Жанр: Электронное издание
Александр Плонский
2000altp@nross.ru
Осколок Фаэтона
Глава первая
Я рожден в Советском Союзе, сделан я в СССР
ПАТРИОТИЗМ - социальное чувство, Философский словарь, 1986 г.
Пять лет назад в библиотеках Интернета появилась моя публицистическая
книга "Прощание с веком". Это была своеобразная исповедь инопланетянина,
заброшенного в новый для него, непонятный мир.
За прошедшие с тех пор годы "инопланетянин" обжился в стремительно
изменявшейся среде, но продолжает ощущать себя осколком Фаэтона -
трагической планеты, то ли существовавшей на самом деле, то ли выдуманной
фантастами. Этот "инопланетянин" - я.
В 2006 году меня подстерегли три юбилея: восьмидесятилетие, сорокалетие
докторской степени и пятидесятипятилетие первой и, пожалуй, самой счастливой
книги.
В моем возрасте пора предаваться маразму, но я по-прежнему работаю на
полную профессорскую ставку в Морской государственной академии имени
адмирала Ф.Ф. Ушакова и ухитряюсь читать лекции по четырем курсам:
"Радиоприемные устройства", "Радиопередающие устройства", "Радиолокация" и
"Радионавигация". Недавно мой очередной аспирант стал кандидатом наук, а два
дипломника заняли соответственно первое и второе места на городской научной
студенческой конференции. Есть чем гордиться? Ах, если бы...
Но не буду забегать вперед со своими (нашими?) невзгодами. В "Прощании
с веком" я не стеснялся говорить о себе (или все же стеснялся?). Так или
иначе, сказанное было отрывочным, а рассказ в целом напоминал лоскутное
одеяло. Сейчас я тоже расскажу о себе, но в ином ключе, созвучном с
претенциозным названием главы. И начну со времени, когда меня еще не было на
свете.
Мой отец, студент-романтик, вступил в Российскую коммунистическую
партию в 1916 году. Во время гражданской войны стал комиссаром (одним из
тех, о которых в известной песне поется: "и комиссары в пыльных шлемах
склонятся молча надо мной"), носил ромбы в петлицах и маузер на боку. К
слову скажу, что один мой дядя по материнской линии был красногвардейцем, а
другой - белым офицером; впоследствии я посвятил им фантастический рассказ
"Пепел Клааса".
Мы не были близки с отцом, он мало о себе говорил. Но как-то с
сожалением признался в таком эпизоде. Во главе отряда революционных матросов
он реквизировал "буржуйские ценности". У одного из "буржуев" была коллекция
картин. Матросы срывали их со стен и уносили. "Буржуй" выбросился из окна и
разбился насмерть. А был он гимназическим учителем.
По окончании гражданской войны отец, недоучившийся студент-медик,
вернулся в университет (тогда в университетах были медицинские факультеты)
и, закончив его, сразу же получил назначение на пост директора медицинского
института. В "Прощании с веком" я уже упоминал, как на просьбу матери
переселиться во вновь построенный дом со всеми удобствами он ответил: "Я -
коммунист". Ау, где вы теперь, такие коммунисты? Уж не Зюганов ли один из
вас? Увы, они исчезли еще при Советской власти, вместе с "партмаксимумом", о
существовании которого сейчас, наверное, знают только историки.
А потом был тридцать седьмой год. Лично Лазарь Моисеевич Каганович
раскрыл в мединституте троцкистское гнездо. Отца не расстреляли, а исключили
из партии "за политическую близорукость". Как человек, он был раздавлен.
Каюсь, я задавал себе страшный вопрос: а почему отца пощадили, уж не
ценой ли предательства? Но много лет спустя, когда начался процесс
реабилитации репрессированных, отца пригласили в соответствующее ведомство,
сказали, что он чист перед людьми (о Боге тогда, естественно, не упоминали),
и предложили восстановиться в партии с сохранением стажа. Это дало бы ему
персональную пенсию союзного значения и "золотой" значок "50 лет КПСС". Отец
отказался, сказав, что немощен и не в состоянии приносить партии пользу, а
быть балластом не хочет. Чудак-человек, не правда ли?
Может быть, он был обижен на партию? Да ничего подобного! Утверждал:
"Лес рубят - щепки летят. Я по случайности оказался такой щепкой". Сталина
считал великим, но и о Троцком, шепотом, на ухо, говорил: "Левушка это
голова!".
До сих пор жалею об одной утрате. У отца был толстенный альбом с
репринтными копиями всех газет, вышедших в дни смерти и похорон Ленина.
Думаю, это ценнейший раритет, сколько экземпляров альбома сохранилось, не
знаю... Так вот, в газетах была масса фотоснимков: Ленин с Троцким, Ленин с
другими будущими "врагами народа". Отец понимал, что за хранение крамольного
альбома ему не поздоровится, и, видимо, уничтожил его.
Я не помышлял о вступлении в КПСС, с ее неизбежными партсобраниями и
жесткой партийной дисциплиной. Напомню, что вступить в партию рабочему или
колхознику было легче всего. А вот для инженера это иногда оказывалось
несбыточной мечтой. Многие годами безуспешно добивались чести носить
партбилет на сердце. Мне же дважды предлагали заманчивый пост - главного
инженера крупного НИИ и ректора вуза при условии, что подам заявление с
просьбой принять в партию. Всякий раз под тем или иным предлогом
отказывался. Сейчас понимаю: дело было не в нудных партсобраниях и боязни
партийных поручений. Просто я сознавал, что никогда не стану таким
коммунистом, как отец, а другим быть не хотел.
Был ли я диссидентом? Ни в коей мере! Признаюсь в невежестве: само
понятие "диссидент" как-то не укладывалось в мое сознание. Я оставался
советским человеком, и нынешнее ироническое "одобрямс" разделял "целиком и
полностью". Существовали определенные "правила игры". Они меня устраивали.
Я занимался любимым делом - научной работой и преподаванием, никто меня
не притеснял. В отпуск мог отправиться, куда хотел, "невыездным" не был,
несмотря на пресловутую "первую форму" секретности. Опубликовал две книги в
Политиздате - "Заглянем в будущее" и "Наука, мир, коммунизм". И это были
искренние книги, никто ничего мне не навязывал. Партийные газеты охотно
публиковали мои статьи.
Будучи беспартийным, числился лектором обкома КПСС. Читал партийным
деятелям городского и областного масштаба лекции о современной
научно-технической революции. Да и докторскую диссертацию смог защитить
благодаря "Экономической газете" - органу ЦК КПСС, разоблачившей клеветника,
пытавшегося во второй раз (в первый это ему удалось) сорвать защиту.
Само понятие "свобода слова" не было для меня пустым звуком: в
пятидесятые годы у меня была "своя" регулярная передача на Центральном
радио. Разумеется, по вопросам науки. Я был знаком с великими дикторами
Ольгой Высоцкой и Эммануилом Тобиашем. Они напутствовали меня, советовали,
как смягчить сипловатый голос.
С этими передачами связан забавный случай. Тогда "живого эфира" не
было. Меня записывали на пленку и в назначенное время выпускали в эфир.
Простите мою человеческую слабость (а мне тогда и тридцати не было): будучи
начальником лаборатории московского НИИ, я во время передачи на двадцать
минут запирался в своем кабинете и с наслаждением слушал самого себя. А в
соседней лаборатории работал ехидный инженер, который, прознав о моей
слабости, зло надо мной подшутил. За двадцать минут до начала передачи он
зашел ко мне и сказал, что звонили со студии и просили срочно явиться, так
как пленка запуталась и надо самому говорить в микрофон.
Я помчался в Дом радио, который располагался неподалеку от нашего НИИ.
У входа - милиционер. Ваш пропуск? Объясняю: пленка запуталась, надо спасать
положение. Милиционер непреклонен. С трудом нахожу по внутреннему телефону
редактора - Татьяну Борисовну Красину. Она мне: "Бог с вами, у нас пленки не
путаются".
У читателя может сложиться картина этакой благостной жизни. Мол, автор
упивается своим советским прошлым и закрывает глаза на преступления
коммунистического режима, забывает анекдот, бытовавший на советских кухнях:
"Ох уж эти русские! Ходят полуголые, запивают хлеб водой и думают, что живут
в раю!". Нет, дорогие мои, я помню и очереди за колбасой, и репрессии,
которые только по счастливой случайности меня не коснулись, и многие другие
смертные грехи коммунистического режима. Но я знаю, что за годы Советской
власти наша страна стала могущественной державой, что у нас было подлинное
братство народов (за исключением прибалтов), что после губительнейшей из
войн мы быстро восстановили промышленность и разрушенные города.
В 1964 году я был командирован в Дрезден. Город был в руинах. А у нас
руины оставались лишь как памятники войны.
Не путайте коммунизм и коммунистический режим. Коммунизм - утопия,
придуманная честными, умными, справедливыми, но по-детски наивными людьми.
Коммунистический режим - уродливое искажение этой утопии.
Не путайте коммунистический режим и Советскую власть. Советская
власть - лучшее в мире, причем бесплатное, образование, доказательством чему
служит массовая "утечка мозгов" из постсоветской России на Запад, передовая
наука, бесплатное медицинское обслуживание, дешевые лекарства, мизерная
квартплата. А где при Советской власти вы видели беспризорников (ныне их
полчища)?
Я не ратую за возврат к советской системе. Афганские вандалы талибы в
одночасье уничтожили бесценное культурное наследие своей страны. Его уже не
восстановить. Не восстановить и Советский Союз, бездумно разрушенный нашими
"талибами". А ведь прежде чем разрушить, нужно было подумать, что возникнет
на месте разрушенного!
Я задумал не статью, а книгу. Как и "Прощание с веком" она будет вести
меня от главы к главе. Пока я не знаю, сколько их будет. Но я прожил долгую,
насыщенную событиями жизнь. В ней было немало интересного и поучительного. У
меня сложилась своя система ценностей. Нищие пенсионеры (при Советской
власти их не было), голодные дети, недоучки врачи, которым предстоит нас
лечить, в нее не укладываются.
Я рожден в Советском Союзе и патриот своей Родины. Побывал во многих
странах. Мне есть с чем сравнивать. И я очень хочу поделиться своими мыслями
с вами.
Ковчег откровения
И мы пишем вам не иное, что вы читаете
или разумеете, и что, как я надеюсь, до конца
уразумеете.
Второе послание к коринфянам
святого апостола Павла
Под старость мы теряем нервные клетки и друзей. То и другое
невосполнимо. Старики, познакомившись, могут почувствовать друг к другу
симпатию, но истинными друзьями им стать не дано. Друзей обретают в юности,
в расцвете жизни, но не на ее исходе. Грустная аксиома! Да и те друзья,
которых пощадило время, часто разбросаны по городам и странам. Моих друзей
можно сосчитать по пальцам одной руки. С некторыми я не вижусь годами,
обмениваюсь с ними скупыми телефонными звонками и поздравительными
телеграммами. Но знаю: они есть на свете, и случись со мной беда, не
останутся в стороне.
Лишь с одним из них, наиболее удаленным в географическом смысле, мы
общаемся по электронной почте пару раз в неделю. Этот друг самый давний,
нашей дружбе больше шестидесяти лет. Ему посвящен фантастический рассказ
"Единственный друг". Он старше меня на два года, и если нашу дружбу сравнить
с рекой, впадающей в море, то мы с ним вблизи ее устья, а впереди неведомый
океан небытия.
Но от устья перенесемся к истокам.
В 1942 году я, шестнадцатилетний паренек в гимнастерке и кирзовых
сапогах, уже успевший понюхать пороха, был принят в Московский авиационный
институт. До сих пор поражаюсь: шла жесточайшая из войн, гитлеровцы были еще
недалеко от Москвы, а мы слушали лекции крупнейших профессоров, корпели над
чертежами, и никто, как теперь, не отрывал нас от занятий. Какие же резервы,
какая уверенность в победе были у Советского государства, если оно думало о
будущем, исподволь готовило армию высококвалифицированных специалистов,
которым предстояло восстанавливать заводы, развивать науку в превосходных
(уж поверьте мне, я проработал в них немало!) научно-исследовательских
институтах. Со странным чувством смотрел я фильм "В круге первом". Мне не
довелось очутиться в "шарашке". Но в то самое время я работал в московском
НИИ, знаменитой "двадцатке", и там успешно решались не менее важные задачи.
Средств не жалели, было все необходимое для эффективной работы: вдоволь
приборов и комплектующих, а КГБ, как я уже писал в "Прощании с веком",
снабжало нас свежайшими американскими, английскими, немецкими техническими
журналами, вероятно, раньше, чем их получали зарубежные подписчики.
Интересно, существует ли сейчас "двадцатка", или ее закрыли за
ненадобностью?
Но вернусь к МАИ. Сравниваю процесс обучения там и в нашей "элитной"
академии. Разрази меня гром, если не отдам предпочтения авиационному
институту сороковых годов! Я, будущий "инженер-механик по радиолокационным
установкам", помимо радиотехнических дисциплин "проходил" и термодинамику, и
аэродинамику, и металловедение, и конструирование самолетов. А кто из
нынешних студентов своими руками в состоянии изготовить кронциркуль,
поработать на токарных и фрезерных станках, походя освоить профессию
литейщика?
Можете спросить: а зачем все это нужно радистам?
Говорят, что философия - не наука, а методология науки. Недаром нашей
кандидатской степени, независимо от специальности, в США соответствует
степень "доктор философии". И медики, и металлурги, и филологи становятся
докторами философии. И только следующая ступень, как у нас, - доктор
соответствующих наук.
Причем здесь философия? - спросите с недоумением. А при том, что
современная радиоэлектроника тоже своего рода философия - методология
технических, да и не только технических, наук. В подтверждение я мог бы
привести сотни примеров "вторжения" радиоэлектроники и в медицину, и в
станкостроение, и в метрологию и... Вот почему я благодарен тому, что
приобрел поистине энциклопедическое техническое образование.
Чувствую: книга вырывается из рук, навязывает свой собственный, а не
задуманный мною "маршрут", рвет нить повествования. И я не могу
противостоять этому книжному своеволию.
Московский авиационный институт, 1943-й год. Занимаемся мы с
энтузиазмом, потому что знаем - учеба это наш вклад в дело победы над
врагом. У нас классные педагоги и напряженная (не то, что теперь!) учебная
нагрузка.
А теперь о странной специфике, по-видимому, связанной с нехваткой
кадров. Так, заместителем декана (причем свирепым!) был у нас студент
другого факультета. И преподавателем военного дела оказался тоже студент. Он
не гонял нас строевым шагом, как гоняют будущих моряков в нашей академии, а
учил обращаться с оружием, причем знал его в совершенстве, хотя никогда не
служил в армии.
Не стану морочить читателям голову. Это был Леня, мой закадычный друг,
с которым я регулярно общаюсь по Интернету.
Наши судьбы переплелись причудливым образом, о чем вы вскоре убедитесь.
И вот с чего началась наша дружба.
До войны в МАИ был целый отряд спортсменов-парашютистов. С началом
войны он распался. В сорок третьем руководство института решило возродить
эту традицию. И на первом же занятии парашютного кружка я встретил Леню.
Решил, что он один из инструкторов, оказалось - такой же курсант, как и я.
А вскоре, словно это было в сказке, меня назначили начальником
летно-парашютной школы Осоавиахима МАИ. Леня сделался моим заместителем. Не
стану останавливаться на увлечении авиацией, об этом рассказано в "Прощании
с веком". Перескочу через несколько лет, в течение которых я лишь
периодически посещал Леню в колонии на Шаболовке, куда он попал по причинам,
от него не зависящим (интересующихся подробностями отсылаю к рассказу
"Единственный друг").
Умер Сталин. Я (смейтесь!), как большинство советских людей, плакал от
горя. Даже сочинил стихотворение: "Увиты крепом алые знамена, венкам в
Колонном зале нет числа. Сердца простых людей, сознанье миллионов кончина
Ваша потрясла...".
Мы были зомбированы "отцом и учителем"? Возможно. Но мы связывали со
Сталиным, с его железной волей, и сокрушительную победу в войне, и величие
страны, в которой живем и которую, несмотря ни на что, любим. Да, мы знали и
о массовых репрессиях, и о том, что можно делать и чего нельзя. Однако на
наших глазах вставали из руин города. И мы были уверены: дождемся января, и
будет очередное снижение цен.
Так осудим Сталина или предоставим право судить нашим потомкам? А если
уж не терпится судить, то начнем с Ивана Грозного, кровавого палача и
захватчика чужих земель, затем осудим Петра Первого, который отправил
стрельцов, да и не только их, на плаху?
Но странное дело: при "младшем брате" Сталина Иосифе Броз Тито
Югославия была процветающей страной (я бывал там и, каюсь, завидовал). А во
что превратилась Югославия сегодня? Может, в этом виноват Милошевич,
которого сейчас судят?
При "кровавом тиране" Хусейне в Ираке не знали слова "терроризм", а что
происходит там после "освобождения" страны американцами? Мораль: надо
осудить Хусейна!
Итак, умер Сталин, в связи с этим объявили амнистию, и Леня вышел на
волю. В МАИ восстановиться не удалось, и он продолжил занятия в МАДИ -
Московском автодорожном институте. По окончании МАДИ его "распределили" на
завод малолитражных автомобилей (тогда выпускники вузов не знали заботы,
куда "трудоустроиться", - а вот среди моих нынешних выпускников есть и
ресторанный "вышибала", и базарные торговцы).
На заводе Леню направили в редакцию "многотиражки". И в нем неожиданно
открылся литературный талант. Через несколько лет он стал известным
журналистом, работал в журнале "Знание - сила", был аккредитован на
космодроме. Это от него я, уже перебравшийся в Сибирь заведовать кафедрой,
узнал о полете Гагарина еще до официального сообщения.
По случайности главным редактором журнала был мой добрый знакомый
Владимир Андреевич Мезенцев. О нем я упоминал в "Прощании с веком". Не
удержусь от рассказа еще об одном эпизоде, показательном для того времени.
Журнал "Знание - сила" выходил миллионным тиражом. Обложки журнала бывали
всегда яркими, образными.
Началась космическая эра. Как не отразить ее на обложке? Отразили.
Земной шар, траектория ракеты, обрывающаяся на полпути. Журнал еще не успел
выйти, а какой-то "доброхот" поспешил экстраполировать баллистическую
траекторию, и оказалось, что она упирается в Соединенные Штаты Америки.
Об этом немедленно доложили в Политбюро КПСС. Выпуск журнала задержали,
а Мезенцева вызвали "на ковер" - заседание Политбюро. Судьбу провинившегося
решили за две минуты, не дав ему и рта раскрыть, - строгий выговор с
занесением в личное дело. Хорошо хоть, не исключили из партии.
Миллион экземпляров журнала "переодели" в новые обложки.
К тому времени у меня уже вышел десяток книг. Причем некоторые перевели
на иностранные языки (со временем только в Китае переиздали пять). Мы с
Леней регулярно отправляли друг другу письма (электронной почты тогда не
существовало). Ленины письма были образными, язык сочный, мысли свежие. Но
вдруг он перешел на английский. И письма сразу стали школярскими,
неинтересными.
Некоторое время я терпел. Но затем решил отучить друга от языковых
экспериментов. Не поленился переписать иероглифы со страницы своей китайской
книги и послал ему с припиской: "прости, что так мало написал, я еще не
вполне владею языком".
Леня долго и, конечно, безуспешно упрашивал меня прислать перевод
письма. Но мой демарш достиг цели: я стал опять получать письма на родном
языке.
Вскоре оказалось, что Леня не случайно упражнялся в английском. В 1964
году его командировали в Англию, и там он остался. Его заочно судили за
измену родине и приговорили к высшей мере. Не знаю уж почему, но меня это не
коснулось.
Я был смертельно обижен на Леонида, но, надо отдать должное, в Англии
он не сделал ничего такого, что могло причинить вред мне и другим его
друзьям.
Прошло более четверти века. Союз распался. Моя обида утихла. Мы
разыскали друг друга и вновь стали переписываться. И вот что он написал:
"От чего я бежал? От гнусной ежедневной лжи, в которой, воленс-ноленс,
был вынужден принимать участие всяк советский человек; от цензуры; от
глушилок; от противного ощущения, что твои намерения или желания - ничто, а
есть некие невидимые "инстанции", от которых твоя судьба полностью зависит;
от невозможности повидать мир - только если ты привилегированный, да и то в
этом случае гуртом, а если захочешь остаться пожить и вернуться, то прямо в
лагерь. От жутких "процессов" над инакомыслящими (тяжелой последней каплей
был для меня суд над Синявским и Даниэлем); от бесчисленных стукачей,
которых иногда даже знали, как было у нас в редакции, - и старались не
показывать, что знаем, а то будет какой-нибудь другой, неизвестный; от... но
достаточно и этого".
Вот и сравните ощущения двух друзей: я не испытывал несвободы, каждый
отпуск садился в автомобиль и отправлялся, куда глаза глядят, наслаждался
общением с горными таджиками, принимавшими меня на Памире, как родного. В
Париже гулял по Монмартру, в Лондоне, в Гайдпарке, тщетно пытался узнать у
британских "бобби": "Where is the WC?", а они недоуменно переглядывались. И
только когда я, переминаясь с ноги на ногу, произнес вслух: "как объяснить
этим олухам, что мне нужен туалет?!", заулыбались: "О, Toilet, Toilet!" и
показали мне дорогу.
А Леня и на воле продолжал чувствовать себя словно в колонии.
Продолжу рассказ о его судьбе. В Англии он начал работать на Би Би Си,
затем несколько лет возглавлял русскую службу радиостанции "Свобода" в
Мюнхене. Жил в Лондоне. В 1998 году мы побывали у него в гостях (до этого он
несколько раз приезжал в Москву и Петербург, "вышку" с него давно сняли).
Небольшой "английский" дом, купленный в необременительную рассрочку на
25 лет, автомобиль "Примера", на котором мы наездили по Англии 1200
километров. Словом, типичный для англичан средний класс.
Теперь о вещах щепетильных. Леня по национальности еврей, но при этом
истинный русофил. Его тянет на родину, и, приезжая, он многое видит в
розовом свете. Но признаться в ностальгическом чувстве не желает. На эту
тему между нами происходят конфликты. Вот одно из писем, которое я послал
ему в июне 2005 года, будучи в сильнейшем раздражении.
"Не обижайся, но я с тупым упорством пытаюсь понять, ты все еще
испытываешь ностальгию по СССР или её уже нет? Помнится, была - с твоих же
слов. Почему по СССР? Потому что другой страны на его пространствах ты не
знаешь. В современной России ты не жил и представление о ней имеешь
косвенное. Ты пишешь о юдофобии, которая процветала в Союзе. Да, была
пресловутая пятая статья. Но она не помешала Ландау стать академиком, моему
незабвенному Михаилу Самойловичу Нейману - профессором.
И ещё раз прости за откровенность. Моя мама, исконно русская, была
единственной нееврейкой на кафедре, руководимой профессором Баткисом (о его
национальности можно не говорить). Так вот, она часто приходила в слезах и
рассказывала, каким изощрённым издевательствам подвергалась со стороны
коллег.
Второй пример. Моим одноклассником был некто Келерман - довольно убогое
существо (инвалид). Он считал, что я еврей, и, узнав о моей женитьбе на
русской, сказал: "Ты что, не мог найти себе еврейскую девушку?".
Третий пример. Не помню уж, при каких обстоятельствах я познакомился
с симпатичным, интеллигентным человеком. Он тоже принял меня за еврея. Не
представляешь, с какой злобой и презрением он отзывался об "этих презренных,
тупых гоях"! А я трусливо молчал.
Ещё пример, комический. Полковник (!) Галин - еврей, сменивший меня на
должности начлаба НИИ, когда я уехал из Москвы, рассказывал, как однажды
сбил машиной человека. Тот отказался вызвать автоинспекцию и на ухо сказал
Галину: ты еврей и я еврей, поэтому и не вызвал).
Только не вздумай обвинить меня в юдофобии. Для меня были и остаются
одинаково равными и в массе хорошими люди любых национальностей. Это я
твердо усвоил во время своих многочисленных автомобильных путешествий, когда
меня по-братски принимали и таджики, и узбеки, не говоря уже о грузинах, с
которыми мы теперь чуть ли "не на ножах".
А теперь вернёмся в современную Россию. Такой ксенофобии в СССР не было
в помине. Нет, ты просто не в состоянии представить себе нынешние
межнациональные отношения в "ближнем зарубежье" и в самой России. Люди стали
жить лучше? Но почему они звереют? Армяне - хачеки, азербайджанцы -
"чёрные". И если у тебя нет ностальгии по СССР, то у нас с женой она есть!".
Разговор слепого с глухим. Хотя Леня и говорит, что англичанами
становятся в третьем поколении, он рассуждает о России как типичный западный
обыватель. Всё, что происходит у нас по "европейским канонам", - хорошо. Шаг
в сторону - плохо. Какими бы нелепостями ни сопровождалось развитие России,
неважно, лишь бы вектор движения был направлен в
...Закладка в соц.сетях
