Жанр: Электронное издание
shutiha
...а утопили горбуна, после чего,
лишившись единственного верного друга, Александр III запил не на шутку. Пьяному ему являлся
Ульян, и они снова беседовали. А придворные показывали на дверь, за которой пил император:
"Опять ушел искать горбатого..."
Поищем горбатого, о друг наш читатель?
Искренне твои, Третьи Лица.
Ручеек Малой Ильфо-Петровской свернул раз, другой, светофор дал зеленую отмашку, и
полноводная река Героев Цензуры унесла лоснящегося котика в направлении родной гавани
"Фефелы КПК". Старый морской волк Мирон, оглаживая бородку-шкиперку и попыхивая
трубкой-носогрейкой, властно сжимал штурвал. Выходил из-за острова на стрежень, лавируя
кормой: день выдался на редкость судоходным. Ни сигналы штормового предупреждения, ни
бортовая качка, ни гудки встречных кораблей не могли смутить капитана. А на примету:
"Женщина на борту к беде!" - он давно положил мертвый якорь. Это смотря какая женщина,
какой борт и какая беда. Иной мужик куда бедовее бабы выходит. Взойдет на палубу, она,
глядишь, и треснет.
От омерзения.
- Лево руля! Баклана задавишь! - подал голос с заднего сиденья юнга Пьеро.
Капитан и брюхом не повел. Юнга впервые в плавании, а с салаги - какой спрос? Зато
владелица судна, суперкарго Шаповал, вертелась на мостике, тщетно пытаясь уразуметь: зачем
она потащила с собой этого клоуна? Жалко стало, наверное. Анастасия, отбывшая в
кратковременный круиз до консерватории и обратно, брать шута не захотела. Сказала: думает
зайти в секретариат, насчет восстановления, а это дело нешуточное. Пьеро разом превратился в
побитую собачонку, скулил и куксился - в итоге жалость змеей проникла в стальное сердце
Галины Борисовны. В чем она уже начинала раскаиваться.
Мирон лихо отдал швартовы, приглашая хозяйку сойти на твердь причала. Шут озорным
бесенком выпрыгнул следом:
- Р-р-равняйсь! ГБ-воевода дозором обходит владенья свои!
Из окон "Фефелы" высунулись сотрудники. "Перебарщивает, подхалим", - про себя
отметила "воевода", ожидая привычного раздражения, как ждут застарелую зубную боль. Но боль
медлила. Так, общее недовольство: всегда неуютно чувствовала себя под обстрелом десятков глаз.
Даже в детстве, когда мама ставила на табурет, умоляя прочесть гостям отрывок из Баркова, -
старалась сбежать в ванную.
Вот и сейчас: нырнула в офис.
Депутация явилась в кабинет ровно через семь минут тридцать девять секунд. Состояла
депутация из людей солидных, можно сказать, столпов общества: Первопечатник Федоров, Рваное
Очко и бутылка коньяка "Ахтамар". Бутылку друзья-антагонисты держали в четыре руки, не
решаясь доверить кому-то одному сокровище Армении. Из-за коньяка выглядывал художник
Ондрий Кобеляка, следом угадывались глазастые верстальщицы... Как все ходоки помещались в
дверях, оставалось тайной пещеры Лихтвейса.
- Извините, Талиночка Борисовна...
- Мы тут хотели...
- ...поблагодарить! Спасителя!
- Мы понимаем, в рабочее время...
- ...не положено!
- Мы только вручим...
Прежде чем удалось сообразить, о ком идет речь, Пьеро ввинтился в толпу.
- Ах, я в ажитации! У меня волнуется грудь! - Шут принялся с хрустом заламывать руки.
- Скромность борется в моей печени со справедливым признанием моих многочисленных заслуг!
Ибо всегда готов подставить плечо, бедро или другую часть тела...
- Ну вас в пень! - прервала этот монолог хозяйка. - Живо в коридор! Там и вручайте,
шут с вами...
Депутация во главе с Пьеро радостно вывалила в коридор, откуда донесся торжествующий
вопль Кобеляки: "Братан, тебе в дизайнеры надо! Клиент электросвинью увидел - тираж втрое
увеличил! Понял?!" И щебет девочек: "Ой, лапочка! Ой, прелесть!.."
"Лапочка, значит. Прелесть. Чип и Дейл в одном флаконе. А я, злыдня, дыроколом в него. В
лапочку. В братана-дизайнера".
Противоречивые чувства терзали душу: стая гарпий, волчий шабаш. Безумный сплав злости
и благодарности, раздражения и покоя, недоумения и веселой бесшабашности... Во рту пересохло,
рука сама потянулась к непочатой бутыли "Ночей Клеопатры".
Зеленая крышечка свое дело знала туго. Вот она провернулась на пол-оборота, вот еще на
четверть... "Ночи..." вспенились, толщу воды прострочили трассеры пузырьков; минералка
забурлила, скапливаясь вверху сотнями жадных водоворотиков. Галина Борисовна заторопилась,
желая открыть бутыль раньше, чем вода, полезная при хронических гастритах, под давлением
хлынет в щели, обдав дерзкую потребительницу дождем, - но крышечка сама вырвалась из рук,
царевной-лягушкой взлетев к потолку. Наружу, корежа пластик, восстал пузырчатый армагеддон,
темнея и наливаясь удивительной дымчатостью. Клочья его, источая дьявольский аромат сигарет
"Ligeros" пополам с гашишем, оккупировали помещение, заставляя связь времен чихать и тереть
ладонями слезящиеся глаза. Мрак сгущался. Тьма, пришедшая с Мертвого моря, накрыла
любимый кабинет. Исчезли обои с изображением альпийского луга зимой, офисная мебель "под
дуб мореный", стенд с образцами продукции, - пропал центр "Фефелы КПК", пропал, как и не
существовал на свете.
Взамен проявилось чудное: златотканые ковры облепили стены, циновки, искусно
сплетенные умельцами Магриба, раскинулись по полу, уподобясь нубийским наложницам,
искусным в любви, и морды львов оскалились с подлокотников трона. Экран монитора покрылся
инкрустацией из сердолика и яшмы. Обратившись в кувшин, "Ночи Клеопатры" волчком
вертелись у двери, вознесшейся до небес, а рядом с кувшином стоял джинн.
Великий и страшный видом.
- Освободи меня, о губернатор Перепелица, любимец Аллаха, властный заточать гневных!
- закричал он, отчего кабинет заходил ходуном, словно корабль в бурном море. - Прибегаю к
твоей помощи и покровительству!
- Губернатор в командировке, - ответила Шаповал, пятясь к трону.
Тогда джинн воскликнул:
- Я прибегаю к тебе, о мэр Аль-Бабец по прозвищу Чистые Руки, меч возмездия!
- Мэр у себя, принимает делегацию шейхов из города-побратима Багдада, - был ответ.
Налившись дурной кровью, джинн вскинул руки и возопил:
- Кто же, кто освободил меня из темницы, где сижу я так долго?
- Я, - удрученно сообщила хозяйка "Фефелы".
- Радуйся, о несчастная! Ибо провел я в темнице сто лет, сказав в своем сердце: всякому,
кто освободит меня, я позволю строить дворцы из материалов облицовочных и декоративноотделочных,
не прошедших сертификации на горючесть! Но никто не пришел дать мне волю. И
минула другая сотня лет, и я сказал: всякого, кто меня освободит, я избавлю от необходимости
иметь технические средства оповещения и эвакуации при пожаре, как-то: световые, звуковые,
речевые и комбинированные! Но никто не освободил меня. И тогда я разгневался сильным гневом,
сказав: всякого, кто освободит меня, я заставлю уплатить штраф размером с гору Каф за
несоблюдение норм пожарной безопасности, будь он самим Сулейманом ибн Даудом, мир с ними
обоими! Так что радуйся и готовь золото, шелк и изумруды.
Галина Борисовна вздохнула, прекратив дозволенные речи и готовясь перейти к
недозволенным. Ибо стоял пред ней не кто иной, как ифрит злокозненный и марид беспощадный,
Мустафа ибн-Абдулла Хвостопад, взявший для удобства материнскую фамилию. Отец его,
Абдулла Насер-Пехлеви из рода Красных царей джиннов, в давние времена бежал от уголовнополитических
интриг, покинув родной Нахуллобад и закончив на чужбине институт с варварским,
но хлебным названием ПБ МВД. Сын беглого царевича Абдуллы, хитроумный Мустафа, полгода
назад с помощью бранных подвигов и подкупа завоевал титул начальника городской пожарной
инспекции - и теперь возмещал убытки. Его надзорно-профилактическая деятельность катилась
по городу асфальтовым катком, оставляя за собой причитания вдов и слезы сирот. Отныне он
властвовал над дружинами огнеборцев и поборников, числом двадцать четыре рати, в каждой из
которых было две дюжины бойцов, каждый из которых властвовал над двумя дюжинами
помощников, каждый из которых властвовал над двумя дюжинами шайтанов, каждый из которых
нес горожанам двадцать две дюжины бед, боясь ослушаться владыку. Районные джинныинспектора,
стыдливо пряча глаза и банковские счета, разводили крыльями: увы! Все старые
договоренности пошли прахом. Милосердие было чуждо злодею - джинн взимал полной
горстью.
Гореть бы ему ясным пламенем, да должность не позволяла.
Тем временем Мустафа прошел к дивану, опустившись на него всей тушей. Взвизгнули
йеменские пружины, застонала машрафийская кожа.
- Кофе! - приказал он. - Крепкий и черный!
- Сей минут, о мой шах и мат! - ответили из-под дивана. - Будет как у раба-эфиопа:
крепкий и черный!
Оцепенев от ужаса, Шаповал смотрела, как между ногами могущественного джинна
вылезает на свет божий Настькин мерзавец. Который по всем признакам должен был процветать в
коридоре. Впрочем, Мустафа тоже был изрядно потрясен, по какой причине и дал шуту вылезти
до конца. Стало ясно, что теперь золотом, шелком и изумрудами не отделаться. "Семьсот мулов,
груженных драгоценными тканями, - лихорадочно прикидывала несчастная, - десять тысяч
невольниц, обученных плясать и сводить с ума... Что еще? А этому сыну ослицы, Иблис сожри его
колпак, велю отрезать зебб, после чего продам жестоким саклабам с реки Утиль для глумливой
потехи!.." Снисхождения ждать не приходилось. Все три типографии располагались в разных
районах: на островах Вак-Вак, где на ветвях деревьев растут головы журналистов, всяк час
славящие законно избранного падишаха, в Магрибе, стране злых колдунов, знатоков тайны
отчуждения недвижимого и движимого имущества, а также в Ущелье Гога-де-Магога, где
ежечасно сходятся с грохотом интересы фракций, готовые раздавить всякого случайного
попутчика. Разумеется, нормы пожарной безопасности во всех трех случаях сводились к
возложению надежд на Аллаха, милостивого и милосердного, - но беззаконный Мустафа, увы, не
принадлежал к правоверным джиннам.
Сейчас он буравил взглядом наглеца, распростертого во прахе.
Странно: в пылающих очах джинна пробивалось нечто, трудно описуемое словами, если
только вы не поэт, награжденный даром делать пустяк центром мироздания. Ближе всего к
пониманию взора Мустафы подобрался один араб из бедуинов пустыни, сказавший: "Печаль моя
светла..." - но тонкого душой араба убил белокурый гяур-фаранги, а мы, увы, не обладаем даром
песнопевцев.
Джинн смотрел.
Джинн молчал.
- Развесели меня, шут, - наконец сказал Мустафа Хво-стопад, и голос его предательски
дрогнул.
- О могучий! - радостно откликнулся Пьеро, извиваясь на полу. - О царь нашего
времени! Дозволь рабу твоему усладить слух господина песнью, восхваляющей деяния великого
Мустафы! И сердце твое преисполнится гордостью за поступки, навек оставшиеся в памяти
народной!
Проворные руки ударили в бейсболку, как в бубен.
- Внимай моей касыде о великой брани меж владыками джиннов!
Мустафа откинулся на спинку дивана, согласный внимать.
А Шаповал отчетливо поняла, что возможность договориться по-хорошему накрывается
медной лампой.
КАСЫДА О ВЕЛИКОЙ БРАНИ
Нет, не зверь ревет в берлоге, словно трагик в эпилоге,
Одичав в изящном слоге, впереди планеты всей, -
То, колебля дол пологий, собирает в ларь налоги
Городской инспектор строгий, злобный джинн Саддам Хусейн!
Будь ты молодец иль дама, будь инвестор из Потсдама,
Нет спасенья от Саддама, дикий гуль он во плоти,
Говорят, что далай-лама, филиал открывши храма,
Отчисленъя с фимиама - весь в слезах!- а заплатил!
Знай, предприниматель частный, если хочешь быть несчастный, -
Целой прибылью иль частью, но сокрой ты свой доход,
И к тебе ближайшим часом, с полной гнева адской чашей,
Покарать за грех тягчайший джинн с подручными придет!
Но, на радость одержимым, есть управа и на джинна, -
О сказитель, расскажи нам, как был посрамлен Саддам ?
Кто сказал ему: "Мы живы!", кто сказал ему: "Вы лживы!",
Кто изрек в сетях наживы: "Мне отмщенье. Аз воздам!" ?
Славу меж людьми стяжавши, горинспекция пожарных
Испытала джинна жало: обобрать он их решил!
К ним, забыв про стыд и жалость, он пришел, пылая жаром:
Мол, налогов вы бежали - заплати и не греши!
Завтра утром, в жажде мести, главный городской брандмейстер
Объявился в темном месте, где сидел злодей Саддам,
И печатью, честь по чести, двери кабинетов вместе
С туалетом он, хоть тресни, опечатал навсегда.
Он воскликнул: "Вы грешите! Где у вас огнетушитель?
Плюс розетки поспешите обесточить, дети зла!
Ты, язви тя в душу шило, просто злостный нарушитель!
Думал, все тут крыто-шито? Отвечай-ка за козла!"
Джинн застыл в сетях обмана, под печатью Сулаймана,
Думал, жизнь как с неба манна, оказалось - купорос,
И сказал: "Герой романа, что делить нам два кармана?
Я, блин, был в плену дурмана. Подобрурешим вопрос?"
С той поры узнали люди: не неси налог на блюде!
От Саддама не убудет, если малость обождет, -
Но пожарных не забудет, да, вовеки не забудет
И нести посулы будет благодарный им народ!
...полчаса спустя, когда связь времен восстановилась, а главпожарник удалился, милостиво
назначив штраф втрое меньший, чем предполагалось изначально, - Галина Борисовна еще долго
размышляла над последними словами Мустафы Абдулловича.
- Вы только его не обижайте... - медленно, трудно сказал Хвостопад, кивнув на шута. -
Я вас очень прошу. Не обижайте, пожалуйста...
"Его обидишь!" - хотела ответить Шаповал, но сдержалась. Было в лице незваного гостя
что-то... Ох, было! Даже мы, Лица Третьи, а потому нечувствительные к сантиментам, прикусили
языки. Впрочем, тайна финальной реплики так и осталась бы за семью печатями, когда б не
первый зам Зеленый, кладезь информации.
- Горе у него, - сказал Зеленый, шмыгнув носом. - У Хвостопада. Большое горе.
Личное. Сын в шуты подался. Устроился в "Шутиху". Отец грозил, умолял, чуть ли не в ногах
валялся: единственный наследник, школа с золотой медалью, институт с красным дипломом, в
двадцать семь кандидат наук, кафедра статистики пожаров... Все бросил. На колпак променял,
дурила. Сейчас на контракте у вице-президента Союза предпринимателей: нервы ему
успокаивает. Говорят, Мустафа за одну ночь поседел. Повезло тебе, Галочка. Считай, бог
оглянулся.
В углу шут издевался над гармоническим минором.
Глава одиннадцатая
"БАРРАКУДЫ НА БАРРИКАДАХ"
"V konse poryadok byla u mal'chikov sdelala sup-lapsha kotlety papa streskal dve porcii vovan
priglasil den' rozdenya zavtra k 18.00 obiditsya esli lyublyu-celuyu nastya".
Дешифровав СМС-ку, мать долго стояла молча. Радость от порядка в консе, а также от
котлет и супа-лапши, столь же фантастических, сколь реальными были "стресканные" Гариком
две порции, омрачал финал депеши. День рождения Вована - это было много хуже карнавала
уродцев, помноженного на вечный форсмажор, когда покой нам только снится, и то вечный.
Помнится, шесть лет назад, при заезде хозяина Баскервиля в новое жилище (раньше Вован обитал
где-то на Жужловке), по радио крутили ретро: "В нашем доме поселился замечательный сосед!"
Только сосед из песни играл на кларнете и трубе, а Вован - на бильярде и в казино. А еще он
отмечал дни рождения. Раз в год; иногда два. Однажды, в позапрошлом, - три, но это произошло
случайно.
Отмечал с размахом и по понятиям. К счастью, до сих пор ему не приходило в голову звать
"Галчище" на праздник жизни. Но счастье закончилось. "Есть такое слово "надо"!" - говорил
рассудок, понимавший, что обиженный Вован означает вырванные годы пополам с
предынфарктным состоянием. "Ы-ы-ы!" - отзывалось сердце, не желая внимать доводам
трезвенника-разума.
Растерянно оглядевшись, Галина Борисовна почувствовала, что ей чего-то недостает.
Валидола? Нет. Психоаналитика со скальпелем? Вряд ли. Но чувство недостачи росло и ширилось.
Хотелось странного. Разноцветного, с бубенцами. Нет, ну что за пакость: если срочно требуется
развлечь, распотешить, собрать в жгут растрепанную паклю нервов, так его обязательно где-то
черти носят! Увеселитель хренов! Высшей категории! Пускай шут "заточен" под Настю, но
неужели трудно сделать что-нибудь веселое для "тетушки"? По-настоящему веселое?! Такое,
чтобы злополучный день рождения показался милым пустяком! Кабинет сделался темницей, где
тужит царевна, тщетно ожидая ушедшего в запой бурого волка.
По-директорски, с оттяжкой хлопнула дверь.
- Владлен, ты этого не видел? Моего? В смысле, Настиного?
- Кого не видел?
- Дурака! Кого еще?!
- Вроде был тут... у макетчиц отирался... Коридор выгнулся вольтовой дугой.
- Девочки, где Пьеро?
- Ой, он лапочка! Он классный!..
- Эта лапочка у вас?
- Нет, Талиночка Борисовна!., слинял, пусик...
Линолеум горел под ногами. Позвоночник прикидывался розой: спинной мозг прорастал
шипами, а в затылке распускались алые от беспокойства лепестки. Память бешено листала
контракт. В случае голода шута следует кормить. В случае болезни шута следует лечить. За свой
счет. В случае производственной травмы? Исчезновения? Пропажи? Похищения?.. Адвокаты
"Шутихи" по миру пустят, там небось такие волчары... жалко, если пропал!., украли? кто?! Кому
он сдался, урод! Настя голову оторвет...
У художников клубился дым, сизый с похмелья.
- Кобеляка, шут с вами?
- А вы не в курсе? Он уехал.
- Как уехал?
- На метро, наверное. Или на маршрутке.
- Куда уехал?!
- Откуда я знаю? Разве я сторож шуту вашему? Вот, записку просил передать...
Розовый прямоугольник картона. Таких обрезков по "Фефеле", в корзинах для мусора,
навалом. Почерк твердый, с нажимом, буквы навытяжку:
"Беру выходной, ждите завтра утром. Искренне Ваш, Пьеро".
- Вот, он еще для вас оставил. Сказал: отдай тетушке, ей понравится.
Гостинец от шута оказался газетой "Лагерь свободы". Сегодняшней и, судя по логотипу
(рупор, зажатый в мозолистом кулаке), крайне левой. Передовицу неведомый доброжелатель
жирно обвел фломастером.
"БУБЕНЕЦ - ЖИРНЫМ КОНЕЦ!"
Замочи кирпичом буржуинскую тварь!
Бизнесмена - ножом!
Фирмача - на фонарь!
Ты завел скомороха?
Паяца? Шута?
Вот рассудка цирроз и души нищета'
Герилья Радикал-Свободная
Углубление нынешнего всеобщего кризиса реставрированного капитализма происходит на
фоне крутой радикализации масс и молодежи в особенности. У нас даже появился настоящий
левый терроризм, что не может не радовать. С другой стороны, среда буржуйских недоносков и
выкидышей помпезно загнивает при поддержке сброда постмодернистских люмпенинтеллигентов.
Примером тому служит деятельность компаний типа "Шутихи", "Блазня" или
столичного "Гаера ЛТД", снабжающих акул капитализма персональными шутами - людьми,
обменявшими человеческое достоинство на пригоршню тухлых долларов. Иными словами,
"Шутихи" и "Блазни" отстаивают старый, неглобальный капитализм, когда каждого отдельно
взятого шута эксплуатирует свой местечковый буржуй без какого бы то ни было вмешательства
"мирового порядка". А потому наш лозунг должен быть не "Долой шутизацию!", а как раз
наоборот: "Даешь шу-тизацию!" - но более широко: "Превратим шутизацию
империалистическую, грабительскую в шутизацию революционную!"
В областном центре Алая-Парусыня прогрессивные студенты сорвали презентацию ЧП
"Блазень", снабжающего скоморохами дочек и сынков местной элиты. Мелкими группами по
100-150 человек студенты отлавливали "золотую молодежь" у входа на территорию "Блазня" и
начинали "ра-ра" ("разъяснительную работу"): "Ты знаешь, сучок, что у нас заводы стоят? Что у
нас в семьях жрать нечего? Что у нас дети собой торгуют? А ты кучу баксов за поганого хохмача
выкладываешь? Ты въезжаешь, что так нельзя, или тебе зубы выбить?!" К концу лекции
пойманные клиенты единодушно въезжали, что "так нельзя", и отказывались от реакционных
намерений. Но, к сожалению, "ра-ра" прервало появление продажных сотрудников милиции.
Поэтому важный аспект - это силовая поддержка наших акций. Заявим прямо, что бомбисты и
стрелки-подпольщики - путь тупиковый; ставку нужно делать на укрепление нашего авторитета
среди работников силовых структур, обратив их дубинки в нужную сторону.
Только тогда, когда молодежь перестанет уходить в шуты, а начнет жадно штудировать
философию Герберта Маркузе и Руди Дучке, когда вместо бубенцов грянет набат, а буржуазия
вместе с их увеселителями будет от страха дристать по ночам, - в этот день мы к штыку
приравняем перо и пойдем в последний, он же решительный. Но увы: на разброде и шатаниях
последних лет паразитировали разного рода отшепенцы, которые с переменным успехом
вырывали из наших рядов некоторых идейно неустойчивых товарищей, которые в иных условиях
могли бы принести немалую пользу делу революции, которое победит. Сейчас же они не нашли в
себе сил противостоять соблазну и дезертировали: одни - в "частные предприны", другие - в
шуты.
Наши красные репортеры побывали дома у одного из клиентов "Шутихи" - дома, вместо
фундамента построенного на украденных вкладах вдов и ваучерах сирот. Как и предполагалось,
владелец шута, несовершеннолетний адвокат с лицом пресыщенного живородящего монополиста,
через пять минут вежливого разговора пригрозил нам судом, через десять - пожизненным
заключением и через двенадцать с половиной минут - расстрелом, совершенно забыв о
моратории на смертную казнь. Когда же мы попытались выяснить его классовое происхождение, а
также происхождение его матери, юнец натравил на нас своего шута, по совместительству -
телохранителя, громилу, похожего сразу на двух Брюсов (Уиллиса и Ли), мастерски владеющего
восточными единоборствами и ненормативной лексикой. Зверски избив оператора и
малочисленную группу поддержки, которую мы предусмотрительно набрали в ячейках партбоевиков,
а также повредив фотокамеру, этот шут путем телесных повреждений вынудил
репортеров спасаться бегством - но один кадр нам все же удалось сохранить. Если
приглядеться...
Галина Борисовна пригляделась.
Кадр, героически спасенный репортерами "Лагеря...", доставил ей острое, почти
физиологическое удовольствие. Аж зубы заломило, словно ключевой водицы в жару хлебнула. На
снимке процветал Гарик, Великий и Ужасный. Не мальчик, но муж. В шортах цвета хаки и драной
майке навыпуск. Занося карающую левую ногу над гнусно выпуклой ягодицей, желавшей
ускользнуть от возмездия. Шутки светотени или мастерство фотографа, но вид супруга потрясал.
Небритость урожденного мачо, брустверы надбровных дуг, невесть откуда взявшиеся мышцы
распирают майку. Взор ярился и полыхал; челюсть выпирала тараном.
Волосатая голень была достойна Кинг-Конга, сокрушителя небоскребов.
Накатил острый приступ молодости. Захотелось песен у костра и любви в палатке.
Романтики. Эльфов над гречихой. Дня рожденья у Вована, наконец. И чтоб они с Гариком,
пылкие, вечно юные, спина к спине у мачты... Увы, рецидив быстро миновал, оставив по себе
лишь осознание, что спина к спине - это уже давно не у мачты, а в кровати после трудового дня.
И все-таки голень, поросшая шерстью... майка...
Ах, женские грезы!
Она еще не знала, что человек, минутой раньше поинтересовавшийся у Зеленого, как ему
найти некую Шаповал Г. Б., лелеет в боковом кармане пиджака "корочку" Союза журналистов, а
на поясе - потайную кобуру с револьвером, стреляющим резиновыми пулями.
Ношение какового разрешалось членам СЖ по закону.
Ибо слишком часто рисковали и подвергались.
Честно говоря, тут мы дали промашку. Слегка отвлеклись. Лица мы, конечно, Третьи, с нас
и спрос невелик, но к лицам в придачу имеем еще кое-что. Желудки, например. Ну, сбегали за
пивом, взяли два "Магната", по пакету чипсов с перцем. Думали прямо на улице, возле "Фефелы",
и употребить, да там у входа старуха одна отиралась. Молчаливая, худая. В старомодном ветхом
шушуне. Глазки цепкие, загребущие, по окнам офиса зырк-зырк. Куда глянет, там стекла больше
не блестят. Тусклые делаются, мутные, будто из дерюжных нитей плетены. Рядом со старухой,
доброй душой, желудок наизнанку выворачивается: хоть все пиво в мире выпей, всеми чипсами
закуси, а жрать охота - спасу нет. Как сорок дней постился. И душа как промокашка жеваная.
Заложи в трубку, пуляй по затылкам.
Короче, слиняли мы в кафешку. Отдышались, "Магнатом" сердце прополоскали, чипсом
хрустнули. Еще по одной взяли. Минут через двадцать вернулись в "Фефелу", поднялись наверх, а
там, прямо в коридоре, театр.
Вот такой примерно.
Г а л и н а (нервно расхаживая из конца в конец, потрясая свернутым в трубочку "Лагерем
свободы"),
Вот! Вот что вы пишете! Акулы сельдевые! Барракуды пера! Скоты электрические!
Унизить, оплевать, лишь бы тираж!., лишь бы...
Ж у р н а л и с т
Ну что вы, право... Меня однажды ваши коллеги, как сейчас принято говорить, на бабки
накрыли. Мы в "Блице" печатали "Мессалину", журнал для мужчин, вот их корректор и
обмишулился: в рекламу колдуна-костоправа Викентия влепил "заболевания порно-двигательного
аппарата"... Лечу, мол, наложением рук. Я же на этом основании вас не обвиняю? Не кричу, что
все вы одним миром, и так далее?!
Он обаятелен. Есть такое обаяние: неброское, уютное. Стройный джентльмен в костюме
темно-песочного цвета, галстук с вышивкой, в манжетах сорочки - запонки с камнями. Кажется,
топазы: в тон костюму. Дорогой "Паркер" поблескивает в нагрудном кармане. И улыбка. На такую
улыбку женщины и чиновники откликаются инстинктивно. Лет ему около сорока.
Г а л и н а (стихая)
Извините. Только не буду я вам никакого интервью давать. Может быть, вы и впрямь
честный человек. Может, на самом деле хотите про "Фефелу", в аналитическом обзоре рынка
полиграфии. А про шута спросили просто так, из любопытства. Все может быть. Знаете, я
очень устала в последние дни. Очень.
Ж у р н а л и с т
Я понимаю вас. Говорят, магнитные бури. В отпуск не собираетесь?
Г а л и н а
Собираюсь. В августе.
Ж у р н а л и с т
Не надо мне никакого интервью. Ни одно интервью не стоит гнева красивой женщины.
Видите, я заговорил почти как Достоевский. Возьму общие данные, скомбинирую. Похоже, вас
сильно достали с этим шутом?
...Закладка в соц.сетях
