Жанр: Электронное издание
8
... проигр
ать всю рассказанную в этой книге историю? Действительно
ли их цель - в конце всех мучений обрести со230
циал-демократический консенсус класса большинства,
представители которого в общем и целом могут удовлетворить
свои жизненные потребности и желания в рамк
ах существующих отношений?
В Европе 1990-х гг. о неясности уже нет речи. Положение
абсолютно ясное, но оно заставляет людей чувствов
ать себя крайне неуверенно. К прежней неуверенности,
свойственной человеческому существу, добавляется
особая, пока еще новая неуверенность. В одной части Европы
дела идут в общем хорошо, но многих сложившееся
положение не устраивает. В другой ее части общества
с немалыми трудностями пытаются одолеть путь, изобилующий
почти непреодолимыми препятствиями. Нет
общей структуры, которая помогала бы предоставить
наибольшие жизненные шансы наибольшему числу
людей. По крайней мере, нет организационной структуры,
такого Европейского сообщества, в обязанности которого
входили бы как предоставление гражданских прав,
так и многообразное их обеспечение. Решающее значение
приобретает вопрос, существуют ли хотя бы идейные
рамки - теория политики свободы, на которую мог бы
ориентироваться сам этот проект?
Повестка дня для либералов
К аналитическому резюме данного очерка нужно доб
авить резюме нормативное. Я имею в виду принципы
либеральной политики конца XX века. Почему "либер
альной"? Джон Мейнард Кейнс с типично английской
сдержанностью говорил: "Если родился существом политическим,
чрезвычайно неудобно не принадлежать ни к
какой политической партии; чувствуешь холод, одиночество
и бессмысленность своей жизни". Консерватором он
себя представить не мог: "Это не доставляло бы мне удовольствия,
никак не возбуждало бы и не радовало". Лей-
бористская партия в определенном отношении нравилась
ему больше, но, когда дело доходило до классовых вопросов,
он видел себя "на стороне образованной буржуазии"
и, во всяком случае, не находил себе места в "партии,
которая ненавидит существующие институты и
верит, что одно лишь их упразднение даст много хорошего".
Что же оставалось? "Я склоняюсь к убеждению, что
231
партия либералов по-прежнему является наилучшим инструментом
для будущего прогресса, - если бы только у
нее были сильное руководство и правильная программа".
Существует ли такая партия в действительности, или это
лишь видимость? Кейнс чаще всего (во всяком случае в
цитируемых заметках, относящихся к 1925 г.) оставлял
этот вопрос открытым, хотя в 1938 г. в одном письме напис
ал: "Партия либералов является центром притяжения
и потому должна стать ядром нового альянса прогрессивных
сил"8.
Я не раз говорил и писал то же самое. Кейнс прав в
том, что заниматься политикой вне каких бы то ни было
организаций - дело одинокое и бессмысленное. Мало
смысла и в том, чтобы доводить свое отвращение к олиг
архическим и бюрократическим элементам организаций,
в том числе и партий, до степени бесплодного фундамент
ализма. Однако в изложенной ниже повестке дня не
следует видеть программу для какой-то определенной
партии. В основе ее лежит надежда на возникновение
некой новой радикально-либеральной партии, которая
может зародиться в недрах существующих политических
организаций, а может стать результатом европейской
инициативы преодоления старых границ.
Основание для такой надежды дает конституционное
значение вопросов, о которых идет речь. Нам нужна
новая ступень общественного договора, и никак не меньше.
Точный смысл этой формулировки мы сейчас рассмотрим.
Кейнс, разрабатывая в 1925 г. свою либеральную
программу, выделил пять пунктов повестки дня:
"вопрос о мире" (пацифизм), "вопрос об образе правления"
(больше государства, но децентрализованного с помощью
"корпораций"), "вопросы пола" (эмансипация
женщин), "проблема наркотиков" (борьба с наркоманией)
и "экономические вопросы" (задача "сознательно...
контролировать экономические силы и управлять
ими в интересах справедливости и стабильности"). Налицо
очевидная, даже поразительная связь с актуальными
в наши дни темами. Для 1980-х и 1990-х гг. "вопросы
пола" и "проблема наркотиков" злободневны как минимум
не меньше, чем для 1920-х. Но при этом направление
взгляда все же несколько изменилось. Кейнсовский
"новый либерализм" кое-кому сегодня показался бы скорее
социал-демократией. Усиление роли государства,
корпоративизм, сознательный контроль над экономикой
и управление ею не стоят на повестке дня либеральной
политики 1990-х гг. Суть последней скорее в попытке добиться
конституционного минимума в условиях максим
ально непланируемой действительности: построить богатое
и разностороннее гражданское общество в рамках
стройной и эффективной государственной конституции.
Вопросы либеральной повестки дня вытекают из этой
цели. Это вопросы политического устройства (как разрешить
веберовскую проблему современной политики с учетом
социал-бюрократической угрозы нашего времени?), вопросы
прав (как преодолеть наследие 1980-х гг. - десятилетия
обеспечения?), строительства институтов (как упрочить
гражданское общество вопреки тенденциям аномии
и фундаментализма?) и создания мирового порядка.
О первых трех пунктах пойдет речь в данном разделе,
мировому гражданскому обществу будет посвящен особый
раздел. Между этими двумя частями либеральной
повестки дня будет предпринята попытка поговорить о
взглядах и позициях в форме некоего обращения к молодежи.
Заканчивает либеральную повестку дня методический
раздел, который возвращает нас к Кейнсу и подхватыв
ает лейтмотив всего очерка: какой подход к политическому
действию должен избрать радикальный либер
ал, не верящий в смену системы и революцию, но
желающий сделать нечто большее, чем просто поддержив
ать корабль государства на плаву в бескрайнем
океане истории? Необходимы для этого стратегические
реформы.
Итак, обратимся сначала к вопросам политического
устройства. Принципиальные вопросы конституционной
политики в обычных условиях не должны служить предметом
дискуссии. Если же это все-таки происходит, значит,
говоря словами Шекспира, "прогнило что-то в Датском
королевстве". С какими бы разными - в том числе
по степени своей серьезности и настоятельности - вызов
ами ни столкнулись новые и старые демократии Европы,
в них во всех в начале 1990-х гг. "что-то прогнило".
Демократии, пробудившиеся в странах Восточной и
Юго-Восточной Европы после долгой ночи тоталитаризм
а и господства номенклатуры, вынуждены создавать
конституции с нуля. Некоторые из более старых демокр
атий, прежде всего Германия и скандинавские страны,
до сих пор барахтаются в болоте бюрократической стагн
ации и корпоративизма. В таких странах, как Италия
или Япония, мирной смены правительств в результате
изменения политической конъюнктуры не бывало с
1940-х гг. Классические демократии Англии и США
пытаются найти такие правила игры, которые сдерживали
бы эксцессы политического руководства и политического
класса.
Учитывая наличие подобных проблем и заявленную
главную цель - создание стройной, сконцентрированной
на самом необходимом государственной конституции, -
важно вспомнить первейший принцип конституции свободы,
гласящий: в мире неуверенности самое главное -
свести, насколько возможно, к минимуму цену ошибки.
Поначалу это, наверное, звучит несколько странно, но
практических последствий такого принципа - множество.
Речь здесь идет об исконной неуверенности, фундамент
альной неуверенности всякого человеческого существ
а. Никто не знает всех ответов; по крайней мере, никто
точно не знает, какие ответы - правильные. Поэтому
жизненно необходимо не допустить их догматизации.
Монополистическая власть, авторитарная или тоталитарн
ая, всегда рискует превратить ошибку в перл государственной
мудрости. Цена ошибки возрастает в условиях,
когда нельзя спорить с господствующей концепцией и ее
носителями, а в случае необходимости - и заменить их.
Если же в институты государства, экономики и общества
изначально встроена возможность их преобразования,
цена ошибки остается минимальной.
Это, как можно заметить, прикладное использование
идей Поппера и общий знаменатель таких отвлеченных
понятий, как политическая демократия, рыночная экономик
а и гражданское общество. И то, и другое, и третье
имеет отношение к проблеме цены ошибки. Смысл демокр
атии в создании возможностей для смены правительств
без кровопролития и ненужных страданий. Смысл рыночной
экономики в увязывании предложения со спросом
и меняющимися предпочтениями. Смысл гражданского
общества в том, чтобы давать множеству групп свободу
дышать и действовать, не позволяя никому разыгрыв
ать из себя тирана. Джон Локк, Адам Смит и
Джеймс Мэдисон - соответственно теоретики трех этих
направлений; другие, следуя за ними, развивали их
идеи; у Карла Поппера мы находим их все в наиболее
яркой и концентрированной форме.
Правда, принцип минимизации цены ошибки легче
сформулировать, чем реализовать. Тяга к догме - неискоренимый
человеческий порок, порожденный стремлением
обрести защиту и уверенность. По природе люди
вовсе не либеральны - наоборот. Адам Смит писал о естественной
склонности деловых людей объединяться в
картели. Политический корпоративизм в любых формах
тоже ведет к догматизму. Даже в гражданском обществе
есть стремление ограничить существующее многообразие,
образуя коалиции, так живо описанные Манкуром Олсоном
под названием "групп особых интересов". Люди становятся
либеральными в процессе цивилизации, а это
значит, что нам нужны институты. При этом речь идет о
решении задач, вытекающих из проблемы современной
политики, которую мы охарактеризовали с помощью
Макса Вебера.
На первом месте стоят две из них; это основное содерж
ание стройной государственной конституции. Вопервых,
должна существовать возможность инновации.
Для этого требуется институциональная гибкость, но в
первую очередь - лидерство. Сомнительно, чтобы парл
аментская партийная демократия с пропорциональным
представительством всех групп способствовала инновации.
Ярко выраженное "озаконивание" политических
процессов также может привести к стагнации и тем
самым угрожать конституции свободы. Здесь, как и
везде, вероятно, нет патентованных решений, но четко
обозначенная компетенция властей (директивы, полномочия,
президентская система) и избирательное право на
основе большинства дают заметные преимущества.
Во-вторых, должно функционировать демократическое
выдвижение (как мы, несколько церемонно, это назыв
аем), т.е. контроль над властями и учет импульсов,
поступающих от граждан и их организаций. В этом
плане весьма разумно разделение властей, прежде всего
законодательной и исполнительной. Не раз поднимался
вопрос о том, удовлетворителен ли вклад, вносимый в
демократическое выдвижение партиями, поскольку партии,
каковы они сейчас, зачастую разочаровывают не
только избирателей, но и собственных членов. Представительное
партийное правительство может иметь боль235
шие преимущества по сравнению с раздроблением на
группы интересов, с одной стороны, и демократией референдумов
- с другой, но для этого необходима определенн
ая, пока еще не совсем понятно какая, трансформация
партий. То же самое относится к независимости и
разнообразию средств массовой информации.
Достаточно ли этого? Разумеется, нет. Невозможно
цивилизовать стремление к уверенности с помощью
одних только институтов. Для многих стран в начале
1990-х гг., кажется, важнее всего возродить политическую
культуру в нормативном смысле этого понятия. Общественные
институты повсеместно проникнуты частными
претензиями на власть, нередко в сочетании с откровенным
стремлением к наживе. Политика, ведущая себя
как бизнес (как в Америке), или бизнес, называющий
себя политикой (как в Англии), не так уж далеки от эксп
ансии мафии (как в Италии). Чтобы придать стройной
конституции смысл и легитимность, необходимо моральное
наступление, и начать его должны не обычные участники
политического процесса. Такое наступление требует
некоего элемента гражданского беспокойства, вообще необходимого,
чтобы воспрепятствовать протекционизму и
картелизации. Пробуждение этого беспокойства - главн
ая задача всех радикалов, которым дорога конституция
свободы. Для этого нужен союз независимых умов, скорее
либеральный клуб, чем партия. В этой связи особенно
ясно видно, что повестка дня для либералов не имеет
ничего общего с социал-демократией - или с классом
большинства.
Вторая группа вопросов либеральной повестки дня
касается прав. Права, как мы видели, - это лишь половин
а социальных опций. Широкое обеспечение возможностей
выбора не только составляет вторую половину, но
и во все времена служит поводом для либерального дей-
ствия; либералы никогда не выступали против обеспечения.
Однако в начале 1990-х гг. права вышли на передний
план, и для этого есть свои причины. Одна из них
заключается в исключительном перевесе политики обеспечения
в 1980-е гг., по крайней мере в мире ОЭСР, и
связанном с этим пренебрежении правами. Другой причиной
стала революция 1989 г., осуществленная и ради
экономического роста тоже, но по сути - ради гражданских
прав. Обе причины сплелись в нуждах и потребнос236
тях третьего мира, о которых еще будет речь ниже, когда
мы будем говорить о мировом гражданском обществе.
Революция 1989 г. вновь сделала насущным вопрос
обеспечения основных гражданских прав. Сообщество
свободных государств Европы должно быть гражданскопр
авовым сообществом, в котором по меньшей мере
принципы конвенции по правам человека приобретут
прямую силу закона. При этом основные права следует
понимать в точном и узком смысле, прежде всего как
права на неприкосновенность личности, свободу деятельности
и передвижения.
Но в данной связи возникает более трудная задача -
избежать возврата к родоплеменному образу жизни, с
его нетерпимостью, проявляемой как внутри, так и
вовне. Защита прав меньшинств - недостаточное определение
для такой задачи. Речь идет больше о том,
чтобы сохранить, а во многих случаях еще только созд
ать сообщества, в которых люди различной национальной,
культурной, религиозной принадлежности пользовались
бы равными правами и шансами участия. Может
быть, стремление к гомогенности, к жизни среди себе подобных
- один из естественных пороков человека наряду
со стремлением к уверенности и защищенности. Тем
важнее для либералов стоять на том, что гражданские
права оправдают себя лишь в том случае, если испытыв
ать их в условиях гетерогенности. Гетерогенное национ
альное государство, где люди разной культуры обладают
одинаковыми основными правами, - важнейшее достижение
цивилизации. Добиваться его вопреки узким,
ограниченным и почти всегда сеющим насилие социальным
понятиям, согласно которым человек счастливее
среди подобных ему, - это, возможно, самая трудная
либеральная задача в начале 1990-х гг. Впрочем, она
имеет непосредственное практическое значение: в сообщество
европейских - в широком смысле слова свободных
- государств следует принимать лишь те государств
а, которые доказали свою готовность и способность гар
антировать равный основной статус людям с различными
культурными свойствами.
В странах ОЭСР новые вопросы прав носят в первую
очередь социальный характер. Они связаны с присущей
классу большинства склонностью выталкивать людей из
своей социальной вселенной или, по крайней мере, оттес237
нять их на ее задворки. Поэтому здесь, если хочешь добиться
стройного конституционного устройства, возникают
трудные вопросы. Речь не о том, чтобы уравнять всех
по фактическому социальному положению, создав систему
перекачки доходов, которая сгладила бы социальные
различия. Речь о том, чтобы обеспечить всем шансы
участия в политическом сообществе, рынке (труда) и
жизни гражданского общества, образующие как бы
общий пол, на котором могут стоять все, как бы высоко
над ним ни воспарили отдельные индивиды благодаря
успеху или удаче в социальной конкурентной борьбе.
Один пример здесь убедительнее всех теорий. Возьмем
новый низший класс постоянных безработных и
людей, обездоленных в самых разных отношениях. Их
существование нестерпимо для конституции свободы.
Что же делать? Провозглашение "права на труд" или
чего-то подобного мало что даст. В действительности такого
рода право всегда подозрительно из-за привкуса
если и не принудительного труда, то, по крайней мере,
принуждения к труду. В гораздо большей степени мы
нуждаемся в эффективном сочетании практической политики,
действенного гражданского общества и гражданских
прав.
О практически-политических задачах, естественно,
можно спорить; да и для разных культур они, вероятно,
будут разными. Цель их - применяясь к положению
вещей, т.е. пока общество труда еще определяет жизненные
взаимоотношения и самоуважение людей, открыть
представителям низшего класса дорогу на рынок труда,
не превращая их в "трудящихся бедняков", имеющих
место, но неспособных улучшить условия своей жизни.
Это похоже на квадратуру круга, но на самом деле не
будет ею, если мы серьезно отнесемся к идее перераспределения
труда. Нужны более гибкие условия труда, разнообр
азные формы трудового договора, а также сокращение
сверхурочной работы9. Подобные меры болезненны
для имущих в обществе труда, но совершенно необходимы
для сохранения прочности обществ.
В то же время они недостаточны. По крайней мере,
для "низшего класса гетто" оказалось недостаточно простого
наличия работы или мест в учебных заведениях.
Здесь барьеры прав привели к более упорной блокаде. И
снять ее одними государственными мерами, вероятно, не238
возможно. В США, во всяком случае, эффективной оказ
алась деятельность отдельных активистов и групп (я говорил
выше об "OOO Харизма"). Благотворительные
фонды, церковные группы, всевозможные добровольные
помощники выполняют задачи, которые государственные
учреждения не могут выполнять с тем же успехом.
Функционирующее гражданское общество и без центр
ального планирования никого не оставит за дверью.
Но и этого недостаточно. Остается вопрос, как прокормить
тех, кто споткнулся или был вытеснен с общего
"пола". Сегодня уже все признают, что их нельзя оставлять
на произвол судьбы; поэтому в большинстве стран
ОЭСР они получают социальную помощь. Однако последняя
по своей концепции и своим методам зачастую не
является тем, чем должна бы быть в цивилизованном обществе
- правом свободных граждан. Существует альтерн
атива обычным методам такой помощи - гарантиров
анный минимальный доход. Эта мера, возможно, особенно
эффективна, если связана с налоговой системой,
т.е. представляет собой льготы при взимании подоходного
налога10. При этом не так важно, чтобы гарантированный
минимальный доход по своим размерам мог конкуриров
ать с трудовым доходом граждан, как то, чтобы он
гарантировался безусловно, как часть гражданского статус
а. На деле такой доход должен быть так же неподвл
астен влияниям политической моды, как избирательное
право или свобода слова. Это право должно быть
простым, прозрачным, допускающим обжалование и
предоставляться отдельным индивидам без множества
бюрократических процедур.
Я не буду делать вид, будто предлагаю проект закон
а, но лишь укажу на понятие государства всеобщего
благосостояния, ставшего социальным государством, поскольку
опиралось на принцип всеобщих гражданских
прав. Эту радикальную мысль высказал уже Уильям Беверидж,
излагая, в 1942 г. свой знаменитый план: все
граждане должны получать "доплаты до прожиточного
минимума, и получать их как право, без обследования
условий жизни, так чтобы отдельные люди могли добив
аться большего уже собственными силами"11. Беверидж
усиленно подчеркивал другую сторону подобных выпл
ат - метод страховки ("в Великобритании люди
хотят получать эти деньги в качестве обратных выплат
по взносам, а не как безвозмездное пособие от государств
а"), но он ясно видел, какую силу имеет принцип универс
альности (и, кстати, непропорциональности взносов
и выплат) для социальной общности и солидарности. Сегодня
необходимо вновь подчеркнуть этот принцип.
Только он избавит нас от всяких унизительных вопросов
("а заслуживают ли они помощи?"), дорогостоящих мех
анизмов ("бюрократии благосостояния") и попыток мелочной
опеки над людьми. Социальное государство дает
необходимый минимум шансов всем гражданам цивилизов
анного общества, не меньше, но и не больше. Оно не
подменяет гражданское общество, помогая тем, кто способен
помочь себе сам, и не оспаривает право человека
идти своей дорогой, не подвергаясь контролю со стороны
государства и не становясь жертвой уравнительной зависти.
Гарантированный минимальный доход являет
собой по крайней мере убедительный пример попыток
двигаться в этом направлении.
Третья группа вопросов либеральной повестки дня
имеет поначалу несколько туманное звучание: я говорю о
строительстве институтов. Фактически это стрела в сердце
либеральному отношению к правовому государству и
социальному порядку. Есть такой "мягкий" или "вялый"
либерализм; о нем уже заходила речь несколько раз. Эти
эпитеты характеризуют политическую позицию, заключ
ающуюся в готовности релятивировать принципы до
такой степени, что их принципиальный характер полностью
исчезает. "Мягкие" либералы всегда находят оправд
ание вещам, в принципе неприемлемым. Отчасти это
просто такой склад ума, даже, скорее, манера мыслить и
говорить, легко появляющаяся у людей, участвующих в
цивилизованном дискурсе и потому ожидающих, что и
другие не станут нарушать негласный кодекс поведения.
"Мягкие" люди милы, "твердые" - нет. Отчасти же я
здесь имею в виду определенное отношение к нормам, во
многом связанное с "неправовыми зонами" аномии. Реформ
а уголовного права способствовала гуманизации полиции,
судов и тюрем. Но она превышает свои задачи
там, где возлагает ответственность за любое противоправное
поведение на анонимное "общество", в результате
чего виновной в конечном счете оказывается жертва, а не
преступник. Многие "неправовые зоны" - например,
среди молодежи или в практике оправдания виновно240
го - плод реформ, которые были направлены на гуманиз
ацию права, а в итоге привели к упразднению институтов.
Аналогичное развитие событий наблюдается везде,
где правила поведения размываются до такой степени,
что становится невозможно добиться соблюдения норм.
Слово "либеральный" для многих вообще стало синонимом
вольного обращения с правилами.
Большей ошибки именем свободы сделать нельзя. Вопервых,
институциональные вольности нефункциональны.
Тот, кто думает, будто мы живем или будем жить в
идиллическом мире гармонии и согласия, подобно
Эмилю Жан-Жака Руссо, из словаря которого были исключены
"даже слова "повиноваться" и "приказывать", а
тем более "долг" и "обязанность"", - тот наверняка
вскоре окажется в злобно-жестоком мире гоббсовской
войны всех против всех, где люди живут в "постоянном
страхе" и, само собой разумеется, нет "никакого обществ
а". Если мы не будем держаться за институты, то вряд
ли найдем другие источники стабильности. Более того,
институты - единственный инструмент для увеличения
всеобщих жизненных шансов. Наверное, можно представить
себе доиндустриальную страну молочных рек и кисельных
берегов, где немногие счастливчики наслаждаются
изобильным обеспечением, но крупные политические
теоретики XVII и XVIII вв. показали, что и в такой
ситуации богатство немногих при отсутствии института
собственности и, следовательно, гражданского государств
а (civil government) - вещь, скорее всего, недолговечн
ая. Цивилизующая сила прав, конечно, требует,
чтобы мы в равной мере признавали как нормы и санкции,
так и учреждения, устанавливающие и охраняющие
их.
Институциональный либерализм имеет практические
последствия. Во-первых, это уже обрисованная выше позиция.
За легкомысленное обращение с институтами приходится
платить - и платить ценой свободы. Но "вольн
ая" или "мягкая" позиция - не единственная форма
такого легкомыслия. Если мы будем реагировать букв
ально на все требованием все новых и новых норм, нам
грозит опасность сверхнормирования. Бюрократические
современные общества сверхнормированы не только в
сфере социального законодательства. Законов слишком
много. Трудно решиться повторить эту избитую истину,
ибо слишком много кандидатов в парламент побеждали с
ней на выборах, чтобы спустя всего два года гордо отрапортов
ать своим избирателям, как много законов было
принято при их участии. Но предостеречь от переизбытк
а норм все-таки по-прежнему важно. Либералам стоило
бы попотеть ради того, чтобы составить конкретную прогр
амму сокращения законодательного регулирования наряду
с политикой дерегуляции экономики.
В основе сказанного лежит идея нормативного оптимум
а. Конечно, его нельзя установить раз и навсегда, но
можно найти принципы, способные служить критерием в
каждом отдельном случае. В этом положительный смысл
того, что сегодня любят называть "дискурсом": нужно
обосновать абсолютно необходимые правила; нужно реконструиров
ать институты в соответствии с их целями и
задачами; нужно вновь связать законы с духом законов12.
В последнее время свой вклад в дискурс вносят
прежде всего политические экономисты, которые, призн
ав, что "от институтов в самом деле многое зависит",
пытаются "помочь индивидам как гражданам, контролирующим
в последней инстанции собственный социальный
порядок, в их долгих поисках таких правил игры, которые
наилучшим образом служили бы их целям, какими
бы те ни были"13.
Если уж ученые, занимающиеся обеспечением, подним
ают вопросы прав, к ним стоит прислушаться. Экономист
ам при этом приходится нелегко. Прежде всего, они
склонны - как, например, Хайек, но и Бьюкенен
тоже - искать некие вечные правила игры, тогда как
сам институциональный оптимум меняется. Впервые затр
агивая эту тему, я уже подчеркивал, что в моем поним
ании даже общественный договор - тема истории. Его
содержание в развитых обществах конца XX в. не такое,
каким было для Ке
...Поділитися у соцмережах
