Абзац: Полный самый		URL: https://lib.co.ua/old/sociology/d-dorf1/8.jsp

8. НОВЫЙ ОБЩЕСТВЕННЫЙ ДОГОВОР
 Европа в начале девяностых годов
 Внутреннее развитие тех стран, которые здесь многокр атно описывались как мир ОЭСР, носило обманчиво спокойный характер. Мир Раймона Арона задавал тон, делая послевоенный период эпохой обеспечения; реформы 1960-х и 1970-х гг. добавили недостающие элементы прав. Так возникли сообщества, которые могли справиться чуть ли не со всеми проблемами, даже с такими, как нефтяные кризисы и стагфляция. Сплоченности мира ОЭСР способствовала и международная атмосфера скрытой, но никогда не обострявшейся до крайности конфронт ации. Клуб богатых мог оставаться закрытым заведением для избранных, но говорить об этом вслух нужды не было. Однако начиная по крайней мере с 1989 г. это спокойствие осталось в прошлом. Революции в бывшем коммунистическом лагере, которые начались с приходом к власти Горбачева в 1985 г. и далеко превзошли его намерения, разорвали в клочья все устоявшиеся представления. Координат холодной войны более не существует, и задачи политики свободы кажутся проще, чем прежде. Какую же картину представляет собой Европ а в начале девяностых годов? И как вписывается эта картина в сценарий ее возможного и желательного будущего? Облик Европы старого Запада сложился под влиянием основного настроя, который можно назвать соци- ал-демократическим. Атмосфера благожелательного и благотворного политического консенсуса окутывает обществ а. Государства как по своим конституциям, так и по своей политической культуре имеют демократический хар актер. Они защищают статус своих граждан, в том числе их социальные гражданские права, и стремятся к разумному сотрудничеству как между группами внутри страны, так и со странами-единомышленницами за рубежом. Где бы ни возникала угроза гражданскому обществу, находятся приверженцы консенсуса в пользу свободы

	219 и права. У таких социал-демократов много всяких политических наименований - социал-демократы, христианские демократы и свободные демократы в Германии; лей- бористы, либеральные демократы и консерваторы в Великобрит ании. К ним относится весь pentapartito* христи анских демократов и социалистов в Италии и большинство в обоих политических блоках во Франции (как, впрочем, и в Соединенных Штатах Америки, которые, правда, как мы видели, пошли несколько иным путем). Труднее назвать тех, кто не является сторонником соци- ал-демократического консенсуса.
 Фактически можно спросить: как вообще кто-то может не хотеть быть социал-демократом? Ответ на это есть. Дело в том, что прекрасная картина имеет еще одну, не столь привлекательную сторону. Имя ей - бюрокр атия. (В критических описаниях социал-демократии ее называют социал-бюрократией.) Кошмарный сон Вебер а сбывается в разных обличьях. Одно из них - корпор ативизм. Политологи весьма смачно его описывали, а в последнее время перешли от корпоративизма к "неокорпор ативизму"; как бы там ни было, речь идет об упр авлении через организацию, чтобы не сказать - картель, и, таким образом, об отказе как от импульсов лидерств а, так и от демократического выдвижения. Еще один облик бюрократии - прежнее государство всеобщего благоденствия. Оно предполагает весьма обстоятельную и церемонную процедуру передачи ресурсов не только от А к Б, но и от А к А, причем в ходе ее требуется заполнять разные формуляры и как А, так и Б вынуждены ждать у всевозможных окошечек. Высокие налоги - один из инструментов бюрократии, фактически - ее эликсир жизни. Без налогов нет управления. Все социалдемокр атические пути так или иначе ведут к государству, точнее - к слабым правительствам и сильным администр ациям. Да и герои социал-демократического мира, скорее, супербюрократы, а не лидеры-новаторы. Веберовское формальное понятие рациональной власти победило его надежды на лидерство в демократии.
 Таким образом, заданный выше вопрос чуть ли не превращается в свою противоположность: как может
 *Пятипартийная коалиция (итал.) (Примеч. пер.).

	220 хоть кто-то хотеть быть социал-демократом? Ответ гласит, что описанные здесь отношения долгое время и для большинства людей были в высшей степени удобны. На деле они отражают интересы класса большинства. Правд а, настает момент, когда нехватка духа новаторства и инициативы становится проблемой. Все вдруг останавлив ается. В восьмидесятые годы даже представители класса большинства засомневались. Отношения стали куда менее ясными. Два политических движения вызвались стряхнуть оцепенение социал-демократического порядка, установленного большинством. Одним из них был тэтчеризм, другим - партия зеленых.Оба понятия характеризуют политические силы, называя их самых ярких предст авителей. В восьмидесятые годы существовала не только политика г-жи Тэтчер, но и "рейганомика", и прогр амма "марктграфа"* Ламбсдорфа, и многое другое. Для них всех характерен упор на экономический аспект. Мы имеем здесь дело с партией обеспечения в чистейшем виде. Ее успех в Великобритании, пожалуй, даже поразителен; в его основе - особое сочетание личности г-жи Тэтчер с партийной лояльностью консерваторов, даже тех, которые были настроены совершенно иначе, и избир ательное право, позволяющее превратить меньшинство, составляющее чуть больше 40%, в прочное парламентское большинство. Впрочем, чем бы конкретно этот успех ни объяснялся, тэтчеризм - это убедительнейшая программа радикального преобразования. Суть ее составляет обещание увеличить количество и разнообразие шансов выбора вопреки любым закостенелым корпоративистским структурам. По большей части это экономические шансы обеспечения. Иные поборники тэтчеризма действительно вспоминают слова Гизо, французского премьер-министра при "короле-буржуа" Луи-Филиппе: "Enrichissez-vous, Messieurs!"** Обогащайтесь же, господ а, и вы, дамы, не отставайте от них! Быстро заработанные деньги будут приукрашены государственными и общественными почестями, порой чуть ли не в последний момент перед тем, как карточный домик рухнет. В при*Игр а слов - "Markgraf" - немецкий титул, "Markt" - рынок (Примеч. пер.).
 **Обогащайтесь, господа! (фр.) (Примеч. пер.).

	221 мерах недостатка нет. Кто еще говорит сейчас о сэре Фредди Лейкере? Несколько американских университетов втихомолку поснимали памятные доски со зданий, построенных на средства Ивана Бески. Крах империи Максвелла в мгновение ока превратил множество добрых друзей императора в старых врагов, которые "давно все это предвидели". И все же "капитализм казино" создал значительные состояния. Сьюзен Стрэндж рисует мрачную апокалиптическую картину, описывая новогодний прием 31 декабря 1999 г., на котором "поднимают бокалы лишь те финансовые игроки, которые уцелели в гром адных административных небоскребах, вознесшихся над центрами городов капиталистического мира"1. Эта критика немножко отдает традиционным - социал-демокр атическим - неприятием новых рецептов успеха, ведь совершенно очевидно, что те, кто разбогател в восьмидесятые годы, - нувориши, парвеню.
 Новый дух хозяйствования нашел поразительно много интеллектуальных адвокатов. Правда, никто из них по своему значению не может сравниться с Йозефом Шумпетером, чья теория инновации благодаря предприним ательскому духу пережила в 1980-е гг. второе рождение. У самого Шумпетера в конце концов появились сомнения по поводу распространяемой им веры в "инновации, осуществляемые время от времени сравнительно малым числом необычайно энергичных предпринимателей", которые применяют научные знания, развивают новые организационные формы, завоевывают новые рынки и вообще делают нечто необычное2. Как Вебер предвидел судьбу бюрократии, так Шумпетер заклеймил явление, которое называл "социализмом", и, может быть, перед лицом тэтчеристской контрреволюции следов ало бы остеречься, как бы эта ласточка не сделала совсем новой весны. И все же при "экономике, ориентиров анной на обеспечение" речь идет о пробуждении иници- ативы, то же самое относится и к "кривой Лаффера", показывающей нам, что повышение налогов начиная с определенного момента дает меньше поступлений. Новые технологии также преимущественно стали служить революции обеспечения; "научно-техническому сословию" Дэниела Белла пришлось претерпеть множество вульгариз аций. Все это в восьмидесятые годы опиралось на широко распространенное убеждение, что происходит либо

	222 должен быть осуществлен некий "поворот" или "поворот тренда". Интеллектуальный неоконсерватизм и тэтчерИзм Не обязательно связаны между собой, но оба течения знаменуют резкий отход от общепринятых установок, так что слово "консервативный" тут определенно неуместно. В этом плане альянс интеллектуалов и политиков неслучаен.
 Чтобы понять успех этого радикального "консерватизм а", нужно видеть, что взрыв возможностей отнюдь не ограничивается парой-тройкой "непрерывно дымящих сигаретами молодых людей", которые "пялят глаза на экран компьютера, где, быстро сменяясь, мелькают цены". Дело не только в том, что таких - огромное количество, даже не тысячи, а сотни тысяч, а в том, что их поведение многократно копируют те, кто сидит у экранов в диспетчерских на предприятиях или складах, у окошечек обслуживания клиентов, в туристических бюро. Интерес к тэтчеризму тем сильнее, что новые шансы не огр аничиваются зарабатыванием денег. Старые монополии ломаются; окостеневшие системы разрегулированы; госуд арственные предприятия продаются в частные руки; ликвидируется картель групп особых интересов; ограничив ается власть профсоюзов. На повестку дня встают шансы выбора при получении образования. Государственн ая служба, включая службу здравоохранения, отдается во власть ветров конкуренции. Ни один политик во всех этих направлениях не зашел так далеко, как Маргарет Тэтчер в Великобритании, хотя Рональд Рейган в Соединенных Штатах с самого начала имел дело с более восприимчивой, то есть менее социал-демократической, общественностью. Имелись и всякие культурные варианты тэтчеризма, вплоть до итальянского "социализма" Беттино Кракси и новозеландского - Дэвида Ланге.
 Кто осуществляет изменения такого рода? Безусловно не класс большинства, хотя довольно многие его представители находят какие-то из новых мероприятий привлек ательными для себя. Во Франции большие демонстрации в поддержку свободы выбора школы вывели на улицы миллионы людей; похожие примеры есть и в других странах. Сотни тысяч купили акции приватизированных предприятий. Многие рады, что их не дергают за ниточки закрытые, непрозрачные организации или анонимные бюрократии. С другой стороны, подобные на223
 блюдения не позволяют выделить конкретную группу, для которой мир социал-демократии оказался столь удушливым, что она захотела радикального поворота. Обычно используется слово "яппи", обозначающее молодых людей с высшим образованием, жителей больших городов (или выдвинувшихся из социальных низов), о которых говорят, что им нужен был простор для иници- ативы. Кое в чем это, несомненно, верно. Задним числом стало очевидно, что в бюрократизированных обществах мира ОЭСР скрывалось больше предпринимательского духа, чем можно было предположить в шестидесятые и семидесятые годы. Но если можно указать пальцем на группы, почти совершенно невосприимчивые к тэтчеризму, - крайне обездоленные слои, а также государственные служащие, о которых речь шла выше, - то причины его привлекательности для остальных весьма неоднозн ачны. Они проистекают из сочетания перспективы обеспечения с фигурой лидера и настроением неопределенного недовольства в умах многих людей.
 Возникает вопрос, насколько долговечен тэтчеризм? Эпизодическое ли это явление или новая социальная сила? Вопрос, пожалуй, ставится неверно. Бывают эпизоды, имеющие далеко идущие последствия, и тэтчеризм, вероятно, относится к таковым. Г-жа Тэтчер покинула Даунинг-стрит, но в Великобритании еще долго будет чувствоваться ее влияние. Она сломала чисто английское сочетание "классовых структур" (являющихся в действительности скорее сословными, если не кастовыми структур ами) и корпоративизма. При этом разрушилось и многое другое, включая некоторые аспекты гражданского общества. С другой стороны, в Соединенных Штатах тэтчеризм рейгановской эпохи напомнил многим о традиционных американских ценностях. (Вопреки утверждениям г-жи Тэтчер, это отнюдь не традиционные ценности викторианской или какой-либо еще Англии3.) Там образовался даже партийный консенсус, который превращает демократов в представителей американской мечты на свой лад4. В таких странах, как Франция или Германия, картина менее ясна. Более мягкие вари- анты тэтчеризма меньше затронули там корпоративистские структуры.
 Между тем, в начале девяностых годов большинство приверженцев тэтчеризма оставили свои посты, и многое

	224 свидетельствует о том, что после преувеличенного внимания к обеспечению на передний план вновь выйдут вопросы прав. Преемник президента Рейгана говорит о "более дружелюбной, мягкой Америке", преемник премьер-министр а Тэтчер - вообще мечтает о некоем "бескл ассовом обществе". Повсюду становится заметно, что большее количество шансов выбора в тэтчеристском смысле означает, как правило, больше шансов для меньшинств а. Поэтому встает вопрос, добьется ли снова успех а старое большинство, возвестив начало очередного эпизод а социал-демократии, или проложит себе дорогу новый либеральный радикализм, который воспользуется выигрышем - многообразием обеспечения и более широким полем деятельности для предприимчивых людей - и вместе с тем обратит внимание политики на новые вопросы прав.
 Если тэтчеризм - специфически британский феномен, то зеленые - специфически немецкий. Разумеется, партии зеленых возникли во многих европейских стран ах, и фракция "Радуга" в Европейском парламенте заст авляет задуматься устоявшиеся политические группы. В большинстве случаев, однако, зеленые представляли собой лишь перевод социального движения в форму политической организации. Источником этого социального движения служит одно из величайших несоответствий в социальном положении людей, а следовательно, интерес, общий для многих, как бы они ни различались между собой в других отношениях; это - стремление к сносным условиям окружающей среды. Поскольку угроза окруж ающей среде касается всех, существование отдельной "партии" для борьбы с ней заключает в себе внутреннее противоречие. Это не делает партию ни менее реальной, ни менее необходимой, но означает, что в конечном счете нужно найти большинство, которое сможет ограничить вред, наносимый бездумным производством и потреблением. Класс большинства раскачать нелегко. Чтобы добиться этого, нужны организации и методы, которые всем покажутся скандальными. Но в итоге нет причины, почему бы эффективной политике по вопросам окружающей среды не найти свое место в повестке дня социал-демокр атии, как это местами уже и произошло.
 Немецкие же зеленые попытались соединить экологию с двумя другими сферами интересов. Их организа225
 ция стала зонтиком для отчужденных меньшинств, а в придачу они собрали вокруг себя тех, кто хочет разложить всю "систему" класса большинства. К первым относятся как важные социальные движения вроде движения за права женщин, так и маргинальные группы вплоть до педофилов. Коалиция между ними весьма сомнительн ая, поскольку феминисток в конце концов может перестать удовлетворять тот факт, что их дело представляет маленькая политическая партия, а педофилы приводят партию в немалое смущение (как британскую лейбористскую партию, главным образом в Лондоне, смущали подобные им группы loony left, "чокнутых левых"). Остается еще "фундаменталистское" крыло, некоторое время носившее для зеленых определяющий характер, которое прямо характеризует себя как партию отмены всяких партий. По сути речь здесь идет о попытке уничтожить все прочные властные структуры в обществе и даже в самой партии зеленых. Чтобы достичь этой цели, используется любая уловка из учебника "базисной демократии". Напомним: должностные лица должны проходить "ротацию" через регулярные промежутки времени; помимо того, они повинуются обязательному наказу собраний, открытых для всех членов организации; эти собрания проводятся очень часто и превращаются в настоящие семейные праздники с детьми, домашними животными и т.п.
 В восьмидесятые годы эта комбинация экологии, проблемы меньшинств и демократизации какое-то время пользовалась в Германии значительным успехом, особенно в университетских городах, где за кандидатов зеленых отдавали свои голоса 20% избирателей, а то и больше. На то есть причины, невзирая на откровенно среднесословный, чтобы не сказать - академический характер всего проекта. Об одной из этих причин речь уже шла. Поколение выпускников быстро растущих университетов шестидесятых и семидесятых годов нашло места на госуд арственной службе, которая при этом тоже стремительно расширялась, но для следующего поколения этот путь оказался закрыт. После сокращения расходов по госбюджету в семидесятые годы рост государственных учреждений внезапно прекратился. В тоже время многие места в них были заняты довольно молодыми людьми, которые должны были проработать еще лет двадцать, если не

	226 больше. Это обстоятельство повело к фрустрации и отчуждению. Я не рассматривал отдельно вопрос о безработице лиц с высшим образованием. Возможно, она имеет совершенно иной эффект, чем безработица вообще, потому что выдвигает активистов5. Она производит также "вечных студентов", которые многие годы крутятся в университетах, людей, чей "альтернативный стиль жизни" - фактически лишь вариант глубочайшей нищеты, и, в том числе, зеленых.
 Такое положение не может длиться долго. Следующее поколение либо вообще не идет в университеты, либо не ищет мест на государственной службе. Это не единственная причина, по которой партия зеленых оказал ась непрочной и в конечном счете слабой. Некоторые ее члены считают, что их интересы будут лучше представлены большими партиями, которые с готовностью их поглощ ают. Другим больше подходят внепарламентские соци альные движения, чем парламентские партии. А фунд аменталистам в конечном итоге не уйти от "железного закона олигархии". Им следовало бы почитать Роберта Михельса, прежде чем основывать партию. У организации есть определенные предпосылки и следствия, которых еще никому не удалось избежать. Зеленые даже с большей очевидностью, чем тэтчеризм, представляют собой эпизодическое явление. Но, опять-таки, это вовсе не значит, что данный эпизод минует без всяких последствий. Зеленые, в качестве ли политической партии или как-то иначе, уже изменили текущую политику во многих странах. К тому же они внесли в политическое мышление элемент "постматериалистических" ценностных ориентаций6. Возможно даже, что именно этот результат их деятельности будет иметь наиболее длительный эффект.
 Такова картина Западной Европы, Европы ОЭСР, в начале девяностых годов: господствующий основной настрой, представляемый большинством политических партий, - социал-демократический; эпизодические попытки вырваться из великого консенсуса либо с помощью иннов аций и духа предпринимательства, либо через базисную демократию и альтернативный стиль жизни; наконец, плавный поворот от преобладающей в восьмидесятые годы ориентации на обеспечение в сторону усиления интерес а к правам. И это все? Метеорологи шутят, что

	227 самый надежный прогноз тот, который обещает завтра такую же погоду, как сегодня. Может быть, с социологией и обществом дело обстоит так же. Это было бы не так уж плохо, учитывая, что социальную погоду определяет столь долго удерживающийся антициклон. Однако становится заметно некоторое понижение давления в обл асти этого антициклона. Затишье уже не вызывает у людей доверия. Класс большинства утратил уверенность в себе и все больше становится протекционистским. Соци ал-демократия как политическая сила дошла до логического предела своих возможностей. На избирателей больше нет надежды; почти все они стали колеблющимися избирателями. В воздухе витает аромат перемен, хотя пока и неясно, откуда именно он доносится.
 Так выглядит в общих чертах социально-политическ ая и социально-экономическая ситуация, в которую революция 1989 г. ввергла и страны другой Европы, Европы СЭВ. Начиная с Польши, эта революция прошествов ала через Венгрию, тогдашнюю ГДР, Чехословакию, Румынию, Болгарию, достигнув наконец даже Албании, а потом и России вместе с другими советскими республик ами. То была двойная революция, чуть ли не по Марксу, как это ни парадоксально, ибо речь здесь шла равным образом и о правах, и об их обеспечении. Монополия номенклатуры стояла на защите привилегий; в то же время она не давала появиться шансам современной рыночной экономики. Ее требовалось уничтожить, чтобы дать всем гражданские права и вместе с тем высвободить силы экономики, которую стимулировали бы инициатива и личная заинтересованность. Правда, как достичь обеих целей, никто не знал; актерам революции рецепт был известен не больше, чем невольным зрителям. Они знали только, куда этот процесс должен их привести: в Европу, причем это понятие стало кодовым обозначением всего самого желанного, в том числе и мира социал-демокр атии, который сотворила для себя свободная Европа.
 Уже отмечалось, что увеличившаяся в размерах, вернувш аяся к себе самой Европа после 1989 г. испытывает влияние на удивление противоположных тенденций. На востоке она распадается, на западе интегрируется. Это можно с уверенностью констатировать в отношении СЭВ с одной стороны и ЕС - с другой. Но есть и более глубокие противоречия, заключающие в себе вызовы на бу228
 дущее. В бывшей коммунистической Европе многое разруш ается; старый режим со своими структурами уступает место сумбурной, порой почти анемичной открытости. В более благополучной Западной Европе и после восьмидесятых годов большую проблему представляет тенденция к окостенению, угроза появления веберовской "железной клетки". На востоке вся политика вдруг стала конституционной политикой, занимающейся специфическим делом конституирования свободы, новым договором гражданского общества; за ней скрывается тоска по норм альной политике, при которой отнюдь не всегда приходится иметь дело со всем сразу - со свободой в целом, с благосостоянием в целом. На западе вся политика кажется нормальной политикой; и все же не случайно там вновь встает вопрос об общественном договоре, т.е. о миним альных условиях порядка свободы.
 Что касается организованной Европы, то и там противоположные тенденции сложнее, чем кажется на первый взгляд. Западная Европа, во всяком случае Европейское сообщество, - это Европа обеспечения. ЕС начинало как Общий рынок и вряд ли перешагнуло эту цель. Его правовые рамки до сих пор связаны преимущественно с предпосылками повышения обеспечения, т.е. с конкуренцией, равными стартовыми позициями, а нередко и с защитой от внешней угрозы. Восточная Европа, напротив, стремится к созданию Европы прав. Так же как Испания и Португалия во время собственной демократизации, она ждет от остальных европейцев своего рода конституционных гарантий. Может быть, в Совете Европы существуют какие-то начатки этого, но уж никак не в ЕС. И на той стороне между нациями нет договора, при котором процветали бы гражданские права и гражданские обществ а.
 Это не делает легче и без того трудный путь к свободе. Он состоит по меньшей мере из трех элементов, не связанных между собой каким-либо скрытым рычагом преобразования. Эти три элемента в то же время - три аспекта жизненных шансов и, следовательно, три столпа свободы. Во-первых, необходимо создать надежные структуры прав. Для этого нужно выполнить целый пакет требований, короче говоря - принять конституцию, гарантирующую гражданский статус во всех его аспект ах. Демократия и правовое государство - так гла229
 сит расхожая формула. Во-вторых, требуется обеспечить предпосылки для роста обеспечения. Это лишь отчасти правовые предпосылки, такие как частная собственность и договорное право, банковское дело и правила игры в сфере обмена. Главным же образом речь идет о создании мира личной заинтересованности и инициативы, задействующего как раз те качества человека, которые коммунизм систематически подавлял. Рыночная экономика представляет собой картину чрезвычайно сложную.
 Каждый из этих столпов - демократия и рыночное хозяйство - уже сам по себе требует от своих строителей немалой фантазии и силы воображения. Вдобавок и взаимоотношения их весьма многослойны, как вообще взаимоотношения политики и экономики. Очевидная трудность заключается в разных временных перспектив ах развития. Демократические структуры можно созд ать, по крайней мере формально, за короткое время; на создание функционирующей рыночной экономики нужны годы. Сверх того, эти годы начинаются с тяжелого экономического упадка, со своего рода "долины слез"7, где разбивается множество надежд. Не оказываются ли в результате демократия и рыночная экономика немногим лучше, а то и хуже номенклатурного социализм а? Это время испытания для третьего столпа свободы, гражданского общества. В новых демократиях оно особенно неустойчиво, и стабилизация его длится еще дольше, чем стабилизация экономики. Люди начинают цепляться за другие, внешне более удобные лигатуры. Распростр аняется новый национализм; порой даже призывают сильного вождя.
 В начале девяностых годов страны новой Европы на востоке и юго-востоке сталкиваются со всеми этими проблем ами. Каждая пытается справиться с ними по-своему. Устойчивых политических структур еще нет. Альянсы и форумы революционного времени держатся недолго; с другой стороны, для партий, существующих в остальной Европе, пока нет реальной базы. Они, вероятно, появятся, с некоторыми вариантами, но не раньше, чем приблизятся к западным основополагающие структуры. Должна ли восточная Средняя Европа, должны ли другие новые демократии еще раз, как в замедленной съемке, проигр ать всю рассказанную в этой книге историю? Действительно ли их цель - в конце всех мучений обрести со230
 циал-демократический консенсус класса большинства, представители которого в общем и целом могут удовлетворить свои жизненные потребности и желания в рамк ах существующих отношений?
 В Европе 1990-х гг. о неясности уже нет речи. Положение абсолютно ясное, но оно заставляет людей чувствов ать себя крайне неуверенно. К прежней неуверенности, свойственной человеческому существу, добавляется особая, пока еще новая неуверенность. В одной части Европы дела идут в общем хорошо, но многих сложившееся положение не устраивает. В другой ее части общества с немалыми трудностями пытаются одолеть путь, изобилующий почти непреодолимыми препятствиями. Нет общей структуры, которая помогала бы предоставить наибольшие жизненные шансы наибольшему числу людей. По крайней мере, нет организационной структуры, такого Европейского сообщества, в обязанности которого входили бы как предоставление гражданских прав, так и многообразное их обеспечение. Решающее значение приобретает вопрос, существуют ли хотя бы идейные рамки - теория политики свободы, на которую мог бы ориентироваться сам этот проект?
 Повестка дня для либералов
 К аналитическому резюме данного очерка нужно доб авить резюме нормативное. Я имею в виду принципы либеральной политики конца XX века. Почему "либер альной"? Джон Мейнард Кейнс с типично английской сдержанностью говорил: "Если родился существом политическим, чрезвычайно неудобно не принадлежать ни к какой политической партии; чувствуешь холод, одиночество и бессмысленность своей жизни". Консерватором он себя представить не мог: "Это не доставляло бы мне удовольствия, никак не возбуждало бы и не радовало". Лей- бористская партия в определенном отношении нравилась ему больше, но, когда дело доходило до классовых вопросов, он видел себя "на стороне образованной буржуазии" и, во всяком случае, не находил себе места в "партии, которая ненавидит существующие институты и верит, что одно лишь их упразднение даст много хорошего". Что же оставалось? "Я склоняюсь к убеждению, что

	231 партия либералов по-прежнему является наилучшим инструментом для будущего прогресса, - если бы только у нее были сильное руководство и правильная программа". Существует ли такая партия в действительности, или это лишь видимость? Кейнс чаще всего (во всяком случае в цитируемых заметках, относящихся к 1925 г.) оставлял этот вопрос открытым, хотя в 1938 г. в одном письме напис ал: "Партия либералов является центром притяжения и потому должна стать ядром нового альянса прогрессивных сил"8.
 Я не раз говорил и писал то же самое. Кейнс прав в том, что заниматься политикой вне каких бы то ни было организаций - дело одинокое и бессмысленное. Мало смысла и в том, чтобы доводить свое отвращение к олиг архическим и бюрократическим элементам организаций, в том числе и партий, до степени бесплодного фундамент ализма. Однако в изложенной ниже повестке дня не следует видеть программу для какой-то определенной партии. В основе ее лежит надежда на возникновение некой новой радикально-либеральной партии, которая может зародиться в недрах существующих политических организаций, а может стать результатом европейской инициативы преодоления старых границ.
 Основание для такой надежды дает конституционное значение вопросов, о которых идет речь. Нам нужна новая ступень общественного договора, и никак не меньше. Точный смысл этой формулировки мы сейчас рассмотрим. Кейнс, разрабатывая в 1925 г. свою либеральную программу, выделил пять пунктов повестки дня: "вопрос о мире" (пацифизм), "вопрос об образе правления" (больше государства, но децентрализованного с помощью "корпораций"), "вопросы пола" (эмансипация женщин), "проблема наркотиков" (борьба с наркоманией) и "экономические вопросы" (задача "сознательно... контролировать экономические силы и управлять ими в интересах справедливости и стабильности"). Налицо очевидная, даже поразительная связь с актуальными в наши дни темами. Для 1980-х и 1990-х гг. "вопросы пола" и "проблема наркотиков" злободневны как минимум не меньше, чем для 1920-х. Но при этом направление взгляда все же несколько изменилось. Кейнсовский "новый либерализм" кое-кому сегодня показался бы скорее социал-демократией. Усиление роли государства,

	232 корпоративизм, сознательный контроль над экономикой и управление ею не стоят на повестке дня либеральной политики 1990-х гг. Суть последней скорее в попытке добиться конституционного минимума в условиях максим ально непланируемой действительности: построить богатое и разностороннее гражданское общество в рамках стройной и эффективной государственной конституции.
 Вопросы либеральной повестки дня вытекают из этой цели. Это вопросы политического устройства (как разрешить веберовскую проблему современной политики с учетом социал-бюрократической угрозы нашего времени?), вопросы прав (как преодолеть наследие 1980-х гг. - десятилетия обеспечения?), строительства институтов (как упрочить гражданское общество вопреки тенденциям аномии и фундаментализма?) и создания мирового порядка. О первых трех пунктах пойдет речь в данном разделе, мировому гражданскому обществу будет посвящен особый раздел. Между этими двумя частями либеральной повестки дня будет предпринята попытка поговорить о взглядах и позициях в форме некоего обращения к молодежи. Заканчивает либеральную повестку дня методический раздел, который возвращает нас к Кейнсу и подхватыв ает лейтмотив всего очерка: какой подход к политическому действию должен избрать радикальный либер ал, не верящий в смену системы и революцию, но желающий сделать нечто большее, чем просто поддержив ать корабль государства на плаву в бескрайнем океане истории? Необходимы для этого стратегические реформы.
 Итак, обратимся сначала к вопросам политического устройства. Принципиальные вопросы конституционной политики в обычных условиях не должны служить предметом дискуссии. Если же это все-таки происходит, значит, говоря словами Шекспира, "прогнило что-то в Датском королевстве". С какими бы разными - в том числе по степени своей серьезности и настоятельности - вызов ами ни столкнулись новые и старые демократии Европы, в них во всех в начале 1990-х гг. "что-то прогнило". Демократии, пробудившиеся в странах Восточной и Юго-Восточной Европы после долгой ночи тоталитаризм а и господства номенклатуры, вынуждены создавать конституции с нуля. Некоторые из более старых демокр атий, прежде всего Германия и скандинавские страны,

	233 до сих пор барахтаются в болоте бюрократической стагн ации и корпоративизма. В таких странах, как Италия или Япония, мирной смены правительств в результате изменения политической конъюнктуры не бывало с 1940-х гг. Классические демократии Англии и США пытаются найти такие правила игры, которые сдерживали бы эксцессы политического руководства и политического класса.
 Учитывая наличие подобных проблем и заявленную главную цель - создание стройной, сконцентрированной на самом необходимом государственной конституции, - важно вспомнить первейший принцип конституции свободы, гласящий: в мире неуверенности самое главное - свести, насколько возможно, к минимуму цену ошибки. Поначалу это, наверное, звучит несколько странно, но практических последствий такого принципа - множество. Речь здесь идет об исконной неуверенности, фундамент альной неуверенности всякого человеческого существ а. Никто не знает всех ответов; по крайней мере, никто точно не знает, какие ответы - правильные. Поэтому жизненно необходимо не допустить их догматизации. Монополистическая власть, авторитарная или тоталитарн ая, всегда рискует превратить ошибку в перл государственной мудрости. Цена ошибки возрастает в условиях, когда нельзя спорить с господствующей концепцией и ее носителями, а в случае необходимости - и заменить их. Если же в институты государства, экономики и общества изначально встроена возможность их преобразования, цена ошибки остается минимальной.
 Это, как можно заметить, прикладное использование идей Поппера и общий знаменатель таких отвлеченных понятий, как политическая демократия, рыночная экономик а и гражданское общество. И то, и другое, и третье имеет отношение к проблеме цены ошибки. Смысл демокр атии в создании возможностей для смены правительств без кровопролития и ненужных страданий. Смысл рыночной экономики в увязывании предложения со спросом и меняющимися предпочтениями. Смысл гражданского общества в том, чтобы давать множеству групп свободу дышать и действовать, не позволяя никому разыгрыв ать из себя тирана. Джон Локк, Адам Смит и Джеймс Мэдисон - соответственно теоретики трех этих направлений; другие, следуя за ними, развивали их

	234 идеи; у Карла Поппера мы находим их все в наиболее яркой и концентрированной форме.
 Правда, принцип минимизации цены ошибки легче сформулировать, чем реализовать. Тяга к догме - неискоренимый человеческий порок, порожденный стремлением обрести защиту и уверенность. По природе люди вовсе не либеральны - наоборот. Адам Смит писал о естественной склонности деловых людей объединяться в картели. Политический корпоративизм в любых формах тоже ведет к догматизму. Даже в гражданском обществе есть стремление ограничить существующее многообразие, образуя коалиции, так живо описанные Манкуром Олсоном под названием "групп особых интересов". Люди становятся либеральными в процессе цивилизации, а это значит, что нам нужны институты. При этом речь идет о решении задач, вытекающих из проблемы современной политики, которую мы охарактеризовали с помощью Макса Вебера.
 На первом месте стоят две из них; это основное содерж ание стройной государственной конституции. Вопервых, должна существовать возможность инновации. Для этого требуется институциональная гибкость, но в первую очередь - лидерство. Сомнительно, чтобы парл аментская партийная демократия с пропорциональным представительством всех групп способствовала инновации. Ярко выраженное "озаконивание" политических процессов также может привести к стагнации и тем самым угрожать конституции свободы. Здесь, как и везде, вероятно, нет патентованных решений, но четко обозначенная компетенция властей (директивы, полномочия, президентская система) и избирательное право на основе большинства дают заметные преимущества.
 Во-вторых, должно функционировать демократическое выдвижение (как мы, несколько церемонно, это назыв аем), т.е. контроль над властями и учет импульсов, поступающих от граждан и их организаций. В этом плане весьма разумно разделение властей, прежде всего законодательной и исполнительной. Не раз поднимался вопрос о том, удовлетворителен ли вклад, вносимый в демократическое выдвижение партиями, поскольку партии, каковы они сейчас, зачастую разочаровывают не только избирателей, но и собственных членов. Представительное партийное правительство может иметь боль235
 шие преимущества по сравнению с раздроблением на группы интересов, с одной стороны, и демократией референдумов - с другой, но для этого необходима определенн ая, пока еще не совсем понятно какая, трансформация партий. То же самое относится к независимости и разнообразию средств массовой информации.
 Достаточно ли этого? Разумеется, нет. Невозможно цивилизовать стремление к уверенности с помощью одних только институтов. Для многих стран в начале 1990-х гг., кажется, важнее всего возродить политическую культуру в нормативном смысле этого понятия. Общественные институты повсеместно проникнуты частными претензиями на власть, нередко в сочетании с откровенным стремлением к наживе. Политика, ведущая себя как бизнес (как в Америке), или бизнес, называющий себя политикой (как в Англии), не так уж далеки от эксп ансии мафии (как в Италии). Чтобы придать стройной конституции смысл и легитимность, необходимо моральное наступление, и начать его должны не обычные участники политического процесса. Такое наступление требует некоего элемента гражданского беспокойства, вообще необходимого, чтобы воспрепятствовать протекционизму и картелизации. Пробуждение этого беспокойства - главн ая задача всех радикалов, которым дорога конституция свободы. Для этого нужен союз независимых умов, скорее либеральный клуб, чем партия. В этой связи особенно ясно видно, что повестка дня для либералов не имеет ничего общего с социал-демократией - или с классом большинства.
 Вторая группа вопросов либеральной повестки дня касается прав. Права, как мы видели, - это лишь половин а социальных опций. Широкое обеспечение возможностей выбора не только составляет вторую половину, но и во все времена служит поводом для либерального дей- ствия; либералы никогда не выступали против обеспечения. Однако в начале 1990-х гг. права вышли на передний план, и для этого есть свои причины. Одна из них заключается в исключительном перевесе политики обеспечения в 1980-е гг., по крайней мере в мире ОЭСР, и связанном с этим пренебрежении правами. Другой причиной стала революция 1989 г., осуществленная и ради экономического роста тоже, но по сути - ради гражданских прав. Обе причины сплелись в нуждах и потребнос236
 тях третьего мира, о которых еще будет речь ниже, когда мы будем говорить о мировом гражданском обществе.
 Революция 1989 г. вновь сделала насущным вопрос обеспечения основных гражданских прав. Сообщество свободных государств Европы должно быть гражданскопр авовым сообществом, в котором по меньшей мере принципы конвенции по правам человека приобретут прямую силу закона. При этом основные права следует понимать в точном и узком смысле, прежде всего как права на неприкосновенность личности, свободу деятельности и передвижения.
 Но в данной связи возникает более трудная задача - избежать возврата к родоплеменному образу жизни, с его нетерпимостью, проявляемой как внутри, так и вовне. Защита прав меньшинств - недостаточное определение для такой задачи. Речь идет больше о том, чтобы сохранить, а во многих случаях еще только созд ать сообщества, в которых люди различной национальной, культурной, религиозной принадлежности пользовались бы равными правами и шансами участия. Может быть, стремление к гомогенности, к жизни среди себе подобных - один из естественных пороков человека наряду со стремлением к уверенности и защищенности. Тем важнее для либералов стоять на том, что гражданские права оправдают себя лишь в том случае, если испытыв ать их в условиях гетерогенности. Гетерогенное национ альное государство, где люди разной культуры обладают одинаковыми основными правами, - важнейшее достижение цивилизации. Добиваться его вопреки узким, ограниченным и почти всегда сеющим насилие социальным понятиям, согласно которым человек счастливее среди подобных ему, - это, возможно, самая трудная либеральная задача в начале 1990-х гг. Впрочем, она имеет непосредственное практическое значение: в сообщество европейских - в широком смысле слова свободных - государств следует принимать лишь те государств а, которые доказали свою готовность и способность гар антировать равный основной статус людям с различными культурными свойствами.
 В странах ОЭСР новые вопросы прав носят в первую очередь социальный характер. Они связаны с присущей классу большинства склонностью выталкивать людей из своей социальной вселенной или, по крайней мере, оттес237
 нять их на ее задворки. Поэтому здесь, если хочешь добиться стройного конституционного устройства, возникают трудные вопросы. Речь не о том, чтобы уравнять всех по фактическому социальному положению, создав систему перекачки доходов, которая сгладила бы социальные различия. Речь о том, чтобы обеспечить всем шансы участия в политическом сообществе, рынке (труда) и жизни гражданского общества, образующие как бы общий пол, на котором могут стоять все, как бы высоко над ним ни воспарили отдельные индивиды благодаря успеху или удаче в социальной конкурентной борьбе.
 Один пример здесь убедительнее всех теорий. Возьмем новый низший класс постоянных безработных и людей, обездоленных в самых разных отношениях. Их существование нестерпимо для конституции свободы. Что же делать? Провозглашение "права на труд" или чего-то подобного мало что даст. В действительности такого рода право всегда подозрительно из-за привкуса если и не принудительного труда, то, по крайней мере, принуждения к труду. В гораздо большей степени мы нуждаемся в эффективном сочетании практической политики, действенного гражданского общества и гражданских прав.
 О практически-политических задачах, естественно, можно спорить; да и для разных культур они, вероятно, будут разными. Цель их - применяясь к положению вещей, т.е. пока общество труда еще определяет жизненные взаимоотношения и самоуважение людей, открыть представителям низшего класса дорогу на рынок труда, не превращая их в "трудящихся бедняков", имеющих место, но неспособных улучшить условия своей жизни. Это похоже на квадратуру круга, но на самом деле не будет ею, если мы серьезно отнесемся к идее перераспределения труда. Нужны более гибкие условия труда, разнообр азные формы трудового договора, а также сокращение сверхурочной работы9. Подобные меры болезненны для имущих в обществе труда, но совершенно необходимы для сохранения прочности обществ.
 В то же время они недостаточны. По крайней мере, для "низшего класса гетто" оказалось недостаточно простого наличия работы или мест в учебных заведениях. Здесь барьеры прав привели к более упорной блокаде. И снять ее одними государственными мерами, вероятно, не238
 возможно. В США, во всяком случае, эффективной оказ алась деятельность отдельных активистов и групп (я говорил выше об "OOO Харизма"). Благотворительные фонды, церковные группы, всевозможные добровольные помощники выполняют задачи, которые государственные учреждения не могут выполнять с тем же успехом. Функционирующее гражданское общество и без центр ального планирования никого не оставит за дверью.
 Но и этого недостаточно. Остается вопрос, как прокормить тех, кто споткнулся или был вытеснен с общего "пола". Сегодня уже все признают, что их нельзя оставлять на произвол судьбы; поэтому в большинстве стран ОЭСР они получают социальную помощь. Однако последняя по своей концепции и своим методам зачастую не является тем, чем должна бы быть в цивилизованном обществе - правом свободных граждан. Существует альтерн атива обычным методам такой помощи - гарантиров анный минимальный доход. Эта мера, возможно, особенно эффективна, если связана с налоговой системой, т.е. представляет собой льготы при взимании подоходного налога10. При этом не так важно, чтобы гарантированный минимальный доход по своим размерам мог конкуриров ать с трудовым доходом граждан, как то, чтобы он гарантировался безусловно, как часть гражданского статус а. На деле такой доход должен быть так же неподвл астен влияниям политической моды, как избирательное право или свобода слова. Это право должно быть простым, прозрачным, допускающим обжалование и предоставляться отдельным индивидам без множества бюрократических процедур.
 Я не буду делать вид, будто предлагаю проект закон а, но лишь укажу на понятие государства всеобщего благосостояния, ставшего социальным государством, поскольку опиралось на принцип всеобщих гражданских прав. Эту радикальную мысль высказал уже Уильям Беверидж, излагая, в 1942 г. свой знаменитый план: все граждане должны получать "доплаты до прожиточного минимума, и получать их как право, без обследования условий жизни, так чтобы отдельные люди могли добив аться большего уже собственными силами"11. Беверидж усиленно подчеркивал другую сторону подобных выпл ат - метод страховки ("в Великобритании люди хотят получать эти деньги в качестве обратных выплат

	239 по взносам, а не как безвозмездное пособие от государств а"), но он ясно видел, какую силу имеет принцип универс альности (и, кстати, непропорциональности взносов и выплат) для социальной общности и солидарности. Сегодня необходимо вновь подчеркнуть этот принцип. Только он избавит нас от всяких унизительных вопросов ("а заслуживают ли они помощи?"), дорогостоящих мех анизмов ("бюрократии благосостояния") и попыток мелочной опеки над людьми. Социальное государство дает необходимый минимум шансов всем гражданам цивилизов анного общества, не меньше, но и не больше. Оно не подменяет гражданское общество, помогая тем, кто способен помочь себе сам, и не оспаривает право человека идти своей дорогой, не подвергаясь контролю со стороны государства и не становясь жертвой уравнительной зависти. Гарантированный минимальный доход являет собой по крайней мере убедительный пример попыток двигаться в этом направлении.
 Третья группа вопросов либеральной повестки дня имеет поначалу несколько туманное звучание: я говорю о строительстве институтов. Фактически это стрела в сердце либеральному отношению к правовому государству и социальному порядку. Есть такой "мягкий" или "вялый" либерализм; о нем уже заходила речь несколько раз. Эти эпитеты характеризуют политическую позицию, заключ ающуюся в готовности релятивировать принципы до такой степени, что их принципиальный характер полностью исчезает. "Мягкие" либералы всегда находят оправд ание вещам, в принципе неприемлемым. Отчасти это просто такой склад ума, даже, скорее, манера мыслить и говорить, легко появляющаяся у людей, участвующих в цивилизованном дискурсе и потому ожидающих, что и другие не станут нарушать негласный кодекс поведения. "Мягкие" люди милы, "твердые" - нет. Отчасти же я здесь имею в виду определенное отношение к нормам, во многом связанное с "неправовыми зонами" аномии. Реформ а уголовного права способствовала гуманизации полиции, судов и тюрем. Но она превышает свои задачи там, где возлагает ответственность за любое противоправное поведение на анонимное "общество", в результате чего виновной в конечном счете оказывается жертва, а не преступник. Многие "неправовые зоны" - например, среди молодежи или в практике оправдания виновно240
 го - плод реформ, которые были направлены на гуманиз ацию права, а в итоге привели к упразднению институтов. Аналогичное развитие событий наблюдается везде, где правила поведения размываются до такой степени, что становится невозможно добиться соблюдения норм. Слово "либеральный" для многих вообще стало синонимом вольного обращения с правилами.
 Большей ошибки именем свободы сделать нельзя. Вопервых, институциональные вольности нефункциональны. Тот, кто думает, будто мы живем или будем жить в идиллическом мире гармонии и согласия, подобно Эмилю Жан-Жака Руссо, из словаря которого были исключены "даже слова "повиноваться" и "приказывать", а тем более "долг" и "обязанность"", - тот наверняка вскоре окажется в злобно-жестоком мире гоббсовской войны всех против всех, где люди живут в "постоянном страхе" и, само собой разумеется, нет "никакого обществ а". Если мы не будем держаться за институты, то вряд ли найдем другие источники стабильности. Более того, институты - единственный инструмент для увеличения всеобщих жизненных шансов. Наверное, можно представить себе доиндустриальную страну молочных рек и кисельных берегов, где немногие счастливчики наслаждаются изобильным обеспечением, но крупные политические теоретики XVII и XVIII вв. показали, что и в такой ситуации богатство немногих при отсутствии института собственности и, следовательно, гражданского государств а (civil government) - вещь, скорее всего, недолговечн ая. Цивилизующая сила прав, конечно, требует, чтобы мы в равной мере признавали как нормы и санкции, так и учреждения, устанавливающие и охраняющие их.
 Институциональный либерализм имеет практические последствия. Во-первых, это уже обрисованная выше позиция. За легкомысленное обращение с институтами приходится платить - и платить ценой свободы. Но "вольн ая" или "мягкая" позиция - не единственная форма такого легкомыслия. Если мы будем реагировать букв ально на все требованием все новых и новых норм, нам грозит опасность сверхнормирования. Бюрократические современные общества сверхнормированы не только в сфере социального законодательства. Законов слишком много. Трудно решиться повторить эту избитую истину,

	241 ибо слишком много кандидатов в парламент побеждали с ней на выборах, чтобы спустя всего два года гордо отрапортов ать своим избирателям, как много законов было принято при их участии. Но предостеречь от переизбытк а норм все-таки по-прежнему важно. Либералам стоило бы попотеть ради того, чтобы составить конкретную прогр амму сокращения законодательного регулирования наряду с политикой дерегуляции экономики.
 В основе сказанного лежит идея нормативного оптимум а. Конечно, его нельзя установить раз и навсегда, но можно найти принципы, способные служить критерием в каждом отдельном случае. В этом положительный смысл того, что сегодня любят называть "дискурсом": нужно обосновать абсолютно необходимые правила; нужно реконструиров ать институты в соответствии с их целями и задачами; нужно вновь связать законы с духом законов12. В последнее время свой вклад в дискурс вносят прежде всего политические экономисты, которые, призн ав, что "от институтов в самом деле многое зависит", пытаются "помочь индивидам как гражданам, контролирующим в последней инстанции собственный социальный порядок, в их долгих поисках таких правил игры, которые наилучшим образом служили бы их целям, какими бы те ни были"13.
 Если уж ученые, занимающиеся обеспечением, подним ают вопросы прав, к ним стоит прислушаться. Экономист ам при этом приходится нелегко. Прежде всего, они склонны - как, например, Хайек, но и Бьюкенен тоже - искать некие вечные правила игры, тогда как сам институциональный оптимум меняется. Впервые затр агивая эту тему, я уже подчеркивал, что в моем поним ании даже общественный договор - тема истории. Его содержание в развитых обществах конца XX в. не такое, каким было для Кейнса в 1925 г., а тем более для Джона Локка, когда тот публиковал в 1690 г. свой "Трактат".
 Какова же суть нового общественного договора? Что сегодня означает строительство институтов? Ответ прост, по крайней мере в теории; у него два аспекта. Первый заключается в том, чтобы идентифицировать основной состав норм и правил, который по возможности не должны затрагивать переменчивые ветры обычной политики. Слова "правила игры", пожалуй, чересчур красивы. К этому основному составу относятся и осуществленный

	242 гражданский статус, и правила политического устройств а, гарантирующие ненасильственную смену власти, и, более того, основные правила рыночной экономики и гражданского общества, т.е., скажем, создание банка, определяющего массу и стоимость денег вне зависимости от сиюминутных политических интересов властей, или гар антия хотя бы ограниченной автономии организаций, существующих на государственные средства, но все же не являющихся государственными учреждениями в собственном смысле слова. В этом заключается важный смысл общественного дискурса по поводу независимости центрального банка или автономии университетов.
 Но все это лишь рамки, в которых должно развиваться гражданское общество. Именно оно - жизненная среда свободных людей. Уважение к институтам и определение оптимального их количества и качества в конечном счете служат лишь предпосылками для индивиду- альной деятельности людей в группах и объединениях, на предприятиях и в организациях. Некоторым из них принадлежит особое место, поскольку они создают лигатуры. Это могут быть церкви, но в то же время и какието союзы, даже предприятия; речь не о принципиальном первенстве определенного типа объединений. Как бы там ни было, в рамках институтов всегда должны расцветать ассоциации, чтобы конституция свободы действовала. Следовательно, строительство институтов имеет целью создать пространство для возникновения ассоциаций. Стройная конституция, пользующаяся уважением гражд ан, сделает возможным живое многообразие гражданского общества.
 Набросок обращения к молодежи
 Тема гражданского общества прорывает все границы. Она богата и многоцветна, как сама действительность жизни. И нам ее здесь, конечно, не исчерпать. Однако хочется хоть на мгновение прервать абстрактные рассуждения о конституциях и институтах. В конце концов, ре- альные люди в реальных жизненных условиях, если они не активисты, вряд ли живут по повестке дня политики, пусть даже политики свободы. Они хотят узнать что-нибудь о ценностях, на которые могли бы ориентироваться.

	243 Свобода в элементарном смысле слова - как раз такая ценность. Она представляет собой простое требование не сидеть взаперти. Тот, кто любит свободу, сокрушит любую "железную клетку" - бюрократии, невыносимых жизненных обстоятельств или лагеря для военнопленных. Политика, лишающая остроты, чтобы не сказать - отчуждающая это простое требование, переводя его на свой институциональный язык, не может вызвать энтузи- азм у людей, особенно у молодых. Политическая теория вообще его никогда не вызывала. Нужно ли смириться с этим?
 Вероятно, в известной степени ответ - да. Но призн авать это все-таки неприятно. Конечно, теперь стало трудно пробудить у молодежи восторженное отношение к общественным делам. Я как-то задумался о том, что бы я сказал, доведись мне выступить на выпускном вечере в школе или университете. Это всегда было нелегкой задачей, а в наши дни - более, чем когда-либо. Вот коек акие заметки, которые могли бы помочь при подобной попытке, т.е. не сама речь, а набросок речи.
 Ради чего стоит бороться или хотя бы просто жить? На этот вопрос нет простых ответов, во всяком случае больше нет. В 1940-е гг. мне не составило бы труда сказ ать молодым людям: боритесь за свободу и защищайте достигнутое зубами и когтями! События эпохи и жизнь отдельного человека были тогда неразрывно связаны, и каждый понял бы такой совет. В 1950-е гг. напрашивались слова: трудитесь упорно, и будете вознаграждены! (Это значит: заботьтесь о своей карьере и получайте удовольствие от покупки первого холодильника или автомобиля, собственной квартиры.) В 1960-е гг. центр внимания несколько сместился бы: материальное благополучие - это прекрасно, но есть другие, более важные вопросы, о которых вам нужно побеспокоиться! В памятную записку для зажигательной речи тогда вошли бы война во Вьетнаме, социальные реформы, демократическое участие. (Признаюсь, мои предвыборные речи в те годы доставляли мне удовольствие, и я вряд ли что-то изменил бы в них, выступая на школьном выпускном вечере.) В 1970-е гг. положение стало менее ясным: пристегните ремни, входим в зону турбулентности! Подобный совет вряд ли способен окрылить фантазию выпускников средней и высшей школы. Однако на самом деле

	244 то было время великолепных сценариев катастроф - будь то экологическая катастрофа, ядерная война или пределы экономического роста, - и, в свете этого, неплохое время для обращений к молодежи.
 Начиная с 1980-х гг. все уже не так. Люди по горло сыты мрачным пессимизмом. Поэтому 1989 год вновь дал повод щегольнуть красноречием. Это относилось безусловно к новым демократиям, но и в более старых нашло отклик. Как будто вернулись сороковые и пятидесятые. Однако видимость оказалась обманчива. Новая эйфория длилась недолго, а может быть, просто слишком долго не наступало то, что она обещала. Молодые люди стали нетерпеливы. Время "отложенного удовлетворения", накопления и ожидания прошло.
 Кажется, сейчас для молодых особенно притягательны два стиля жизни, отличные друг от друга почти во всем, за исключением того, что обоим присуща одержимость, своя форма страсти. Одна из них - страсть к деньгам. Мы уже встречали у Сьюзен Стрэндж "непрерывно дымящих сигаретами молодых людей... в деловых небоскребах, вздымающихся над всеми крупными город ами мира". Поразительно, что женщина, рисуя картину "капитализма казино", ограничилась изображением молодых людей; ведь множество девушек надрываются не меньше (и не меньше курят) в новом сияющем мире фин ансовых учреждений. Рано утром в вагоне наземки они уже погружены в чтение экономического ежедневника, а по вечерам тащат домой дипломат, набитый бумагами. Молодые люди и девушки надеются получать в первый год после выпуска профессорский оклад, а через какихнибудь два года - вдвое больше. Порой они занимаются и другими делами, но при этом относятся к теннису или джоггингу не менее серьезно, чем к своей работе. Они верят в то, что делают, и готовы вкладывать собственные деньги туда же, куда деньги других людей. Если открыв ается лучшая возможность, они меняют фирму так же, как беспрестанно сливают и разделяют различные предприятия, заставляя появляться новые названия и исчез ать старые. Их ролевые модели - великие бизнесмены, преуспевшие в это десятилетие. Они не допускают мысли о том, что их собственные имена, подобно именам Трамп а, Милкена и Максвелла, могут погаснуть так же быстро, как воссияли. Прежде всего они хотят зарабаты245
 вать миллионы, и не потому, что им нужны деньги, чтобы покупать вещи, которые им нравятся, а потому, что они жаждут успеха, а деньги - единственное его мерило. Это предприниматели новой волны финансового капитализма.
 Число таких одержимых значительно, хотя не все из них в возрасте до 35 лет зарабатывают миллион в год. Как на любых тропах, ведущих на крутую вершину, и на этих многие застревают на полдороге, если не срываются. Пожалуй, даже всем, ступившим на эту тропу, следует ожидать, что их путь начнет становиться все более пологим, а затем медленно пойдет под уклон в том возрасте, когда их родители еще могли рассчитывать на одиндв а немаловажных шага в своей карьере. А может быть, уже в октябре 1987 г. или, самое позднее, в кризисном 1991 г. наступил перелом, уничтоживший шансы покинуть капиталистическое казино хотя бы с небольшим выигрышем. Одержимым трудно перенести спуск. Их жизнь - езда без тормозов, поэтому и под уклон они вынуждены мчаться, разгоняясь навстречу поджидающим опасностям. Есть что-то неустойчивое в этих новых любителях делать деньги, что-то недолговечное, даже если не принимать во внимание физические и духовные побочные эффекты их болезненной страсти. Но молодых людей, к которым должна быть обращена моя речь, вряд ли отпугнет личный риск.
 Другая страсть приносит не столько прибыль, сколько убытки, и направлена на то, чтобы не подняться, а опуститься. Некоторым образом обе они взаимосвязаны. Рассказывают о похоронах одного невероятно удачливого торговца наркотиками на западном побережье США. Траурная процессия растянулась на два километра, и в ней шли многие жертвы покойного, любившие его за произвольно проявляемое великодушие, заставлявшее их забывать даже о не менее произвольно проявляемой жестокости. (Матери-то, конечно, о его злодеяниях не забыли.) Так, например, однажды он скупил мороженое во всех киосках и кафе города и раздавал его бесплатно; запл атил, естественно, долларами, украденными молодыми людьми ради того, чтобы купить второсортный крэк и другие наркотики. Эта сцена высвечивает грань между жаждой успеха и жаждой несостоятельности: по одну сторону те, кто продает порошок и зарабатывает миллио246
 ны, по другую - те, кто им пользуется и кому для этого нужны сотни, которых у них нет. Те и другие, между прочим, нарушают нормы, без которых не может существов ать свободное общество.
 Стремление опуститься не обязательно связано с наркотик ами. Я уже указывал на своеобразную конвергенцию культуры низшего класса и так называемой контркультуры среднего класса. И та и другая - протест против бюрократизированного мира класса большинства. Как мне представляется, фактически и капитализм казино является одним из вариантов той же позиции. Отриц ание скучной, кажущейся неизменной действительности с ее удушливыми ценностями и образом жизни - общий знаменатель предпочтительного выбора многих молодых людей. С их собственными ценностями беда в том, что они в основе своей негативны. Дикие костюмы и прически сочетаются с любовью к оглушительному шуму, будь то рэп, рок или всего лишь диско, и с постоянным поиском путей и средств обозначить дистанцию между собой и миром истэблишмента. Все это в любом смысле никуда не ведет, да, естественно, и не должно вести. Но это странный тупик.
 То же можно сказать и о более мягких формах этой болезни, хотя их жертвы ищут альтернативный стиль жизни, т.е. позитивные пути. Как ни парадоксально это звучит, молодежь чувствует себя потерянной в бюрократической "железной клетке"; она ищет связей. Социальные движения 1980-х гг. зачастую преследовали одновременно две цели: одну - непосредственную, ради которой движение и было создано (запрет на размещение ракет, например, или женское равноправие) и другую, скрытую - цель создания климата солидарности. И немецкое движение зеленых для многих своих членов было столько же партией, сколько семьей, со всеми присущими ей семейными дрязгами. Ночь, проведенная вместе с десятками других перед американской военной базой в разговорах о жизни и смерти - сладостной жизни в любви и страшной смерти от ядерных ожогов и рака, - дарит людям теплое чувство сопринадлежности.
 Но мое обращение к молодежи явно застопорилось на одном месте. Зачем смеяться над теми, кто все-таки пыт ается делать что-то иное? Что такого привлекательного в размеренной жизни банковского клерка, который же247
 нится и получает повышение, разводится и получает повышение, заботится о детях и получает повышение, снова женится - и его досрочно отправляют в отставку, потому что его банк взял на работу 28-летнего умника, поручив ему удвоить прибыль за счет уменьшения расходов на зарплату персоналу. Так и видишь, как уволенный предается пьянству (на худшее он не осмеливается), и детей его не слишком тянет пойти по стопам отца.
 Нужно найти стиль жизни, не имеющий ничего общего ни с бюрократией, ни с одержимостью. Нет, не "найти", а создать такую жизнь. Молодые люди должны делать что-то, что имеет значение. У значения два аспект а: то, что люди делают, должно, во-первых, доставлять удовольствие, во-вторых, быть важным.
 "Удовольствие" - сокращенное наименование личного опыта. Есть и высокопарные слова, для того чтобы сказать то же самое. Многие ведут речь о самоосуществлении и тому подобном. Я полагаю, вполне достаточно, если ты находишь удовольствие в том, что делаешь, и при этом время от времени испытываешь приятное чувство удовлетворения. В идеале все это дает профессиональн ая деятельность или во всяком случае деятельность, которой заполнены твои будни. Несомненно, приятные ощущения знакомы и юным финансовым гениям: успех доставляет удовольствие. Но успех измеряется по-разному. Немножко терпения никогда не помешает, к тому же без него не обходится большинство историй успеха. Удовольствие могут доставлять встречи с интересными людьми. Сама работа может приносить удовлетворение. Ощущение, что ты что-то создал, - тоже успех. Когда кто-то хорошо делает свое дело, почти все могут оценить это по достоинству.
 Я хочу сказать всем этим, что удовольствие важнее карьеры. Конечно, они могут сопутствовать друг другу: некоторым доставляет удовольствие очередная звезда на погонах. Но все же что-то неладно с карьерно ориентиров анным жизненным планом. Начинается он - кто об этом помнит? - с материнской гордости при появлении ранних признаков одаренности; следующий шаг - хорошие, очень хорошие школьные отметки, гарантирующие место в вузе. И там главное - результаты экзаменов; если они очень хороши, тебя ждет место в уважаемой орг анизации, где ты будешь через определенные промежут248
 ки времени регулярно получать повышение... Можно понять, если такой жизненный путь для многих утратил свое очарование. Между прочим, он лишил всякого удовольствия учебу в средней и высшей школе, ибо там следов ало бы вести речь о знаниях и умениях, творческих способностях и свободном мышлении, а не о карьере в первую очередь. Вообще обычная карьера заставляет зев ать людей, только-только вступающих в жизнь (и к тому же делает большинство из них старше, чем им следует быть, когда они сами начинают что-то делать). Итак, удовольствие от сделанного должно приходить намного раньше.
 Это не речь в защиту детей богатых родителей. Мой совет, вероятно, касается детей класса большинства, хотя и детям низшего класса нужно нечто большее, чем работ а, которую они сами не воспринимают всерьез. Суть моего выступления в том, что нужно сорвать смирительную рубашку карьерного мышления и поискать другое мерило успеха. Удовольствие - половина его, а другая половина заключается в том, что то, что ты делаешь, должно быть важно. Удовольствие - чувство твое личное; что важно - в неменьшей степени решают другие. Этот аспект связывает твою собственную деятельность с ценностями других людей. Им определяется значение вещей. Он отличает страсть от деятельности.
 И снова я не имею в виду какие-то чрезмерные претензии. Важным может быть многое, включая, например, хорошо сшитое платье, которое нравится другим, тщательно разработанный маршрут экскурсии для пенсионеров, желающих повидать мир за ограниченную плату, фильм о судьбе афганских беженцев в Пакистане. Вот у фильма есть два особых аспекта. Во-первых, это форма художественного выражения. Она может требовать каких-то специфических и сравнительно редких навыков, но я слышал, как молодые люди говорят о "творческих задачах" применительно к целому ряду вещей, доступных для большинства. Произвести на свет что-то новое, не обязательно уникальное или оригинальное, но созданное собственными руками или мыслью, - это в глазах многих людей важное дело.
 Другой аспект фильма тот, что он о беженцах. Я не призываю создать мир благотворителей, но многие важные вещи тем или иным образом связаны со справедли249
 востью или, точнее, смягчением царящей в мире несправедливости. Одни желают вести борьбу, так сказать, в общем виде - основывать организации, принимать участие в демонстрациях, писать и распространять листовки, и часто это дело хорошее и нужное. Другие хотят делать что-то конкретное, образно говоря, зажигать маленькие свечки, вместо того чтобы проклинать темноту, и потребуется еще много маленьких свечек, пока свет дойдет до всех. Работа, прямо или косвенно способствующая улучшению участи других людей, - будь то работа по профессии, служба добровольцем, занятие в свободное время или что-то еще - важна особенно.
 Она имеет значение. В наши дни со смыслом и значением проворачивается много трюков. Ловкие предприним атели в сфере духовного обогатились на жгучей потребности людей найти лигатуры в лишившемся всех связей мире. Они основали квазицерковные организации, по определенному тарифу облегчающие совесть по телевидению или, в счет непредвиденных издержек, прибирающие к рукам всего человека, часто молодого. "Возвращение святого" - одновременно чрезвычайно серьезная, часто отчаянно серьезная вещь и соблазн для торговцев ложными богами. В этой области не всегда просто отличить подлинное от неподлинного. Даже благородная патин а институтов, имеющих давнюю историю, не гарантия против обольщения и обмана. Может быть, самый важный совет - оставаться скептиком, не позволяя скепсису выродиться в цинизм. Есть много вопросов, на которые мы не знаем ответов; их не знает ни один человек. Вероятно, есть и ответы, превосходящие наш повседневный опыт. Иностранный синоним "превосходить" - "трансцендиров ать". Есть, стало быть, трансцендентные ответы. Может быть, есть даже такие люди, которые понимают в них больше остальных. Но ни одно человеческое существо не является непогрешимым. Поэтому ни у кого не может быть тотальных претензий на нашу жизнь.
 Рецепт против искушения мнимой святостью во всех формах - что-нибудь делать. Так можно резюмировать мой совет эпохи 1990-х гг.: ради Бога, делайте что-нибудь! Делайте что-то, что имеет значение, поскольку дост авляет удовольствие вам и важно для других. В нашем несовершенном мире дел хватает.

	250 Делать что-то означает и делать что-то в свободной ассоциации с другими. Это приводит нас в пестрый мир добровольных объединений и организаций, а затем и к автономным институтам. Следовательно - к гражданскому обществу. Оно - питательная среда для жизни, наполненной смыслом и значением, для осуществленной свободы. Но ему нужны рамки. Обращению к молодежи не обязательно быть политической речью, но у него есть политические предпосылки. Вряд ли можно делать важные и доставляющие удовольствие вещи, оставаясь в кругу социальной обездоленности или живя в условиях, когда один человек, или партия, или учреждение присваив ают себе право помыкать другими. Даже возможности выбора, предоставляемые сегодня молодым, предполагают наличие свободных обществ. Многие предпочли бы иметь дело с этими возможностями, а не их предпосылк ами, и кто упрекнет их за это? Я нигде не утверждал, что политическое участие - само по себе ценность или хотя бы обязанность, связанная с гражданским статусом. Картина политики, лежащая в основе этого очерка и освещенн ая нами с помощью Макса Вебера, изображает не общество активистов и постоянной политической дискуссии, а общество бдительных граждан, готовых в случае необходимости защищать институты свободы и чувствительных к нарушениям ее принципов, но в остальном живущих собственной, "гражданской" жизнью. В то же время у некоторых из них должен быть повышенный интерес к тому, чтобы защищать эти институты, стимулиров ать их движение и развивать их. И было бы неплохо, если бы этим занималось как можно больше людей. Ибо политика свободы - не роскошь.
 Мировое гражданское общество
 Среди важных вещей, которые стоит делать, важнее всего - помогать людям в обездоленных доселе частях света найти дорогу к свободным гражданским обществам. Это достаточно трудная задача в отношении бывшего второго мира -нынешних посткоммунистических стран. Их жители нуждаются не только в большем экономическом обеспечении, но и в полных правах гражданского статуса, причем то и другое должно быть закреплено в

	251 широком спектре ассоциаций и автономных институтов. Правительства могут помочь запустить процесс обеспечения; международные организации - стабилизировать гражданские права. Но все остальное - задача национ альных и международных неправительственных организ аций14.
 Если вышеупомянутый процесс труден уже в бывшем втором мире, то в мире, который мы привыкли называть третьим, он на первый взгляд кажется неосуществимым вообще. Зародыши низшего класса в городах США и Великобрит ании представляют собой весьма ограниченную и обозримую проблему в сравнении с мировыми нищетой и бесправием. Тем не менее, у обеих проблем есть общие черты. И в мировом масштабе рост одних оставляет поз ади других, только, к сожалению, пропорции здесь обр атные. В то время как в обществах ОЭСР большинству живется довольно хорошо, а вытесняется меньшинство, сам мир ОЭСР составляет меньшинство человечества. Подавляющее большинство людей бедны и лишены каких-либо привилегий. Всем им - как и низшему классу меньшего масштаба - макрополитические меры обещ ают весьма ограниченный успех. Как общая экономическ ая и социальная политика страны не затрагивает низший класс больших городов, так и великие планы международных организаций неспособны на сколько-нибудь длительный срок улучшить отношения в Африке, Азии и Латинской Америке. Я не собираюсь с помощью легковесных обобщений умалять значение такой политики и таких организаций. Они явно необходимы и заним ают свое место в общей картине. Но колорит картины и, следовательно, производимое ею впечатление зависят не от них. Их создают многие тысячи тех, кто делает что-то для того, чтобы в общинах, где живут люди, нач ался прогресс. Многие из них - жители стран, которые начали преобразовываться самым болезненным способом. Некоторые - выходцы из развитых стран. Они делают в высшей степени стоящее дело, и хотя доставка по ухабистым дорогам цистерны с водой к лагерю беженцев на кампучийской границе или починка генераторов в голод ающих районах южного Судана вряд ли могут доставить удовольствие в привычном смысле слова, но, разумеется, это деятельность, которую следует назвать важной.

	252 Простая человечность может быть достаточной причиной для таких дел, но значение их гораздо шире. В данном очерке я несколько раз заявлял, что гражданские обществ а невозможно сохранить, если не смотреть на них как на шаги в направлении мирового гражданского обществ а. Это положение аргументировано еще Кантом. В некоторых своих "маленьких заметках" великий философ проявлял меньшую суровость, чем в "критиках", но вряд ли был менее убедителен. Мне особенно нравится опубликованная впервые в 1784 г. статья под названием "Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане"15. Один из критических аргументов этой работы уже использовался мной в одной из предыдущих глав для обоснования идеи конфликта. Но самые важные цит аты ничего не потеряют от повторения. В Положении четвертом (из девяти) Кант утверждает, что "средство, которым природа пользуется для того, чтобы осуществить развитие всех задатков людей, - это антагонизм их в обществе, поскольку он в конце концов становится причиной их законосообразного порядка". Далее он вводит понятие "недоброжелательной общительности" человека, которая толкает его покинуть Аркадию и сделать свое существование более достойным, чем существование пасущихся там овец. "Да будет благословенн а природа за неуживчивость, за завистливо сопернич ающее тщеславие, за ненасытную жажду обладать и господствовать!" Конфликт - источник прогресса, ведущего к цивилизации и в конечном счете к мировому гражданскому обществу.
 Аргументация Канта прямолинейна и убедительна (хотя Карл Поппер, вообще принадлежащий к кантовской традиции, возможно, не со всеми ее логическими звеньями согласился бы)16. Поскольку воля людей свободн а, нельзя в совокупности их поступков предполагать какую-нибудь разумную собственную цель; на самом деле наша жизнь противоречива и хаотична. Однако за этим хаосом, возможно, скрывается тайная "цель природы", а потому есть и указания на смысл общего целого. Попробуем их найти. Все природные способности предн азначены для совершенного развития. Природная способность человека - разум, но она развивается полностью не в индивиде, а в роде. Причем процесс раскрытия должен быть делом рук человека, в обществе и через об253
 щество. (Так возникает парадокс прогресса: нас "удивляет то, что старшие поколения трудятся в поте лица как будто исключительно ради будущих поколений".) Метод развития - конфликт или, как говорит Кант, антагонизм, что ведет нас к Положению пятому: Величайшая проблема для человеческого рода, разрешить которую его вынуждает природа, - достижение всеобщего правового гражданского общества. Человеческ ая необщительность движет историю, но ее требуется обуздывать с помощью конституций, т.е. общественного договора. Эту задачу, если она вообще когда-нибудь будет решена, человечество решит позднее всех. Путь к такому решению мучителен. Он ведет через революции внутри обществ и войны между ними. В конце его - некая мировая инстанция (орган или правительство), столь же необходимая, какими были и являются национ альные инстанции в отдельных обществах, ибо война и даже только постоянная готовность к войне тормозят "совершенное развитие природных задатков". Исходя из положений Канта об ограниченности и возможностях человек а, следует понимать историю как выполнение тай- ного плана природы "осуществить внутренне и для этой цели также внешне совершенное государственное устройство как единственное состояние, в котором она может полностью развить все задатки, вложенные ею в человечество".
 Нам, потомкам, этот просвещенный оптимизм поначалу кажется трогательным и не слишком реалистичным. Мы пережили две мировые войны и кровожадные режимы Гитлера и Сталина. Сегодня встает вопрос, не уничтожит ли себя человечество, вместо того чтобы объединиться в мировое общество. А если даже и не уничтожит, разделение на племена с их ненавистью и узостью, кажется, явно привлекает его сильнее, нежели разумный порядок. Но в более глубоком смысле Кант все-таки прав. Он не страдал отсутствием самокритичности и вовсе не хотел сказать, что история должна идти так, а не иначе. Он лишь задавался вопросом, что может произойти, если допустить, что люди стремятся найти больше жизненных шансов в неизвестном мире. Гражданские права, гражданский статус, гражданское общество - важные шаги на пути, обусловленном такой постановкой вопроса. Это достижения цивилизации, всегда находя254
 щиеся под угрозой, везде несовершенные, но по крайней мере возможные, раз кое-где они все-таки были и есть. Однако достижения эти неудовлетворительны, даже извр ащены, до тех пор пока сочетаются с исключением иных. Низший класс, третий мир, угнетение меньшинств, война против иных, инакомыслящих, инородных - все это нарушает принцип гражданского общества даже там, где этот принцип защищается. Моральные требования свободы, как она понимается в данном очерке, не только абсолютны, но и универсальны. Следовательно, реальной свободы для кого бы то ни было не существует, пока нет свободы для всех. Возможно, мы утратили оптимизм Просвещения, но требования его и в наши дни остаются в силе, как двести лет назад.
 Встает практический вопрос - как можем мы приблизиться к необходимой цели. Гетерогенное национальное государство пока представляет собой самые надежные рамки, найденные для гражданского общества. Но и ему не чужд процесс исключения. Стало быть, его нужно преодолеть. Как?
 Три пути, которыми нам следует идти, не слишком оригинальны, зато важны. Кант говорит о "всеобщем правовом гражданском обществе". Право - правовое госуд арство - самый драгоценный элемент либерального национального государства. Вопрос в том, как развить его за пределы этих границ, притом в качестве права в полном смысле данного понятия, а не беззубого так назыв аемого международного права, остающегося покорным слугой политических интересов. Пока мало попыток такого рода. То здесь, то там, как, например, в Европей- ском сообществе, возникают начатки наднационального права. Европейская конвенция по правам человека, в меньшей степени - хельсинкские акты и Устав ООН способствуют зарождению навыков квази-правового поведения, но не больше. Существует ли нормативная сила де-факто - еще вопрос; вероятно, при каждом судье должен быть палач, т.е. инстанция, налагающая санкции. Тем не менее, каждый шаг в направлении создания эффективного международного права следует приветствов ать.
 Второй путь ведет через международные организации. Их нельзя недооценивать: выше я уже говорил о роли мирового порядка в эпоху тридцати славных лет.

	255 Однако при этом пришлось и показать, как быстро расп ался послевоенный порядок, когда держава-гарант отвернул ась от него. Большинству международных организ аций присущи две слабости. Это организации для ясной погоды, и их мгновенно отталкивают в сторону, как только дело принимает серьезный оборот. (Даже Европейское сообщество перед лицом политических событий мирового значения в 1989, 1990, 1991 гг. - восточноевропейской революции, воссоединения Германии, войны в Персидском заливе, югославского конфликта, распада Советского Союза - оказалось вопиюще несостоятельным.) К тому же международные организации, если они действуют, представляют собой организации обеспечения - и это их вторая слабость. Они действенны, когда речь идет о расширении палитры обеспечения, главным образом экономического, но останавливаются перед вопрос ами прав. Вот так и получается, что Всемирный банк и Международный валютный фонд обогащают дикт аторов, вместо того чтобы реализовывать гражданские права. В самое последнее время в этом плане заметны небольшие изменения. И они важны. Международные организации - важные ориентиры для будущего мирового правительства. Однако для ближайшего будущего они имеют значение в той мере, в какой становятся организ ациями прав (например, сочетают экономическую помощь с требованием прав человека).
 Третий путь вновь приводит нас к гражданскому обществу и в особенности к частным организациям. Как политическ ая демократия и рыночная экономика в национ альных рамках не могут быть прочными без гражданского общества, так и мечтать о мировом правительстве или хотя бы международном праве, повисших в безвоздушном пространстве, нелепо. (Одна из величайших слабостей Европейского сообщества заключается в отсутствии европейского гражданского общества.) Вакуум заполняют негосударственные ассоциации. По счастью, среди них уже много таких, которые не знают границ, как, например, "Врачи без границ", Фонд Форда, междун ародные научные объединения и экономические группы, организации типа "Статьи XIX", борющейся против цензуры, и "Международной амнистии", города-побратимы и спортивные организации... То, что этот список

	256 легко можно продолжить, - добрый знак, указывающий на возможность мирового гражданского общества.
 Но только на возможность. Проект этот чрезвычайно хрупок. Не все читают Канта, хуже того - многие и не хотят его читать. Они предпочитают Руссо и Гегеля, а главным образом - более мелких авторов и демагогов, привязывающих к ним идею тотального обеспечения. Проект мирового гражданского общества на исходе XX века призван в первую очередь напомнить о ценностях, которые нужно защищать. Тот, кто хочет создать "всеобщее правовое гражданское общество", оказывается, едва побежден политический тоталитаризм, перед вызов ами тоталитаризма фундаменталистского (в ложном смысле "национального", "религиозного"). Либералам вновь приходится держать оборону. Но их дело стоит того, чтобы за него бороться, как в своей стране, так и во всем мире.
 О стратегических изменениях
 В конец книги так и просятся какие-нибудь зажигательные слова, но я намерен устоять перед этим искушением. Сравнительно легко было бы нарисовать картину прекрасного завтрашнего дня; труднее ответить на вопрос, как перейти в него из сегодняшнего. Тем основательнее следует тому, кто не желает утопии, а значит, и революции, заняться определением пути и направления. Что касается последнего, в данной главе были даны коек акие указания: в ней частью описано настроение, или, лучше сказать, позиция, с которой либерал должен отпр авляться в дорогу, а частью названы и конкретные вехи, на которые ему следует обратить внимание. Остается еще методический вопрос. Мы описали альтернативу утопии - какова же альтернатива революции? Как приступить к выполнению задач, стоящих на повестке дня либералов?
 Примеры отвечают на подобные вопросы убедительнее, чем общие принципы. Я уже говорил как-то о пантеоне героев или, точнее, примеров для подражания, возводимом мною по ходу дела в данном очерке. Не все его обитатели непосредственно положили начало стратегическим изменениям - о Канте этого не скажешь, да и о

	257 Поппере тоже, - но компания все равно остается внушительн ая. Это люди думающие, люди духа, как можно было бы сказать. (Кстати, все они мужчины; мне и сегодня не приходит в голову ни одна женщина, удовлетворяющ ая нижеследующим критериям.) Все они имели практический политический опыт, но недолгий: у большинств а не больше года. Министра Вильгельма фон Гумбольдт а помнят за то, что он сделал вовсе не в те месяцы, когда исполнял обязанности министра (например, основал Берлинский университет), а министра иностранных дел Алексиса де Токвиля почти вообще не помнят. Макс Вебер с трудом стал кандидатом в члены Веймарского национального собрания. Никто не говорит о том годе, когда Уильям Беверидж был депутатом нижней пал аты парламента от Бервика-на-Твиде, или о недолгом пребывании Раймона Арона в рабочем кабинете Андре Мальро. Йозеф Шумпетер один год был министром фин ансов в австрийском правительстве, с которым не поладил. Только Джон Мейнард Кейнс оставался, по словам Шумпетера, "нечувствителен к чарам заколдованного круга политических постов"17. Впрочем, это не мешало барону Кейнсу Тилтонскому выступать с речами в верхней палате британского парламента и не изменило его представления о себе как о естественном партнере мировых лидеров, которого они должны звать на помощь в кризисных ситуациях.
 Все это лишь формальная сторона, определяемая жел анием оказывать влияние на власть имущих в личном общении либо с помощью печатного слова. Важнее содерж ание совета, который могли бы дать прославляемые здесь люди. Во всех таких случаях оно было одновременно радикальным и консервативным. Слова эти, возможно, спорны, важен обозначаемый ими предмет. Речь идет о специальных реформах, по всем меркам радикальных; однако они не должны ломать рамки, в которых приходится действовать в данных конкретных обстоятельств ах. Использовавшееся ранее понятие "институцион ального либерализма" указывает в сходном направлении. При этом такие реформы могут иметь чрезвычайно далеко идущие последствия. У обитателей моего пантеон а не было намерения менять системы, но по крайней мере некоторые из них фактически это сделали. До сих пор идут споры о том, спас ли Кейнс капитализм своей

	258 аргументацией во "Всеобщей теории", разрушил ли его или, может быть, спас, разрушив. Это дискуссия скорее метафизическая (что, собственно говоря, есть капитализм?), но она характеризует позицию, приветствующую решительные перемены в рамках существующих институтов, и такая позиция свойственна небольшой, избранной группе авторов и акторов современного мира.
 Своего рода внутренняя необходимость приводит людей с такой позицией на линию границы между экономикой и политикой. С возрождением политической экономии и вообще восемнадцатого столетия граница эта стала в последнее время весьма оживленным перевалочным пунктом. Для перехода через нее вряд ли найдется проводник лучше Альберта Хиршманна. С помощью терминов "уход" и "голос" (несколько корявых с языковой точки зрения) он различает два типа человеческого дей- ствия, помогающие осмыслить абстрактные понятия "несостоятельности рынка" и "несостоятельности государств а". Когда все перестает функционировать, людям зачастую предоставляются на выбор две возможности: они могут уйти куда-то в другое место либо жаловаться. Перв ая возможность - "уход" - типично экономическая (люди уходят в конкуренцию), вторая - "голос" - политическ ая (люди громко заявляют о своих требованиях). Однако, рассматривая все наиболее интересные формы поведения, всегда приходится говорить о "сочетании обеих сил", об их "трудно достижимой оптимальной комбинации"18. Как и другие поборники стратегических изменений, Хиршманн не питает симпатии к манихейцам, будь то догматики "ухода" а ля Тэтчер или зеленые активисты "голоса". Его выступление в защиту "понятной сложности" представляет нам вариант консерватизма, созн ающего, что жизнь у нас, по всей вероятности, только одна, и потому нам следует мириться с ее ограничениями, но тем решительнее преследовать достижимые цели19.
 Выбранные Хиршманном термины кое-что говорят об авторе и, пожалуй, не совсем удачны. Он сам пишет об одном "бедняге" (ректоре университета), который, прочтя его книгу, заметил, что она написана "снизу". "Бедняг а" был прав. Политика для Хиршманна - "голос", т.е. протест, а не действие или преобразование. Как минимум создается впечатление, что автор смотрит на мир

	259 с точки зрения жертв, бедных и униженных. Для Кейнса их судьба была не менее важна, но смотрел он на них совсем с другой позиции. Он постоянно искал рычаги для действия "сверху". И с какой бы крупной проблемой он ни сталкивался, инстинкт с безошибочной точностью подводил его к той критической точке, где встречаются права и их обеспечение. В его время это прежде всего означало необходимость заставить политиков осозн ать, как важны вопросы обеспечения. Государственные охранители прав (а по большей части привилегий) не должны были пускать рыночное обеспечение на самотек. Роберт Скидельски напомнил нам, что в этом и заключ ался прочный успех первого бестселлера Кейнса "Экономические последствия мира". "Это был бунт экономики против политики". Звучит не совсем верно. Вся соль не в конфликте, а в сочетании и того и другого. Скидельски сам подтверждает это, говоря ниже о появлении в 1920-е гг. "новой породы политиков-экономистов", "рассуждающих о золотом стандарте и торговом балансе так же свободно, как довоенные политики рассуждали о стандарте двоевластия и балансе сил великих держав". "Мысль о том, что создание благосостояния должно быть главной задачей правителей, родилась в 1919 г., хотя взрослой она стала лишь после Второй мировой войны"20.
 В своей книге об экономических последствиях войны Кейнс утверждал, что бессмысленно просто, почти механически заставлять Германию платить репарации, ибо они разрушат экономику, которая, собственно, и должна обеспечивать их уплату. То была лишь прелюдия к центр альному тезису, выдвинутому Кейнсом через десять лет во "Всеобщей теории"; он гласит, что без эффективного спроса невозможна полная занятость и, следовательно, эффективное использование экономических ресурсов. Однако эффективный спрос не возникает автоматически; при известных обстоятельствах для этого требуются дей- ствия со стороны государства, в том числе меры по перер аспределению. В заключительных абзацах своей книги Кейнс использует весьма сильные слова: "Ярко выраженные недостатки экономического общества, в котором мы живем, заключаются в его неспособности добиться полной занятости и в произвольном и несправедливом распределении благосостояния и дохода"21. Еще важнее

	260 сильные средства, которые он прописывал. Выражаясь языком данного очерка, он требовал преобразовать структуры прав, дабы повысить обеспечение. Ключевое понятие в политических рецептах Кейнса - повышение эффективного спроса. Для этого недостаточно полагаться на обеспечение и действие рынка; нужно с помощью соци альных и политических изменений стимулировать экономический рост, благодаря которому люди будут в состоянии приобретать больше.
 В мои намерения решительно не входит, ссылаясь на кейнсовскую идею повышения спроса, настаивать, что его специфическое лекарство пригодно и для нашего времени. Вероятно, непригодно. Кстати, оно давно уже служит инструментом для бюрократов, а не реформаторов. Теперь, когда времена изменились, возможно, требуются меры по стимулированию обеспечения с целью придать материальное содержание правам. Сам Кейнс по этому поводу выражался с раздражающей подчас неопределенностью, что заставляет задаваться вопросом, какую экономико-политическую позицию он занимал бы в рейгановско-тэтчеровские годы. Но для нас основной мотив ясен. Он вновь возникает в поздних работах Кейнса, например, в статьях 1940 г. о военном финансировании, где он излагает план по использованию "времени всеобщей готовности к жертвам" не как "предлога для отсрочки желательных реформ", а как "счастливой возможности продвинуться в деле сокращения неравенства дальше, чем до сих пор"22. Кейнс вновь пытается вычислить квадратуру круга: войну нужно финансировать, но при этом нельзя вредить спросу, и должна царить справедливость. Как известно, квадратуру круга окончательно найти нельзя. Если мы посмотрим на факты, то, пожалуй, Хиршманн с его "трудно достижимой оптимальной комбинацией" прав. Однако если либералу и простителен маленький утопический грех, то это должен быть грех неустанных попыток добиться путем одной и той же политики и расширения прав, и роста их обеспечения.
 В данном очерке приводилось множество примеров возможных реформ в этом направлении. Можно добавить и другие примеры, скорее иллюстративного характер а. В бедных странах мира ключевая проблема - сочет ание экономического развития и гражданского стату261
 са. Иногда этой цели может служить создание кооперативов. Недавно во многих местах были открыты варианты приватизации, и прежде всего мелкого частного предприним ательства, дающие сходные результаты. В мире ОЭСР в этом контексте можно говорить о формах участия работников в прибыли и управлении предприятием. Вероятно, есть и еще более стратегически эффективные связующие звенья между гражданскими правами и растущим обеспечением. К ним мы, пожалуй, можем отнести гарантированный минимальный доход, а также нечто вроде "временной повинности" в виде всеобщей гражданской службы. Программы развития общины в городских трущобах и других местах часто выходят на точку пересечения прав людей с их экономическими потребностями. В странах, освободившихся от коммунизма, эта проблема стоит особенно остро. Попытка Михаила Горбачева сочет ать гласность (свободу слова) с экономической перестройкой (реструктуризацией) провалилась. Удастся ли другим утвердить одновременно демократию и рыночную экономику? И какие стратегические рычаги нужны для такого сочетания: приватизация, или свобода прессы, или даже зачатки либеральной социальной политики? А может быть, для каждой страны - свои рецепты?
 Среди экономистов нашего времени пока не появился новый Кейнс. Если появится, его - или на этот раз ее - можно будет узнать по способности предлагать стратегические реформы. Теперь для них есть четкое определение. Речь идет о мерах по преобразованию, сиречь реформах, направленных в определенную точку, выбранную, однако, с тем расчетом, чтобы преобразование имело далеко идущие, не поддающиеся окончательному учету последствия. Точки эти притом, как правило, распол агаются на линии границы между политикой и экономикой, правами и их обеспечением. Во всяком случае, сказанное относится к стратегическим изменениям, имеющим целью увеличить жизненные шансы большего числа людей. В этом сила кейнсовского понятия эффективного спроса; в этом же, возможно, сила гарантированного миним ального дохода.
 Итак, стратегические изменения - это практические способы увеличить жизненные шансы с помощью действий ответственных лиц. Их ждет весь арсенал критики социальных инженеров утопии, столь щедро пополнен262
 ный Поппером; речь ведь не о том, чтобы "переделать общество в целом по определенному плану или выкрой- ке"23. с другой стороны, стратегические изменения - это нечто большее, чем попперовская "поэтапная соци- альная технология". Даже если не говорить о довольно неудачном подборе слов, выпячивающем чисто техническую сторону политических решений, поэтапность или постепенность характерны для реактивного, а не конструктивного действия. К тому же она подразумевает такой темп преобразования, который в критических ситуациях может оказаться слишком медленным. Вероятно, не случ айно абстракции Поппера в первую очередь заимствуют так называемые прагматики, для которых метод действия важнее, чем его цель. Поппер мог бы убедительно доказ ать, что последние неверно его толкуют. Он говорит не только о "задаче реформировать общество", но и о возможности того, "что череда поэтапных реформ будет проникнута общей тенденцией". Думаю, я не ошибусь, предположив, что Поппер принял бы идею стратегических изменений. Однако она явно отличается от понятий, раскрываемых им в "Нищете историцизма". Стратегические действия требуют, среди прочего, умения ориентиров аться, здесь нельзя удовольствоваться "осторожностью и готовностью к неизбежным сюрпризам". Кроме того, умение ориентироваться следует понимать не только формально, а методы реализации носят не только технический характер.
 Направление преобразования служило главной темой этого очерка. В одни эпохи, проводя стратегические изменения, нужно сильнее делать акцент на обеспечение, в другие требуется больше прав. Для либерала предпочтительны реформы, нацеленные и на то, и на другое. Критические точки политики свободы - те, в которых одновременно предоставляется больше шансов и больше людей имеют свою долю от них. Это никогда не разумеется само собой. Нужно, чтобы в момент, когда снижаются налоги, а предприимчивые люди поощряются различными стимулами, оставалось живо сознание нестерпимости неравенства, так же как намерение уничтожить привилегии и эмансипировать непривилегированные слои не должно заглушать сознания открытых возможностей выбора. Парадокс Мартинеса по поводу доступа и Нали263
 чия - это вызов, а не неизбежная участь. И в великие моменты истории он бывал разрешен.
 Революции - горько-сладкие мгновения истории. За их экстравагантные обещания приходится платить высокую цену, и сдержать их все равно невозможно. Тем не менее, человеческие надежды связаны с ними. Даже консерв аторы черпают вдохновение в революциях, правда, происходивших в достаточно отдаленном прошлом. А что же вдохновляет стратегические реформы? Многие авторы, пишущие на социальные темы, хотя бы раз поддавались искушению поразмышлять о желанной цели. Образцом могут служить серьезнейшие предвидения Иммануил а Канта, всегда облеченные в ироническую форму. Макс Вебер в глубине души неизменно оставался мрачным пессимистом. Раймон Арон редко позволял себе подниматься в умозрительные выси, но и он как-то писал о "надеждах и страхах столетия", рекомендуя не мечт ать, а действовать, чтобы покончить с "вечными проблем ами справедливого устройства". Политэкономы порой увлекались мечтой, которая, если бы сбылась, оставила бы их самих без работы. Ни Марксову "коммунистическому обществу", ни Миллеву "стационарному состоянию" экономисты в роли советников не нужны. Даже Кейнс поддался этому настроению в одном из его вари- антов. Размышляя об экономических жизненных шансах "наших внуков", он смело заявил, "что человечество решит свою экономическую проблему" и сможет заняться чем-то лучшим. "Но будьте осторожны! Время для этого еще не пришло"24.
 Подобные соображения кажутся вдумчивыми и для многих, возможно, убедительны. Обеспечение без прав - это неполные жизненные шансы, а ведь жизненные шансы включают еще и такой трудноуловимый элемент, как лигатуры. Но даже в своем полном виде это только шансы; наша жизнь такова, какой мы сами ее дел аем. Главное в жизни - деятельность и смысл, а для них гражданство и народное благосостояние - лишь условия. Если хорошенько подумать, современные гражд анские общества - не самое плохое место для жизни, пока в нас не угасло стремление улучшить ход вещей.

URL: https://lib.co.ua/old/sociology/d-dorf1/8.jsp