Жанр: Электронное издание
shutiha
...Гарик. Я весь измучился, стоя под запертыми воротами. Думал, ты
больше не хочешь видеть своего Зяму. А это насекомое ничтожество...
Палец продолжал настойчиво тыкать в безобидную бабку. Зяма был похож на обиженного
ребенка, переполненного негодованием, но неспособного облечь чувства в связную речь; впрочем,
это было его обычное состояние. Галина Борисовна обошла взывающего к небесам Кантора,
собираясь открыть ворота, но зачем-то обернулась через плечо: на старуху. Желудок моментально
взбунтовался, напоминая, что позавтракать она забыла. А профессиональная язва не терпит такого
вопиющего склероза. Сейчас пройдем в дом и сядем завтракать. Нет, обедать. В холодильнике
наверняка что-то есть, а если нет, придется отправить Мирона...
Возле гаражей отиралась троица старух.
Они двигались по сложным спиралям, не сталкиваясь разве что чудом. Их движение
завораживало. Четыре старушки резво перебирали ногами, затянутыми в ватные колготы, башмаки
пяти бабусь, шаркая, просили гречневой каши, шесть худющих сплетниц втягивали головы в
воротники из траченного молью каракуля. Ярко-зеленый гараж стал грязно-зеленым, как
горлышко пивной бутылки в луже; оранжевый - бурым; тот, что из белого кирпича, напомнил
груду известкового раствора, сваленного нерадивыми строителями под открытым небом.
Веселенькая ограда дома напротив скукожилась, обретая мрачный статус решетки вокруг
казенного склада с тушенкой. Даже мелькнул призрак колючей проволоки, натянутой сверху. А на
остальных заборах объявились клыки битого стекла: чтоб мальчишки не лазили. Девять старух
семенили, накручивали, шевелились и кишели, к ним присоединились два старика, один
изможденный, с усами, второй безусый, но жирный до отвращения, - оба старца были вооружены
стетоскопами и отличались завидной прытью.
Начался дождь.
Не июльский слепец, не майский ухарь, даже не ноябрьский мизантроп, - мелкий,
пакостный мерзавчик конца декабря, когда Новый год вязнет в слякоти, грязно матерясь в
ожидании снега, а мокрые насквозь ленты серпантина оттягивают лапы елок к земле, мешая
взлететь.
Красная черепица на крыше утратила блеск леденцов.
Сейчас крыша напоминала фурункул.
Дюжина старух, восемь стариков и шесть-семь молодых людей с лицами манекенов, зато в
брюках и рубашках, выглаженных так, что взгляд резался в кровь о бритвенно-острые "стрелки"
штанин и рукавов, вели хоровод. Это напоминало бы броуновское движение молекул, будь оно
живым; чуждый, механический ритм пробивался сквозь внешне бессистемное круженье.
Метроном - сухой, равнодушный:
"...бей паяца ногой по яйцам: не смей смеяться! Учись бояться!.."
Молодых людей стало гораздо больше: циркулируя по улице туда-сюда, манекены
придвигались все ближе, и желание вбежать в дом, открыть холодильник и съесть хоть чтонибудь,
лишь бы утихомирить царь-голод, стало нестерпимым.
"Сейчас камень кинут. Точно, сейчас кинут..."
С глухим скрежетом - так умирают рептилии в асфальтовых болотах - разлетелось
заднее стекло котика. Осколки усыпали землю; если бы в них отразились небо, солнце, которое
секунду назад туча сунула за щеку, кроны деревьев или лицо Зямы - было бы легче. Но
тонированные куски зеркала, детища злобного тролля из предисловия к сказке, совершенно не
умели отражать.
- Что вы делаете, гады?
Верный Мирон шарил взглядом по толпе, ища обидчика.
Тщетно.
Если кто-то и бросил камень, его нельзя было вычислить в мельтешении тел.
К ногам Насти жался Пьеро, омерзительно черно-белый. Взгляд шута ерзал, кланялся,
суетился, подобный трусишке, угодившему в преддверие драки: я? да что вы? я здесь случайно, я
посторонний... Впервые Галина Борисовна увидела, что Пьеро еще очень молод, ненамного
старше самой Насти, всего лет на пять-шесть. Раньше это скрадывалось поведением: шуты не
имеют возраста. А затравленные шуты, оказывается, имеют.
"Домой. Скорее домой... не дай бог замок заело..."
Магнитный ключ бессмысленно тыкался в прорезь. Ворота даже не щелкнули челюстями:
словно грешники со всем присущим грешникам наивом пытались проникнуть в рай с черного
хода. "Бей паяца... учись бояться..." Уши забило серными пробками; тихо шелестя подошвами,
манекены бродили уже вплотную, по-прежнему ничего не делая, не проявляя никакой
враждебности, кроме безразличия.
Просто двигались.
Люди так не умеют.
На ветках деревьев копилась пыль. Под ногами шуршал щебень. Короеды точили клены у
кучи строительного мусора. Птичий помет клеймил окна безглазых строений. Вещи покупались
на вырост. Картошка запасалась на зиму, целые чулки лука вывешивались в кладовках, напоминая
о возможности голода, и белесые влажные побеги росли из гниющих головок. Вопрос "Как дела?"
не требовал ответа. Перелицованные лица, опустелые тела, душные души. За портьерами,
шторами, гардинами, за стенами и дверьми жизнь шла своим чередом: настоящая, правильная
жизнь. Каждый был сам за себя. Даже в комедиях за кадром в нужных местах ржал хор
профессиональных смехачей-наемников - иначе зритель мог бы ошибиться и расхохотаться не
там или вовсе выключить телевизор.
Хотелось есть.
Хотелось пойти к врачам: провериться на всякий случай.
Еще очень хотелось поехать на работу: прямо сейчас. Наверняка все развалили, растащили,
угробили за два дня дело всей жизни...
- Что вам нужно? Убирайтесь!
Это Юрочка. Шагнул, как в омут, в тихий омут, битком набитый чертями, - в круженье, в
молчаливый хоровод. Страх в глазах юноши - "Ударят! Унизят!.." - бился насмерть с карим,
безрассудным огнем, весело идущим к пропасти с котомкой на плече; и огонь победил,
вышвырнув страх наружу. Но, вплетясь в хоровод стальной нитью, бесцветный, немой страх
вернулся победителем: от ловкого удара в живот Юрочка согнулся, глухо крякнув, будто
надорвавшийся грузчик, следующий толчок отшвырнул его к машине, и Галина Борисовна с
ужасом следила, как сын медленно сворачивается клубком возле колеса раненного в спину котика.
Кто бил, как и зачем? Увидеть не получилось.
Страх бил.
"...ногой по яйцам: не смей смеяться!.."
А манекены все ходили туда-сюда, задевая людей сухими, шершавыми, как змеиная кожа,
телами. И старцы все мерили холодными пальцами пульс - себе и тихому, снулому бытию:
волноваться вредно, спешить вредно, дышать вредно, жить вредно, знаете, что такое тахикардия
души? И кивали старухи: правильно, верно, так и надо, только так, тик-так, тик-так, нервный тик,
верный так... От их тиканья связь времен костенела лопаткой брахиозавра, найденной в раскопе.
- Юрка! Игоревич! Ты что? что ты...
Гарик упал на колени рядом с сыном, бессмысленно пытаясь заглянуть в лицо.
- Это ничтожество... - повторил Зяма, разглядывая хоровод. Смешной и неуклюжий,
вечный воитель с мельницами, сейчас он был смешон вдвойне: видя что-то свое, с отвисшей
нижней губой, поэт-неудачник, мечтающий о публикациях в "Нефти и газе" или на худой конец в
мало-тиражке НИИ "Госнаобумпроект".
- Это ничтожество...
Сказано было жестко. Удивительно жестко для безобиднейшего Зямы. Даже, пожалуй,
жестоко. Знакомые, затертые до неузнаваемости слова вдруг заострились профилем мертвеца.
Кантор присел, растопырившись, хлопнул себя по правой ляжке; потом, едва не упав, хлопнул по
левой, и до Галины Борисовны не сразу дошло, что Зяма танцует, глядя в мельтешение теней с
отчаянным весельем безумца.
Как индеец перед выходом на тропу войны.
Как пьяненький дед на свадьбе младшей внучки: м-мать! дожил, братцы!..
С похмела -
Ох, смела! -
Мне фортуна поднесла:
"Пей, фартовый, поправляйся!"
Как проказница мила!..
Впору было воскликнуть вслед за нашим старым знакомым Тертуллианом, большим
любителем полюбоваться адскими мучениями паяцев: "Credo, quia inteptum!" - "Верую, ибо
нелепо!" Потому что ничего нелепей этой частушечной цыганщины, этого дурацкого экспромта,
ничего более неуместного и несвоевременного в данной ситуации придумать было нельзя. Хоть
пополам перервись - на-кась, выкуси! Севший, испитой голос "дал петуха", срываясь визгливой
фистулой; охнула Настя, хватаясь за рассеченный пополам абсолютный слух, глянул снизу
обалделый Гарик, крутнув пальцем у виска, но чудней всего оказалась реакция шута. Сейчас
Пьеро напоминал капрала, замешкавшегося под обстрелом, который вдруг увидел, как цивильный
штафирка, чахлый шпак в сюртуке, перехватив бразды правления, взлетает на бруствер и
командным матом поднимает солдат в штыковую.
Шут встал.
На четвереньки.
Тряхнул по-собачьи головой: бубенцы с бейсболки откликнулись вяло, надтреснуто,
вразнобой, но это были настоящие шутовские бубенцы. В семи щелоках кипяченные. На семи
терках тертые. Во второй раз они опомнились. Звякнули язычками с убийственным весельем,
словно кастаньеты в руках старухи Изергиль, той старухи, что курит трубку, рассказывает сказки
о гордых упрямцах и не шляется близ чужих домов, когда не просят.
Капрал кинулся догонять взвод:
Рылом вышел - весь в пуху,
В ряд калашный влез нахрапом
И кукую петуху,
Что его колода с крапом!
- В детстве был смуглей арапа И устойчив ко греху, - поддержала дурака Настя.
Хоровод сбился с шага. Дальние старцы шарахнулись прочь от ограды, налившейся
розовым пополам с зеленью, словно раннее яблочко; двое манекенов помоложе схватились за
щеки, обжегшись румянцем. Боль исказила восковые черты. Птичий помет на окнах перестал
раздражать: его уронила обалденная, горластая, иссиня-черная ворона, которая больше всего на
свете обожала красть блестящие побрякушки. Очень блестящие. Просто-таки ослепительные. А
помет - что помет? Воронам тоже гадить надо, вороны тоже люди.
Зяма продолжал хлопать и приседать.
Враскорячку.
Лучше не придумаешь.
Я крутой,
Холостой,
Принцип жизненный просто
Коль попался на дороге,
Хочешь - падай, хочешь - стой!
Перья проросшего в кладовках лука стали буйно-зелеными. В салат положи - объеденье. А
до зимы еще сто лет. Дождь полосовал черепицу, и под кнутом маркиза-садиста крыша вдруг
полыхнула алым огнем. Зашевелился Юрочка, расплескивая грязь; попытался сесть. Сперва не
получилось, но отец помог, поддержал, а потом взял да и затянул от фонаря наискосок в терцию с
Пьеро:
Центнер с гаком, но удал,
Наплевал врагам в колодцы,
Кто последний - пусть смеется,
Это, брат, не навсегда!
И Галина Борисовна вдруг пожалела, что рядом нет психиатра или на худой конец Лешки
Бескаравайнера, потому что такую несусветную чушь лучше было бы орать в присутствии
специалиста. Впрочем, и так вышло неплохо:
В огороде лебеда
Нетерпима к инородцам!
Но хоровод ускорил вращенье. Циферблат часов, отмеряющих вечные сороковины
Карнавала: быстрее! еще быстрее! еще! Круг за кругом, на круги своя, кружной путь безопаснее,
девять кругов благих намерений... В теме дождя ударили литавры града. Стало зябко. Можно
простудиться, схватить насморк, если с преступным легкомыслием забыть дома зонтик, не
закутаться в колючий шарф, оставить теплые носки в шкафу, и вечным приговором будет вам
кипяченое молоко с пенкой. Из купленной утром грозди бананов надо сначала съесть подгнившие
плоды, чтоб они не испортились, а к вечеру гниль тронет новые, и снова придется первыми есть
именно эти, оставляя свежие на потом, которое не наступит никогда, - здравый смысл щедро
балует гнильем своих адептов, требуя мзды; с мира - по нитке, с бора - по ели, с меры верните,
что не доели, с дома - по дыму, с жизни - по году, впрок, молодыми, с пира - по голоду, с
морды - по хохме, с детства - по Родине, с крестного хода - выкрик юродивого... Смертник,
скотина, грешное крошево, дай десятину! дай по-хорошему!..
Рев диплодока, случайно забывшего вымереть в парках Юрского периода, рухнул на
хоровод мельничным жерновом. Придавил, расплескал кипятком, давая осажденным набрать
дыхание.
- Вован!
О да, это был Вован. Могуч и прекрасен, король майонеза шел от своих ворот, сверкая
цепью, сотрясая землю, в боевых миланских доспехах "Adidas", и чудовище бас-саксофона,
припав к губам возлюбленного господина, рычало на пару с вокально-озабоченным Баскервилем:
"When the Saints go marchin' in". Тыл частей резерва прикрывал идущий на руках, багровый от
натуги Тельник, хрипло голося поперек:
Ни кола,
Но кулак
Весом ровно в три кила,
Предо мной дешевый фраер
Граф Влад Цепеш Дракула!
В ответ дождь сплел паутину из сотни новых кварензим. Вокруг бунтовщиков, предателей,
изменников кишело липкое сорокадневье, справляя поминки. Стояли часовые Великого поста:
"Стой! Камо грядеши! Стрелять буду!" Бродили унылые режиссеры, перед спектаклем
рассказывая всем и каждому, какой кровью и каким каторжным трудом далась им премьера,
шлялись хмурые писатели, излагая urbi et orbi за неделю до выхода новой книги, в каких муках
они рожали завязку, кульминацию и финал; педиатры мстили детству за поруганные идеалы,
учителя литературы требовали всякое сочинение начинать чугунным пассажем: "В данном
произведении автор осветил ряд жизненно важных проблем..."; ассенизаторы убеждали
общественность в своем праве учить парфюмеров, и скучали в углах, колыша паутину,
парфюмеры с обонянием, сожженным дотла "Шанелью № 5"; кухарки настойчиво управляли
государством, тряся вожжами, а тихо ехавшие перестраховщики в конечном итоге были дальше
всех.
Сердце пробил насквозь гвоздь одной, но пламенной страсти: постоять в долгой очереди,
время от времени выкрикивая: "Вы здесь не стояли! Мужчина, куда сказано?!" - с деревьев,
истошно шурша, опадали казенные формуляры с прожилками виз и родимыми пятнами
резолюций, дворники сгребали их в кучи, и руки, трясущиеся руки, судорожно тянулись
выдернуть заветную бумажку ("женщина, не морочьте мне голову!.."), заполнить фиолетовым
ядом чернил, влить мертвую кровь в пластиковые вены и испытать чувство глубокого
удовлетворения за бесцельно прожитые годы.
"...не смей смеяться!.."
Знакомые лица всплыли в хороводе, будто утопленница майской ночью. Юрочка качнулся
обратно к машине, когда из тугих, как плети, прядей дождя к нему шагнули старые знакомые:
Казачок с компанией пырловцев. Заслонить младшенького не успел никто, даже Тельник опоздал
встать с рук на ноги, - "...бей паяца!., бедный Юрик!.." - только сам "бедный Юрик", опершись
спиной о капот котика, как великан-ливиец Антей, сын Геи и в целом слегка гей, приникал к
матери-земле за новыми силами и вдруг заорал благим матом, совсем не по-адвокатски
оскалившись навстречу гостям:
Восемь девок, один я,
Были девки - стали бабы,
Безобиден, как змея,
И на передок неслабый!
- Молоток! - ухмыльнулся дылда Шняга, воздвигаясь рядом.
- Ну, блин! - подтвердил Чикмарь, сбацав аритмичную чечетку.
Два бастиона свободомыслия стояли насмерть.
А эстет Валюн, мастер переиначивать слова, катая дружелюбные желваки, внезапно
испытал китайское У, закруглив Юркину строфу в духе подлинного интернационализма:
Что евреи, что арабы -
Жертвы обрезания!
И хором, под ликующий бас-саксофон и разбойничий свист Казачка, с солирующим,
вдохновенным, безумным и счастливым Зямой:
Ах, рука!
Жми стакан!
Свят колпак у дурака.
Пусть не всяко лыко в строку -
Не для всякого строка!..
Карнавал шел на прорыв.
Несся в горнило битвы джип с авторитетом Кузявым, возле которого приплясывал на
переднем сиденье, размахивая колпаком, блудный сын пожарного инспектора Мустафы. На
попутном мусоросборнике мчались актеры "ТРАХа" в боевом неглиже, во главе с неистовой
Санькой Паучок. Скакал верхом на палочке Лешенька Бескаравайнер, часом раньше оформившись
в отделе кадров "Шутихи" на должность методиста-буфф с перспективой. Оседлав трамвай,
впервые в жизни изменивший стабильному маршруту, поперек рельсов спешили рыцари ордена
"Фефела КПК", и местью дышали щеки Рваного Очка, поддержанного с флангов Первопечатником
Федоровым и буйным во хмелю Кобелякой. Цирковая студия "Манеж надежд" на слонах и
верблюдах, взятых в зоопарке напрокат, торопилась к усталому Тельнику: "Alles! Alles, chief!" -
корабли пустыни плевались с убийственной меткостью, и каждое сальто-мортале отбрасывало
врагов назад, давая простор для трюка.
И, бляхами панциря под стрелами, гуляли клапаны под пальцами Вована:
Выезжаю на кривой -
Вам бы выездку такую! -
И безбашенно рискую
Бесшабашной головой...
Ах, вдогонку, в спины, в убегающий дождь, наотмашь, вприсядку:
Если чувствуешь, что свой,
Сядь в галошу - потолкуем!
- Это ничтожество... - удовлетворенно сказал Зяма, отдышавшись.
Оглядел залитую солнцем улицу, похожую на улыбку шута.
И сделал рукой неприличный жест.
ГЕРОИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ
Велика Земля, а отступать некуда. Вот такие дела.
Искренне Ваши, Третьи Лица.
ЭПИЛОГ,
или ДЕСЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ РУКАВА
Юрий Игоревич с удовольствием пнул "Enter", отправляя проект новой формы договора на
печать. Пока принтер разогревался, жонглируя гирями файлов, молодой юрисконсульт тоже
покинул кресло - в свою очередь размять косточки. Каждые два часа делать комплекс
производственной гимнастики "Домкрат" было правилом без исключений: даже на заседаниях
руководства "Шутихи" все привыкли к сотруднику, дающему ценные советы из асаны "Цветущий
кактус", препятствующей склерозу и простатиту. Иначе к сорока годам окажешься лысой руиной
с брюшком, остеохондрозом, астигматизмом, плоскостопием, гастритом, болезнью Альцгеймера,
и если какая-либо игра в те дни будет стоить свеч, так исключительно антигеморроидальных.
По окончании комплекса он восстановил дыхание и на всякий случай оправил костюм от
Амати, сидевший безукоризненно. Раньше они все больше по скрипкам выступали, эти Амати; но
и костюмы у них тоже неплохие получаются. Остановился у окна: вид с третьего этажа
открывался превосходный. Внизу грустно опадали с ветвей остатки былой роскоши. Солнце,
словно мальчишка, подчищающий "пару" в дневнике, драило ослепительной бритвой голубизну
неба: старалось успеть до прихода строгих заморозков. Осень. Бабье лето. А в южном полушарии
- весна. А на экваторе вообще не пойми что. Потому-то маман с внуками и укатила-уплылаулетела
туда. В отпуск.
Модный в этом сезоне авант-тур "По следам Индианы Джонса".
Экзотика.
Согласно рекламной агитке: "Трудности, лишения и непредвиденные случайности,
тщательно выверенные и дозированные лучшими специалистами турбюро!"
Мама вообще молодец. Взять с собой эту сладкую парочку "вождей краснокожих" мог
только камикадзе. Что Витек, что Дарья: вдоль по Африке гуляют, фиги с фиников срывают!
Врожденное обаяние отца плюс скромность матери. Настька сейчас третьего ждет. Хочет еще
одну девочку. А Вован против. Пацана желает. Скандалы друг дружке закатывают: убиться
веником! Говорят, ребенку это на пользу. Судя по предыдущим чадам, они правы. А по вечерам,
всласть нацеловавшись, пишут дуэтом в домашней студии новый альбом. Между прочим,
маньяки-меломаны загодя слюной истекают. Даже заклятые доброжелатели, братья-близнецы
Хухрыникцы, бросили крутить пальцами у виска. Наоборот, при каждом удобном случае
хвастаются: "Ты че, Вована не знаешь, в натуре? Который на майонезе сидит? Ты, блин, майонез
хаваешь? Вот, считай, с каждой ложки Вовану отстегнул. А музон хаваешь? Это тоже к нему.
Клевый музон, а?! Гляди: диск с автографом. "Митяям I и II от семьи Вованов, с охрененным
уважением". Лабух? Кто лабух? Ты че, на Вована тянешь?! А, наоборот, прешься? Ну, это в самое
темечко, мы тоже премся - шизняк, блин, полный..."
Аккуратно пройдясь по кабинету колесом, Юрий Игоревич отряхнул с ладоней
несуществующую пыль. Бабушка Алевтина всегда учила, что грешно подавлять души прекрасные
порывы. Старушка сейчас на пенсии, пишет мемуары "Моя жизнь в "Шутихе". И на полставки
подрабатывает воспитателем в колонии для малолетних. Говорит, после шутов здесь отдыхаешь
усталой печенью.
Через десять минут юрисконсульт спустился вниз.
В холле, заняв удобную диспозицию близ конторки, откуда успешно простреливался весь
первый этаж, дремал на боевом посту начальник охраны. По вторникам и пятницам, за два часа до
начала трудового дня, он традиционно посещал сауну "Аутодафе" им. М. Сцеволы, открытую в
позапрошлом году на углу Гороховой и Патриотизма, после чего, приехав на работу и расставив
часовых по периметру, надолго впадал в медитацию, размышляя о стратеrax прошлого, в
частности о Сунь-цзы и Эпаминонде. Если начистоту, с такими орлами-стражами, как Арнольд
Чикмарев, чемпион города по "fool-contact-karate", ошибающийся только раз сапер спецназа
Никифор Шняга, мастер случайной церемонии Ва Люн-цзы, послушник Малого Ша-олиня, и
замнач Фрол Емельянович Засланный, известный местному криминалу как авторитет Казачок,
можно было спокойно медитировать семь дней в неделю.
- С легким паром, Валерьян Фомич! - поздоровался юрисконсульт.
Ответа он не дождался. Лишь слегка колыхнулось правое веко да разбежались хитрюгиморщинки
в углах глаз, давая понять Юрию Игоревичу, что отставной майор Семиняньен бдит и
рад его видеть.
Заглядывать в отдел "Public Relations" было незачем; напротив, следовало бы отнести
распечатку генеральному менеджеру на согласование - но Юрий Игоревич позволил гормонам
выиграть матч с рассудком. Ибо генеральный ждал к полудню, а сейчас была едва четверть
двенадцатого, и в "Царстве-пиарстве", за крайним монитором у окна, обреталось рыжее чудо с
зелеными глазами: Светочка, правнучка ныне покойного шута-патриарха Цицерона. Лишь на
похоронах выяснилось, что старику было под девяносто, но последний контракт он честно
дотянул до конца, лишь после этого сдавшись сперва врачам, а там и Костлявой.
С начала августа Юрий Игоревич ловил себя на странном матримониальном психозе. Без
надежды на выздоровление. Но сегодняшние планы были скромнее: пригласить зеленоглазую на
рок-балет Умберто Эко "Имя Розы".
- ...сотня презервативов "Гусар", дюжина гофрированных фаллоимитаторов 12x54,
портрет Ван Гога без уха, четыре пары наручников... Да-да, Александра Христофоровна, я все
записываю! Плюшевый бегемот в натуральную величину, контейнер воздушных шариков...
Конечно, передам. Шеф в командировке, сейчас всем командует Игорь Всеславович. Он
перезвонит вам на трубку. Думаю, если сегодня подпишут, перевод пройдет к четвергу. Аншлаг?
Мэр Страстбурга плакал?! Ой, я вас поздравляю, Александра Христофоровна! А когда вы у нас
играть будете? Я давно собираюсь...
Юрисконсульт терпеливо ждал, пока Светочка завершит телефонный разговор с
Александрой Паучок, королевой богемы, чей театр "SpiderWomen" сейчас успешно гастролировал
по Европе с авангард-оперой "Шут короля Батиньоля" по пьесе Н. Гумилева. Уйдя на повышение в
столичный "Гаер ЛТД", член совета директоров и вообще умница Заоградин пять лет назад
рискнул, от лица фирмы выступив продюсером "арахноидов", - и риск оправдал себя с лихвой.
- Ой, Юрка! Извини, спешу! Игорь Всеславович в редакции "Дурного вестника". Рвет и
мечет, тиран. Сказал, если опоздаю, с кашей съест. Я тебе перезвоню, ладно?!
Ясно. Значит, отец опять явится за полночь. Или вообще ночевать не придет. Устроить
Кандыбе "форсаж шут-терапии" - это вам не дульки воробьям крутить! Министр культуры, какникак.
Вся контора обалдела, когда по итогам психотестирования грозному Кандыбе выпал шутом
дядя Зяма. Юрий Игоревич лично вписывал в "особые условия" министерского контракта пункт о
"гарантированном издании не менее двух сборников лирики 3. Кантора в год, общим тиражом от
15000 экз. и выше". Кандыба скрипнул, но подписал.
- А вечером ты как, Свет?
Упорхнула. Вертихвостка. Теперь думай: перезвонит, забудет...
Коридор утешительно шуршал ковровой дорожкой.
- Разрешите, Алексей Яковлевич?
Генеральный менеджер Бескаравайнер только рукой махнул: садись, мол! - заканчивая
разговор с двумя посетителями. На клиентов они были непохожи. Новобранцы, решил
юрисконсульт. И не ошибся. Уж больно лица у этих двоих были какие-то...
Третьи.
Желая скоротать время, он взял со стола "Словарь смыслов", любимую книгу начальства.
Открыл на букве "Д":
"ДУРАК (собств. русск. от общеслав. индоевр. "дурый" - "глупый"; сравн. греч. douros -
"буйный, неукротимый, неистовый" и лат. dura - "суровый"). "Кому закон не писан"; кому
позволено нарушать все и везде; деяния и поступки Д. как бы не в счет, а сам он - то
исключение, без которого нет никакого правила; короче, Д. - единственная форма человеческого
бытия, практически не облагаемая ответственностью..."
Этот абзац всегда благотворно действовал на нервы.
- Значит, так, - подвел итог Бескаравайнер - После обеда идете на склад за
спецодеждой, потом к фотографу Завтра занесете снимки в отдел кадров для альбома. С
понедельника можете выходить на работу.
И, когда двое открывали дверь, чтобы уйти, бросил в спины
- Эй, дураки, слышали?
- Сам дурак, - хором отозвались Третьи Лица. "Наши люди", - отметил Юрий
Игоревич, закрывая словарь.
ПЕСЕНКА ЗА KAДPOM
(Пока ветер, шурша титрами, гонит рябь по белому озеру экрана)
Тили-тили, трали-вали,
Нас вчера обворовали,
Трали-вали, тили-тили,
А потом поколотили
С голым задом и в крови,
Понимаем, "Се ля ви"...
Нам бы водки, нам бы сала,
Друг за дружкой, честь по чести,
Да судьба чтоб не чесала
Острым когтем против шерсти,
Да небрежного "Пока",
Да с ушами колпака,
Да пореже частый гребень,
Да почаще редкий случай,
Да удачи поскорей бы,
Да побольше и получше,
Да поднять бы за бока
Подкидного дурака
Нам бы женщин, чтоб простили,
А потом поцеловали, -
Не желаем тили-тили,
Забирайте трали-вали!
Ах, валяй нас, не валяй, -
Вуаля!
Май-ноябрь 2002 г
Закладка в соц.сетях
