Жанр: Электронное издание
8
...войны и кровожадные режимы
Гитлера и Сталина. Сегодня встает вопрос, не уничтожит
ли себя человечество, вместо того чтобы объединиться
в мировое общество. А если даже и не уничтожит,
разделение на племена с их ненавистью и узостью, кажется,
явно привлекает его сильнее, нежели разумный
порядок. Но в более глубоком смысле Кант все-таки
прав. Он не страдал отсутствием самокритичности и
вовсе не хотел сказать, что история должна идти так, а
не иначе. Он лишь задавался вопросом, что может произойти,
если допустить, что люди стремятся найти больше
жизненных шансов в неизвестном мире. Гражданские
права, гражданский статус, гражданское общество -
важные шаги на пути, обусловленном такой постановкой
вопроса. Это достижения цивилизации, всегда находя254
щиеся под угрозой, везде несовершенные, но по крайней
мере возможные, раз кое-где они все-таки были и есть.
Однако достижения эти неудовлетворительны, даже извр
ащены, до тех пор пока сочетаются с исключением
иных. Низший класс, третий мир, угнетение меньшинств,
война против иных, инакомыслящих, инородных - все
это нарушает принцип гражданского общества даже там,
где этот принцип защищается. Моральные требования
свободы, как она понимается в данном очерке, не только
абсолютны, но и универсальны. Следовательно, реальной
свободы для кого бы то ни было не существует, пока
нет свободы для всех. Возможно, мы утратили оптимизм
Просвещения, но требования его и в наши дни остаются
в силе, как двести лет назад.
Встает практический вопрос - как можем мы приблизиться
к необходимой цели. Гетерогенное национальное
государство пока представляет собой самые надежные
рамки, найденные для гражданского общества. Но и
ему не чужд процесс исключения. Стало быть, его нужно
преодолеть. Как?
Три пути, которыми нам следует идти, не слишком
оригинальны, зато важны. Кант говорит о "всеобщем
правовом гражданском обществе". Право - правовое госуд
арство - самый драгоценный элемент либерального
национального государства. Вопрос в том, как развить
его за пределы этих границ, притом в качестве права в
полном смысле данного понятия, а не беззубого так назыв
аемого международного права, остающегося покорным
слугой политических интересов. Пока мало попыток
такого рода. То здесь, то там, как, например, в Европей-
ском сообществе, возникают начатки наднационального
права. Европейская конвенция по правам человека, в
меньшей степени - хельсинкские акты и Устав ООН
способствуют зарождению навыков квази-правового поведения,
но не больше. Существует ли нормативная сила
де-факто - еще вопрос; вероятно, при каждом судье
должен быть палач, т.е. инстанция, налагающая санкции.
Тем не менее, каждый шаг в направлении создания
эффективного международного права следует приветствов
ать.
Второй путь ведет через международные организации.
Их нельзя недооценивать: выше я уже говорил о
роли мирового порядка в эпоху тридцати славных лет.
255
Однако при этом пришлось и показать, как быстро расп
ался послевоенный порядок, когда держава-гарант отвернул
ась от него. Большинству международных организ
аций присущи две слабости. Это организации для ясной
погоды, и их мгновенно отталкивают в сторону, как
только дело принимает серьезный оборот. (Даже Европейское
сообщество перед лицом политических событий
мирового значения в 1989, 1990, 1991 гг. - восточноевропейской
революции, воссоединения Германии, войны в
Персидском заливе, югославского конфликта, распада
Советского Союза - оказалось вопиюще несостоятельным.)
К тому же международные организации, если они
действуют, представляют собой организации обеспечения
- и это их вторая слабость. Они действенны, когда
речь идет о расширении палитры обеспечения, главным
образом экономического, но останавливаются перед вопрос
ами прав. Вот так и получается, что Всемирный
банк и Международный валютный фонд обогащают дикт
аторов, вместо того чтобы реализовывать гражданские
права. В самое последнее время в этом плане заметны
небольшие изменения. И они важны. Международные
организации - важные ориентиры для будущего мирового
правительства. Однако для ближайшего будущего
они имеют значение в той мере, в какой становятся организ
ациями прав (например, сочетают экономическую помощь
с требованием прав человека).
Третий путь вновь приводит нас к гражданскому обществу
и в особенности к частным организациям. Как политическ
ая демократия и рыночная экономика в национ
альных рамках не могут быть прочными без гражданского
общества, так и мечтать о мировом правительстве
или хотя бы международном праве, повисших в безвоздушном
пространстве, нелепо. (Одна из величайших слабостей
Европейского сообщества заключается в отсутствии
европейского гражданского общества.) Вакуум заполняют
негосударственные ассоциации. По счастью,
среди них уже много таких, которые не знают границ,
как, например, "Врачи без границ", Фонд Форда, междун
ародные научные объединения и экономические группы,
организации типа "Статьи XIX", борющейся против
цензуры, и "Международной амнистии", города-побратимы
и спортивные организации... То, что этот список
легко можно продолжить, - добрый знак, указывающий
на возможность мирового гражданского общества.
Но только на возможность. Проект этот чрезвычайно
хрупок. Не все читают Канта, хуже того - многие и не
хотят его читать. Они предпочитают Руссо и Гегеля, а
главным образом - более мелких авторов и демагогов,
привязывающих к ним идею тотального обеспечения.
Проект мирового гражданского общества на исходе
XX века призван в первую очередь напомнить о ценностях,
которые нужно защищать. Тот, кто хочет создать
"всеобщее правовое гражданское общество", оказывается,
едва побежден политический тоталитаризм, перед вызов
ами тоталитаризма фундаменталистского (в ложном
смысле "национального", "религиозного"). Либералам
вновь приходится держать оборону. Но их дело стоит
того, чтобы за него бороться, как в своей стране, так и
во всем мире.
О стратегических изменениях
В конец книги так и просятся какие-нибудь зажигательные
слова, но я намерен устоять перед этим искушением.
Сравнительно легко было бы нарисовать картину
прекрасного завтрашнего дня; труднее ответить на вопрос,
как перейти в него из сегодняшнего. Тем основательнее
следует тому, кто не желает утопии, а значит, и
революции, заняться определением пути и направления.
Что касается последнего, в данной главе были даны коек
акие указания: в ней частью описано настроение, или,
лучше сказать, позиция, с которой либерал должен отпр
авляться в дорогу, а частью названы и конкретные
вехи, на которые ему следует обратить внимание. Остается
еще методический вопрос. Мы описали альтернативу
утопии - какова же альтернатива революции? Как
приступить к выполнению задач, стоящих на повестке
дня либералов?
Примеры отвечают на подобные вопросы убедительнее,
чем общие принципы. Я уже говорил как-то о пантеоне
героев или, точнее, примеров для подражания, возводимом
мною по ходу дела в данном очерке. Не все его
обитатели непосредственно положили начало стратегическим
изменениям - о Канте этого не скажешь, да и о
Поппере тоже, - но компания все равно остается внушительн
ая. Это люди думающие, люди духа, как можно
было бы сказать. (Кстати, все они мужчины; мне и сегодня
не приходит в голову ни одна женщина, удовлетворяющ
ая нижеследующим критериям.) Все они имели
практический политический опыт, но недолгий: у большинств
а не больше года. Министра Вильгельма фон Гумбольдт
а помнят за то, что он сделал вовсе не в те месяцы,
когда исполнял обязанности министра (например,
основал Берлинский университет), а министра иностранных
дел Алексиса де Токвиля почти вообще не помнят.
Макс Вебер с трудом стал кандидатом в члены Веймарского
национального собрания. Никто не говорит о том
годе, когда Уильям Беверидж был депутатом нижней пал
аты парламента от Бервика-на-Твиде, или о недолгом
пребывании Раймона Арона в рабочем кабинете Андре
Мальро. Йозеф Шумпетер один год был министром фин
ансов в австрийском правительстве, с которым не поладил.
Только Джон Мейнард Кейнс оставался, по словам
Шумпетера, "нечувствителен к чарам заколдованного
круга политических постов"17. Впрочем, это не мешало
барону Кейнсу Тилтонскому выступать с речами в верхней
палате британского парламента и не изменило его
представления о себе как о естественном партнере мировых
лидеров, которого они должны звать на помощь в
кризисных ситуациях.
Все это лишь формальная сторона, определяемая жел
анием оказывать влияние на власть имущих в личном
общении либо с помощью печатного слова. Важнее содерж
ание совета, который могли бы дать прославляемые
здесь люди. Во всех таких случаях оно было одновременно
радикальным и консервативным. Слова эти, возможно,
спорны, важен обозначаемый ими предмет. Речь
идет о специальных реформах, по всем меркам радикальных;
однако они не должны ломать рамки, в которых
приходится действовать в данных конкретных обстоятельств
ах. Использовавшееся ранее понятие "институцион
ального либерализма" указывает в сходном направлении.
При этом такие реформы могут иметь чрезвычайно
далеко идущие последствия. У обитателей моего пантеон
а не было намерения менять системы, но по крайней
мере некоторые из них фактически это сделали. До сих
пор идут споры о том, спас ли Кейнс капитализм своей
аргументацией во "Всеобщей теории", разрушил ли его
или, может быть, спас, разрушив. Это дискуссия скорее
метафизическая (что, собственно говоря, есть капитализм?),
но она характеризует позицию, приветствующую
решительные перемены в рамках существующих институтов,
и такая позиция свойственна небольшой, избранной
группе авторов и акторов современного мира.
Своего рода внутренняя необходимость приводит
людей с такой позицией на линию границы между экономикой
и политикой. С возрождением политической экономии
и вообще восемнадцатого столетия граница эта
стала в последнее время весьма оживленным перевалочным
пунктом. Для перехода через нее вряд ли найдется
проводник лучше Альберта Хиршманна. С помощью терминов
"уход" и "голос" (несколько корявых с языковой
точки зрения) он различает два типа человеческого дей-
ствия, помогающие осмыслить абстрактные понятия "несостоятельности
рынка" и "несостоятельности государств
а". Когда все перестает функционировать, людям зачастую
предоставляются на выбор две возможности: они
могут уйти куда-то в другое место либо жаловаться. Перв
ая возможность - "уход" - типично экономическая
(люди уходят в конкуренцию), вторая - "голос" - политическ
ая (люди громко заявляют о своих требованиях).
Однако, рассматривая все наиболее интересные
формы поведения, всегда приходится говорить о "сочетании
обеих сил", об их "трудно достижимой оптимальной
комбинации"18. Как и другие поборники стратегических
изменений, Хиршманн не питает симпатии к манихейцам,
будь то догматики "ухода" а ля Тэтчер или зеленые активисты
"голоса". Его выступление в защиту "понятной
сложности" представляет нам вариант консерватизма, созн
ающего, что жизнь у нас, по всей вероятности, только
одна, и потому нам следует мириться с ее ограничениями,
но тем решительнее преследовать достижимые
цели19.
Выбранные Хиршманном термины кое-что говорят об
авторе и, пожалуй, не совсем удачны. Он сам пишет об
одном "бедняге" (ректоре университета), который, прочтя
его книгу, заметил, что она написана "снизу". "Бедняг
а" был прав. Политика для Хиршманна - "голос",
т.е. протест, а не действие или преобразование. Как минимум
создается впечатление, что автор смотрит на мир
с точки зрения жертв, бедных и униженных. Для Кейнса
их судьба была не менее важна, но смотрел он на них
совсем с другой позиции. Он постоянно искал рычаги
для действия "сверху". И с какой бы крупной проблемой
он ни сталкивался, инстинкт с безошибочной точностью
подводил его к той критической точке, где встречаются
права и их обеспечение. В его время это прежде
всего означало необходимость заставить политиков осозн
ать, как важны вопросы обеспечения. Государственные
охранители прав (а по большей части привилегий) не
должны были пускать рыночное обеспечение на самотек.
Роберт Скидельски напомнил нам, что в этом и заключ
ался прочный успех первого бестселлера Кейнса "Экономические
последствия мира". "Это был бунт экономики
против политики". Звучит не совсем верно. Вся соль
не в конфликте, а в сочетании и того и другого. Скидельски
сам подтверждает это, говоря ниже о появлении
в 1920-е гг. "новой породы политиков-экономистов",
"рассуждающих о золотом стандарте и торговом балансе
так же свободно, как довоенные политики рассуждали о
стандарте двоевластия и балансе сил великих держав".
"Мысль о том, что создание благосостояния должно
быть главной задачей правителей, родилась в 1919 г.,
хотя взрослой она стала лишь после Второй мировой
войны"20.
В своей книге об экономических последствиях войны
Кейнс утверждал, что бессмысленно просто, почти механически
заставлять Германию платить репарации, ибо
они разрушат экономику, которая, собственно, и должна
обеспечивать их уплату. То была лишь прелюдия к центр
альному тезису, выдвинутому Кейнсом через десять лет
во "Всеобщей теории"; он гласит, что без эффективного
спроса невозможна полная занятость и, следовательно,
эффективное использование экономических ресурсов.
Однако эффективный спрос не возникает автоматически;
при известных обстоятельствах для этого требуются дей-
ствия со стороны государства, в том числе меры по перер
аспределению. В заключительных абзацах своей книги
Кейнс использует весьма сильные слова: "Ярко выраженные
недостатки экономического общества, в котором
мы живем, заключаются в его неспособности добиться
полной занятости и в произвольном и несправедливом
распределении благосостояния и дохода"21. Еще важнее
сильные средства, которые он прописывал. Выражаясь
языком данного очерка, он требовал преобразовать
структуры прав, дабы повысить обеспечение. Ключевое
понятие в политических рецептах Кейнса - повышение
эффективного спроса. Для этого недостаточно полагаться
на обеспечение и действие рынка; нужно с помощью соци
альных и политических изменений стимулировать экономический
рост, благодаря которому люди будут в состоянии
приобретать больше.
В мои намерения решительно не входит, ссылаясь на
кейнсовскую идею повышения спроса, настаивать, что
его специфическое лекарство пригодно и для нашего времени.
Вероятно, непригодно. Кстати, оно давно уже служит
инструментом для бюрократов, а не реформаторов.
Теперь, когда времена изменились, возможно, требуются
меры по стимулированию обеспечения с целью придать
материальное содержание правам. Сам Кейнс по этому
поводу выражался с раздражающей подчас неопределенностью,
что заставляет задаваться вопросом, какую экономико-политическую
позицию он занимал бы в рейгановско-тэтчеровские
годы. Но для нас основной мотив
ясен. Он вновь возникает в поздних работах Кейнса, например,
в статьях 1940 г. о военном финансировании,
где он излагает план по использованию "времени всеобщей
готовности к жертвам" не как "предлога для отсрочки
желательных реформ", а как "счастливой возможности
продвинуться в деле сокращения неравенства дальше,
чем до сих пор"22. Кейнс вновь пытается вычислить
квадратуру круга: войну нужно финансировать, но при
этом нельзя вредить спросу, и должна царить справедливость.
Как известно, квадратуру круга окончательно
найти нельзя. Если мы посмотрим на факты, то, пожалуй,
Хиршманн с его "трудно достижимой оптимальной
комбинацией" прав. Однако если либералу и простителен
маленький утопический грех, то это должен
быть грех неустанных попыток добиться путем одной и
той же политики и расширения прав, и роста их обеспечения.
В данном очерке приводилось множество примеров
возможных реформ в этом направлении. Можно добавить
и другие примеры, скорее иллюстративного характер
а. В бедных странах мира ключевая проблема - сочет
ание экономического развития и гражданского стату261
са. Иногда этой цели может служить создание кооперативов.
Недавно во многих местах были открыты варианты
приватизации, и прежде всего мелкого частного предприним
ательства, дающие сходные результаты. В мире
ОЭСР в этом контексте можно говорить о формах участия
работников в прибыли и управлении предприятием.
Вероятно, есть и еще более стратегически эффективные
связующие звенья между гражданскими правами и растущим
обеспечением. К ним мы, пожалуй, можем отнести
гарантированный минимальный доход, а также нечто
вроде "временной повинности" в виде всеобщей гражданской
службы. Программы развития общины в городских
трущобах и других местах часто выходят на точку пересечения
прав людей с их экономическими потребностями.
В странах, освободившихся от коммунизма, эта проблема
стоит особенно остро. Попытка Михаила Горбачева сочет
ать гласность (свободу слова) с экономической перестройкой
(реструктуризацией) провалилась. Удастся ли
другим утвердить одновременно демократию и рыночную
экономику? И какие стратегические рычаги нужны для
такого сочетания: приватизация, или свобода прессы,
или даже зачатки либеральной социальной политики? А
может быть, для каждой страны - свои рецепты?
Среди экономистов нашего времени пока не появился
новый Кейнс. Если появится, его - или на этот раз
ее - можно будет узнать по способности предлагать
стратегические реформы. Теперь для них есть четкое определение.
Речь идет о мерах по преобразованию, сиречь
реформах, направленных в определенную точку, выбранную,
однако, с тем расчетом, чтобы преобразование
имело далеко идущие, не поддающиеся окончательному
учету последствия. Точки эти притом, как правило, распол
агаются на линии границы между политикой и экономикой,
правами и их обеспечением. Во всяком случае,
сказанное относится к стратегическим изменениям, имеющим
целью увеличить жизненные шансы большего числа
людей. В этом сила кейнсовского понятия эффективного
спроса; в этом же, возможно, сила гарантированного миним
ального дохода.
Итак, стратегические изменения - это практические
способы увеличить жизненные шансы с помощью действий
ответственных лиц. Их ждет весь арсенал критики
социальных инженеров утопии, столь щедро пополнен262
ный Поппером; речь ведь не о том, чтобы "переделать
общество в целом по определенному плану или выкрой-
ке"23. с другой стороны, стратегические изменения -
это нечто большее, чем попперовская "поэтапная соци-
альная технология". Даже если не говорить о довольно
неудачном подборе слов, выпячивающем чисто техническую
сторону политических решений, поэтапность или постепенность
характерны для реактивного, а не конструктивного
действия. К тому же она подразумевает такой
темп преобразования, который в критических ситуациях
может оказаться слишком медленным. Вероятно, не случ
айно абстракции Поппера в первую очередь заимствуют
так называемые прагматики, для которых метод действия
важнее, чем его цель. Поппер мог бы убедительно доказ
ать, что последние неверно его толкуют. Он говорит не
только о "задаче реформировать общество", но и о возможности
того, "что череда поэтапных реформ будет
проникнута общей тенденцией". Думаю, я не ошибусь,
предположив, что Поппер принял бы идею стратегических
изменений. Однако она явно отличается от понятий,
раскрываемых им в "Нищете историцизма". Стратегические
действия требуют, среди прочего, умения ориентиров
аться, здесь нельзя удовольствоваться "осторожностью
и готовностью к неизбежным сюрпризам". Кроме того,
умение ориентироваться следует понимать не только
формально, а методы реализации носят не только технический
характер.
Направление преобразования служило главной темой
этого очерка. В одни эпохи, проводя стратегические изменения,
нужно сильнее делать акцент на обеспечение, в
другие требуется больше прав. Для либерала предпочтительны
реформы, нацеленные и на то, и на другое. Критические
точки политики свободы - те, в которых одновременно
предоставляется больше шансов и больше
людей имеют свою долю от них. Это никогда не разумеется
само собой. Нужно, чтобы в момент, когда снижаются
налоги, а предприимчивые люди поощряются различными
стимулами, оставалось живо сознание нестерпимости
неравенства, так же как намерение уничтожить
привилегии и эмансипировать непривилегированные слои
не должно заглушать сознания открытых возможностей
выбора. Парадокс Мартинеса по поводу доступа и Нали263
чия - это вызов, а не неизбежная участь. И в великие
моменты истории он бывал разрешен.
Революции - горько-сладкие мгновения истории. За
их экстравагантные обещания приходится платить высокую
цену, и сдержать их все равно невозможно. Тем не
менее, человеческие надежды связаны с ними. Даже консерв
аторы черпают вдохновение в революциях, правда,
происходивших в достаточно отдаленном прошлом. А что
же вдохновляет стратегические реформы? Многие авторы,
пишущие на социальные темы, хотя бы раз поддавались
искушению поразмышлять о желанной цели. Образцом
могут служить серьезнейшие предвидения Иммануил
а Канта, всегда облеченные в ироническую форму.
Макс Вебер в глубине души неизменно оставался мрачным
пессимистом. Раймон Арон редко позволял себе
подниматься в умозрительные выси, но и он как-то писал
о "надеждах и страхах столетия", рекомендуя не мечт
ать, а действовать, чтобы покончить с "вечными проблем
ами справедливого устройства". Политэкономы порой
увлекались мечтой, которая, если бы сбылась, оставила
бы их самих без работы. Ни Марксову "коммунистическому
обществу", ни Миллеву "стационарному состоянию"
экономисты в роли советников не нужны. Даже
Кейнс поддался этому настроению в одном из его вари-
антов. Размышляя об экономических жизненных шансах
"наших внуков", он смело заявил, "что человечество
решит свою экономическую проблему" и сможет заняться
чем-то лучшим. "Но будьте осторожны! Время для
этого еще не пришло"24.
Подобные соображения кажутся вдумчивыми и для
многих, возможно, убедительны. Обеспечение без
прав - это неполные жизненные шансы, а ведь жизненные
шансы включают еще и такой трудноуловимый элемент,
как лигатуры. Но даже в своем полном виде это
только шансы; наша жизнь такова, какой мы сами ее дел
аем. Главное в жизни - деятельность и смысл, а для
них гражданство и народное благосостояние - лишь условия.
Если хорошенько подумать, современные гражд
анские общества - не самое плохое место для жизни,
пока в нас не угасло стремление улучшить ход вещей.
Закладка в соц.сетях
