможные теоретические приложения, которые с
большой
вероятностью могут ускользнуть от читателя, особенно в другой стране, из-за
расхождений в
культурных традициях. Если бы мне нужно было охарактеризовать мою работу в двух
словах, т. е.,
как это часто делается теперь, наклеить на нее этикетку, я говорил бы
оcontructivist structuralism
или о structuralist constructivism взяв при этом слово структурализм в смысле,
сильно
отличающемся от того, который ему придает соссюровская или левистроссовская
традиция. С
помощью структурализма я хочу сказать, что в самом социальном мире, а не только
в символике,
языке, мифах и т. п. существуют объективные структуры, независимые от сознания и
воли агентов,
способные направлять или подавлять их практики или представления. С помощью
конструктивизма я хочу показать, что существует социальный генезис, с одной
стороны, схем
восприятия, мышления и действия, которые являются составными частями того, что я
называю
габитусом, а с другой стороны, - социальных структур и, в частности, того, что я
называю полями
или группами, и что обычно называют социальными классами.
Я считаю, что здесь данное уточнение особенно необходимо: действительно, из-за
превратности
переводов знают, например, "Воспроизводство" ("La Reproduction"), а это приводит
к тому - и
некоторые комментаторы делают это, не колеблясь, - что меня определяют в
структуралисты, в
то время как совершенно не знакомы с более ранними моими работами (настолько
ранними, что
они предшествуют даже появлению типично "конструктивистских" работ на эту же
тему), которые,
несомненно, заставили бы воспринимать меня как "конструктивиста". Так, в книге,
называющейся
"Педагогическое отношение и коммуникация" ("Rapport pedagogique et
communication"), мы
показываем, как строится социальное отношение понимания в и через непонимание,
или несмотря
на непонимание; как преподаватели и студенты приходят к согласию через
некоторого рода
негласные переговоры, подспудно направляемые заботой о минимизации издержек и
риска, чтобы
получить минимальную определенность ситуации коммуникации. В другом исследовании
-
"Категории профессорского понимания" ( "Les categories de I'enlendement
professoral") - мы
пытаемся проанализировать генезис и функционирование категорий восприятия и
оценивания, с
помощью которых преподаватели строят образ своих учеников, оценивают их
развитость, их
ценность и с помощью практик кооптации, направляемых теми же категориями,
формируют саму
группу своих коллег и преподавательский корпус. Теперь, после этого отступления,
я возвращаюсь
к сути дела.
В самом общем виде социальная наука - антропология, социология или история -
колеблется
между двумя с виду несовместимыми точками зрения: объективизмом и субъективизмом
или, если
угодно, между физикализмом и психологизмом (который может принимать различные
окраски:
феноменологические, семиологические и т.п.). С одной стороны, согласно старой
дюркгеймовской
максиме она [социальная наука] может "рассматривать социальные факты как вещи" и
устраняться, таким образом, от всего, чему те обязаны своим существованием в
качестве
объектов познания (или незнания) в социальном бытии. С другой стороны, она может
сводить
социальный мир к представлениям о нем, конструируемым самими агентами; задача
социальной
науки заключается в таком случае в производстве "мнения о мнениях" (account of
the accounts),
производимых социальными субъектами.
Эти две социальные позиции редко выражаются и тем более применяются в научной
практике
столь радикальным и столь контрастным образом. Можно видеть, что Дюркгейм
(вместе с
Марксом) наиболее последовательно изложил объективистскую позицию: " Мы считаем
плодотворной идею, что социальная жизнь должна раскрываться не через концепцию
того, кто в
ней принимает участие, а через глубинные причины, которые ускользают от
сознания". Но, будучи
хорошим кантианцем, он не отрицал, что понять эту реальность можно, лишь
применяя к ней
логические инструменты. Соответственно, объективистский физикализм сочетается
часто с
позитивистской склонностью понимать классификации как "операционное" деление или
как
механическую регистрацию "объективных" разрывов и непрерывностей (например, в
распределениях). А наиболее чистые выражения субъективистского видения можно
найти,
конечно, у Шюца и этнометодологов. Так, Шюц двигается в точно противоположном
направлении
от Дюркгейма: "Наблюдаемое поле social scientist, научная реальность, имеет
специфические
смысл и структуру соответствия для живущих, действующих и мыслящих в ней
человеческих
существ. Путем серии построений здравого смысла они предварительно отобрали и
проинтерпретировали этот мир, которыйими воспринимается как реальность
повседневной жизни.
И именно эти мысленные объекты определяют их поведение, мотивируя его. Мысленные
объекты,
сконструированные обществоведом для того чтобы понять социальную реальность,
должны
базироваться на мысленных объектах, сконструированных здравой мыслью людей,
живущих своей
обыденной жизнью в своем социальном мире. Таким образом, конструкции социальных
наук
являются, так сказать, конструкциями второго порядка, конструкциями конструкций,
созданных
актерами на социальной сцене". Противопоставление полное: в одном случае научное
познание
получается лишь через разрыв с первичными представлениями, называемыми
"допонятийными" у
Дюркгейма и "идеологическими" у Маркса, который происходит по бессознательным
причинам. Во
втором случае социальное познание неотрывно от обыденного познания, .поскольку
оно есть не
что иное, как "построение построений".
Если я немного тяжеловесно привел эту оппозицию как пример одной из наиболее
пагубных из тех
"пар концептов" (paired concepts), которыми кишат социальные науки, как нам это
показали Ричард
Бендикс и Беннет Бергер, то потому, что самое постоянное и, на мой взгляд, самое
важное для
работы мое желание - преодолеть ее. Рискуя показаться очень непонятным, попробую
дать в
одной фразе резюме всего изложения, которое я вам предлагаю сегодня. С одной
стороны,
объективные структуры, которые констру
...Закладка в соц.сетях
