Жанр: Электронное издание
gerasim
... царапины - для этого нужен, как минимум, бриллиант.
Правда, одна царапина на ней уже есть. Мне безразлично абсолютно все и в
то же время я чувствую все намного яснее и намного иначе (правильное
сочетание). Но не только мир не может проникнуть в меня, но и я не могу
проникнуть в него. Я более чем спокоен, спокойствие перехлестывает через
красную черту - даже сейчас мне все равно поймете ли вы меня. Все раны,
которые вы называете душевными, ранят на самом деле лишь тонкую кожицу
души. Я не знаю что там, под ней. Впечатления дня странно смешиваются и
создают mixture - одновременность последовательности. А ведь Спенсер так и
определял жизнь. Например, сейчас два несвязанных впечатления дня,
совершенно незначительных, накладываются друг на друга и этот тандем
почему-то имеет смысл. Первое: увиденная утром свободная (свободно
начертанная) подпись изнутри на стекле. Второе: я забыл как по-немецки
"почему?". хотя помню французский. испанский и итальянский варианты...
- Хватит, - сказал доктор, - я уже понял, что ничего понять не смогу.
А как у вас с добром и злом?
- Меня не волнуют эти понятия.
- А с тех пор как стал расти язык?
- Наверное, зло стало ближе.
- Тогда нужно делать операцию. При современных методах физической
угрозы нет. Насчет сверхфизической ничего сказать не могу. Может быть, ОН
пытается как раз сейчас проникнуть в мир через вас. После операции вы
станете обыкновенным человеком.
- Я не хочу быть обыкновенным.
- А вы были?
- Нет.
- Тогда откуда вы знаете, что быть обыкновенным плохо?
Ему надоело одиночество и эту ночь он провел с Эстой. Эста говорила с
легким украинским акцентом и выкладывала о себе все до конца, уткнувшись
глазами в подушку.
- Почему ты не смотришь на меня?
- Я тебя боюсь.
К этому времени он тоже успел рассказать ей многое о себе.
- Почему? Самое большее, что я могу тебе сделать - это бросить одну.
Это не так уж страшно. Я так и сделаю когда кончится ночь. Ты же меня не
любишь?
- Нет.
- Значит все в порядке.
- Что ты решил?
- Ты об операции? Буду делать. Стану обыкновенным, таким как все. Да,
пока не забыл, дай мне листок бумаги.
Он написал на листке адрес и имя:
- Вот человек, с которым ты будешь счастлива. Пока еще мои слова
исполняются. Ты просто придешь к нему и скажешь: "Я хочу быть с тобой".
Поверь. он ждет именно тебя. Обещай, что назовешь сына моим именем.
- А если будет дочь?
- Тогда называй как хочешь. Так ты пойдешь?
- Да. Послезавтра.
- Почему не завтра?
- Потому что завтра я обещала другому. Он мне хорошо заплатит. Я ведь
обыкновенная, а не какая-нибудь принцесса из сказки.
- Я этого не понимаю.
- Станешь обыкновенным - поймешь.
Он вернулся в палату под утро. Идя по коридору, он почему-то
вспоминал того человека, которому он отдал свой плащ и шляпу. Его
наверное, убили и присыпали снегом. Это первая смерть на моей совести, -
думал он, - нет, вторая, если считать Кристину, которая отравилась газом.
Но у нее всегда были не в порядке нервы. Но того человека я послал не
задумываясь. Что, если ОН именно сейчас пытается проникнуть в мир через
меня? Я не могу этого позволить.
В палате пили и играли в карты. СашкаижирныйГришка сидело на кровати
и играло само против себя. Дрель лежала рядом, выключенная. Четыре бутылки
были откупорены и выпиты наполовину.
- Давай с нами, - сказало чудовище.
- Не хочу, - ответил Вадим.
Чудовище пошевелилось и его лица стали удивленными.
- Он не хочет выпить с нами?!!
Оно включило дрель.
Еврей задергался на своей кровати и закричал. Видно, сегодня ночью
его слегка пытали. Человек со стальным черепом встал с кровати, двигая
туловищем как робот. Шахматист оторвался от доски. Даже умирающий бегун
открыл глаза и часто задышал.
- Посмотрите, - сказало чудовище, - он ведь за все время ни разу не
выпил с нами.
Сашка отделился от жирного Гришки и встал у дверей. Жирный Гришка
поднял дрель.
- Сейчас мы ему поможем!
- А вдруг не расцепит зубы?
- Просверлим!
Вадим почувствовал, как что-то черное заворочалось внутри, радостно
заворочалось. Будто просыпался каменный исполин и протягивал руку к своей
булаве. Жирный Гришка остановился, в его глазах был не ужас, а что-то
запредельное, не сравнимое с обычным ужасом. Умирающий бегун вскочил на
единственную ногу и упал, потом завыл и заполз под кровати.
Вадим взглянул на свои руки. Они потемнели и переливались пятнами
разных цветов - от ярко красного до почти черного и перламутрового. На
запястьях появились волосы. Пальцы удлинились раза в два и стали толще, на
каждом коготь, величиной с медвежий. Он открыл рот и зашипел настоящим
змеиным шипением. Двухголовое СашкаижирныйГришка снова склеилось и
забилось в дальний угол. Узкая больничная пижама лопнула под напором
раздувшихся мышц. Вадим ощутил, как приподнимается к потолку его голова и
схватился за спинку кровати чтобы не потерять равновесия. Спинка
оторвалась и прикованный еврей быстро освободил свою ногу. И все потонуло
в красном тумане.
Когда он очнулся, вокруг была кровь. Одни тела были раздавлены,
другие разорваны на части. Весь пол был исцарапан звериными когтями.
Кое-где на стенах тоже были следы когтей. Дрель была включена и все еще
работала. Жирный Гришка лежал неестественно изогнувшись, Сашка висел на
раме для вытяжения, его глаза остекленели - его нос был просверлен и в
дырку была вставлена сигарета. Сигарета еще дымилась. Вадим закрыл лицо
руками. Теперь это случилось второй раз. Та жизненная жила, которая была
надорвана однажды бесцеремонным дантистом, сейчас разорвана окончательно.
Из-под кровати послышался стон. Кто-то был еще жив. Вадим перевернул
кровать и увидел умирающего бегуна. Бегун смотрел в потолок и говорил:
- Тридцать секунд до старта. Ты сегодня в хорошей форме. Ты должен
победить. Ты в хорошей форме...
Его лицо было совсем белым.
Вадим вышел в коридор. У стены сидел еврей и пытался вырвать цепочку
из ноги. Он не испугался.
- Почему ты не боишься меня? - спросил Вадим.
- Мне все равно скоро умирать. После операции выживают только восемь
процентов. Я ни капли не надеюсь. Но я рад, что видел тебя настоящего. Мне
все же повезло в этой жизни.
Вадим нагнулся и вырвал цепочку.
- Спасибо, - сказал еврей.
- Как ты думаешь, что мне сейчас делать?
- Я тебе не советчик.
Вадим спустился на третий этаж к телефону и набрал номер доктора.
- Вы знаете который час?
- Последний, когда еще можно что-то сделать.
Вадим рассказал о том, что случилось. Доктор слушал, не перебивая.
- А знаете, - сказал доктор, - никто не станет винить вас. Ведь там
звериные следы, не так ли? Конечно, это загадка, но правды никто не
узнает. Завтрашний день у меня занят, но я изменю расписание. Я сам сделаю
операцию, очень рано, в восемь утра. После этого вызовем милицию. Вы не
останетесь без языка, я вам сформирую человеческий из ткани вашего плеча.
Это болезнено, но не опасно. Вы станете обычным человеком.
Вадим зашел в комнатку Эсты и разбудил ее.
- Что случилось? - она прослулась. обняла его за подмышки и прижалась
щекой к груди. - Почему на тебе порван халат? Ты плачешь?
- Ты ничего не слышала?
- Нет, ничего.
- Я не хочу быть обычным, - сказал Вадим, - я решился.
- Решился на что?
- Я отказываюсь от операции. Я не хочу быть таким как все. Я не хочу
быть таким как СашкаижирныйГришка, не хочу быть похожим ни на кого из этой
палаты, не хочу быть похожим на доктора, не хочу быть похожим на тебя.
Эста покопалась в сумочке и что-то вытащила из нее:
- Смотри, какую он мне дал бумажку. Целых пятьдесят долларов, я такой
никогда не видела раньше.
За окном было почти светло.
- Я ухожу, - сказал Вадим.
- Просто уходишь?
- Да.
- Тогда всего хороршего. Спасибо за адрес.
Уходя, он взял из шкафа халат и накинул на плечи. Эста стояла у окна,
немного грустила и ждала, когда же он появится на дорожке. Он появился и
пошел в сторону дыры в заборе. На расстоянии шагов двадцати за ним шли еще
двое в темных пальто. Странно, подумала Эста, кто это в такую рань? Все
трое вошли в кусты одновременно. Эста долго ждала пока кто-нибудь появится
у забора, но не дождалась. Уже отходя от окна, она увидела двоих в черных
пальто. Почему-то они шли в противоположную сторону.
Странно, подумала Эста, как я могла верить этому совсем непонятному
человеку, тем сказкам, которые он рассказывал? Дьявол, змеиный язык,
неизвестный, который ждет моей любви - ты только прийди и скажи: "Я хочу
быть с тобой"?
Она свернула вчетверо бумажку с адресом и бросила ее в урну. Быстро
рассветало. На фоне серого неба кружились многоточия птичьих стай. Кто-то
проснулся и включил музыку. Музыка была красива, она плакала о Елисейских
Полях, как будто о потеряном рае. Шел мелкий снежок и будил радость в
сердце. Эста шла и подпевала мелодии.
Сергей ГЕРАСИМОВ
ЭПОХА ИГРЫ
1
Наверное, немного тишины все-таки нужно. Тишина нужна мне как вода,
как соль, как солнечный свет. Тишина и несколько минут одиночества. Я
люблю стоять у большого окна своей пустой, еще наполовину спящей в шесть
утра мансарды и смотреть сквозь расцветающие с каждой минутой утра краски
влажного леса. Смотреть, и видеть все, и ничего не видеть, откликаться
сердцем на все, - но спокойно, безразлично, возвышенно.
Я специально встаю ради этих нескольких минут. Они действуют на меня,
как переливание крови на тяжелобольного: из комка слизи я становлюсь
клубком воли и уверенности. Удивительно, что для этого достаточно всего
нескольких минут тишины. Глядя вниз, на зеленые всплески и провалы пышных
тропических крон, я чувствую в себе зверя стомиллионнолетней давности,
зверя величиной с кошку, жившего на деревьях, просыпавшегося с первыми
лучами туманного рассвета, обозревавшего из своей невидимой высоты ветвей
свой страшный и прекрасный первозданный мир. Рано утром просыпались лишь
его большие и внимательные темные глаза с вытянутыми в ниточку зрачками;
тело все еще спало, спокойное и уверенно расслабленное, потому что глаза -
два верных блестящих стража - уже делали свое дело, следили за любой
сдвинувшейся тенью там, далеко-далеко внизу. Сердце работало медленно и
ровно; оно еще спало, забыв о вечных муках, простых муках голода, бегства,
продолжения рода, не зная о других муках, которые вспорют его тысячи
поколений спустя - те муки будут более тонки и более жестоки.
Тот древний зверь величиной с кошку до сих пор живет во мне (Боже
мой, действительно никто никогда не умирает); сейчас его тело проснется,
играющие волны мускулов пробегут под гладкой короткой шерстью, сердце
застучит в другом ритме. Он готов к жизни и готов к смерти - не все ли
равно, если никто не умирает?
Пять минут прошли. Все в порядке. Я спускаюсь; Александр убирает в
комнатах нижнего этажа. Он встает еще раньше и успевает сделать в саду
перед домом сложную гимнастику из довольно примитивных и бессмысленных, на
мой взгляд, упражнений. Иногда я наблюдаю за этими упражнениями из своего
окна. У каждого человека, если узнать его поближе, оказывается уйма
странностей. Александр повторяет свою пародию на одну из восточных
гимнастик каждое утро, много десятилетий подряд. Зачем?
В наше время мы имеем намного больше ненужных увлечений, чем раньше;
мы тянемся к бесполезному. Это реакция, самозащита души от безумного
всевластия материи денег, вещей, стремления к деньгам, вещам и к власти.
Но наша эпоха - эпоха материи; эпоха души уже прошла, почти прошла, эпоха
духа еще не наступила. Поэтому так глупо выглядят наши увлечения.
Александр стар, ему далеко за шестьдесят; он жалок, когда кривит свое
длинное иссохшее тело - хранилище иссохшей души, забывшей о собственном
существовании. Его седая, торчащая во все стороны бородка, вызывает во мне
даже некоторое презрение, впрочем, добродушное. Из-за этой бородки
Александра все зовут капитаном и, кажется, только я обращаюсь к нему по
имени.
- Александр, вы ведь один из немногих людей, которые прожили на
Островах всю жизнь.
Александр улыбается. Острова Воскресения - его единственная настоящая
любовь. Он ни разу не покидал Острова и был свидетелем всего, что
происходило здесь за последние полвека. Я сознательно затронул предмет его
гордости - это та струна, на которой можно сыграть любую мелодию. Итак, я
начинаю играть.
- Александр, только вы можете мне помочь, потому что вы знаете здесь
все. Скажите, почему шестой остров не обозначен ни на одной карте?
Это, конечно, блеф. Раз остров не обозначен на карте, я не могу
знать, есть ли он в действительности. Я так уверенно говорю об этом
острове, будто видел его своими глазами - мой уверенный тон помешает
Александру соврать. А врать, конечно, он будет, ведь никто не станет
скрывать остров, издавая неточные карты, если на то нет причин.
- Не понимаю, на какой карте?
Александр прекрасно понял, о чем я говорю, это видно по его лицу.
Если бы остров был безобидной легендой, Александр бы не притворялся передо
мной - мы с ним в хороших отношениях и хорошо понимаем друг друга.
Я киваю в сторону окна.
- Вон тот остров. Три часа пути на катере. Остров большой, побольше
нашего. И не обозначен на картах. Это же неспроста, я прав?
- Вы разве там были?
Александр делает ошибку, он не успевает сообразить, что с северной
стороны Острова катера и яхты обычно не появляются - никто и никогда не
ходит в этом направлении, а на веслах далеко не уйдешь.
- Слушайте, Александр, вы же правдивый человек, я знаю вашу
честность, мы же свои люди. Зачем вы меня обманываете?
Это я сказал зря. Сегодня из него уже ничего не выжмешь, старик может
обидеться, вот и все. Но главное я знаю: шестой остров существует и с ним
связан какая-то тайна. Эту тайну я разгадаю как-нибудь сам.
Александр молчит.
- Так вы говорите, что острова там нет?
- Нет.
- Ну раз нет, значит я ошибся. Простите меня, Александр, надеюсь, вы
не обижаетесь?
Острова Воскресения - маленький архипелаг, скрывающий себя среди
плоской равнины океана. Скрывающий без особого успеха: первые европейцы
переселились сюда несколько столетий назад. Они растворили в себе мелкие и
немногочисленные местные племена; древняя культура бесследно растворилась
вместе с ее хранителями, не оставив ничего, даже жалкого наскального
рисунка. Зато современных нескальных рисунков здесь хватает и все, что я
видел - неприличного содержания. Эпоха материи приносит свои плоды:
древние табу исчезли, исчезла любовь к Богу, затем любовь к ближнему,
затем мы просто забыли, что такое любовь. И назвали этим словом то, что
никогда не имело названия. Почему-то приятно ломать, уродовать, калечить
этот мир, наполнять его грязными словами, надписями, рисунками, и по
возможности делать это анонимно. Может быть для того, чтобы казаться чище
на фоне всеобщей грязи. А может быть, это месть миру, который долгие годы
ломал, уродовал и калечил тебя, и наконец добился своего, наполнив тебя
грязью до краев?
Острова - настоящий рай для скалолазов - эти люди ползают по отвесным
вулканическим террасам, как муравьи по древесному стволу. Время от времени
кто-то из них срывается вниз и попадает в другой рай, тоже настоящий. На
месте этих людей я бы нашел для лазания другое место - слишком уж страшно
выглядят каменные пляжи под обрывом. Они выложены черной галькой, каждый
камешек величиной с небольшого бегемота; по форме камни напоминают
огромные яйца, они торчат вплотную друг к другу острыми концами вверх.
Представляю, как это выглядит с высоты.
Рядом с островом, на котором я живу, есть еще четыре: один большой и
три маленьких. Четыре, если не считать Челюсти и маленького безымянного
клочка суши неподалеку от порта. Этот островок - скала, отколовшаяся и
отделившаяся от суши. Он зарос соснами, не растущими больше нигде
поблизости; может быть, первые семена привезли с собою любители прыжков в
воду, которые уже давно оккупировали безымянный остров: среди скал можно
найти трамплины для прыжков любой мыслимой высоты. Прыжки безопасны -
скала с отрицательным наклоном уходит в глубину на несколько километров,
как утверждают знатоки.
Челюсть - это ряд мелких островков, которые видны из окон моего дома.
В прилив остаются только клыки; в отлив из воды появляются все зубы и
группа скал действительно напоминает нижнюю челюсть. Из моего окна скалы
кажутся маленькими, но это иллюзия, действительные размеры островков
воспринимаются лишь тогда, когда рядом с ними проходит яхта.
Я живу на Острове три недели. В любой сезон здесь одна и та же
погода, которая меня вполне устраивает. Солнце встает всегда в шесть и
поднимается вертикально, невидимое в тумане; в восемь утра туман над морем
рассеивается и до двенадцати прекрасное голубое небо нависает над тобою,
как громадная оптическая линза; после двенадцати начинают собираться
облака; около трех часов начинается недолгий дождь, обычно с грозой; к
вечеру снова проясняется небо. За время, пока я здесь, дождь лишь однажды
лил полтора часа, и однажды было сухо три дня подряд. В эти сухие дни я
бродил по лесу - листья деревьев были покрыты крупными каплями: феномен,
который я никак не мог объяснить.
Судьбы - они как люди, они просты и понятны только при беглом
знакомстве. Я верю в вою судьбу, скорее всего, это единственное во что
стоит верить в этой жизни. Моя судьба столько раз показывала свою власть и
силу, что не верить в судьбу я просто не могу; обычно я подчиняюсь ей,
лишь только она укажет мне свою волю.
На Острова меня привела судьба. После моей первой большой и серьезной
выставки в Мюнхене я стал известен (и богат, что тоже неплохо). В эпоху
материи деньги абсолютная ценность, все остальное относительно.
Разбогатев, я стал получать много писем от совершенно незнакомых мне
людей; писем порой занятного содержания, но в основном - скучных
приглашений и предложений. Одно из писем привлекло мое внимание: письмо
было напечатано на плотной бумаге с гербами, назначение и смысл которых
были непонятны. Но больше всего меня заинтересовало то, что в письме
напрочь отсутствовали знаки препинания. Письмом меня приглашали посетить
Остров Воскресения; к письму прилагались карта, на которой были изображены
шесть островов. (Шестой остров, самый большой, лежал в отдалении на
северо-востоке, он был вытянут и изогнут, как бумеранг.) Кроме карты и
приглашения отдохнуть, в письмо был вложен авиабилет и описание
достопримечательностей архипелага. Я начал читать, среди перечисляемых
красот упоминались "замечательные туманы по утрам". И тогда я услышал зов
судьбы.
Я помню то утро, когда во мне родился художник. Тогда мне еще не было
семи; после долгой трясучей ночи в вагоне остановка показалась мне
спасением; я поднялся с полки, осторожно, чтобы не разбудить отца, прошел
к дверям и выглянул. До той минуты я еще никогда не видел моря, не видел я
его и сейчас - оно было скрыто туманом - оно лишь угадывалось за странными
колыханиями непрозрачного воздуха, ползущего по спинам изогнутых трав. Я
сделал несколько шагов и травы расступились, я ощутил под ногами тяжело
сминающуюся влажную рябь песка; я услышал: шшш... - долгий выдох волны.
Вагоны дернулись и поплыли мимо почти беззвучно, туман гасил каждый звук
и, в то же время, делал каждый звук отчетливым, как мазок на чистом
холсте. Колеса прокатывались, придавливая глухо скрипящий рельсовый стык;
рельс прогибался, опускался, поднимался снова.
Когда поезд ушел, я сел там, где жадные пенные струйки, змеясь почти
дотягивались до моих ног. Я сел, чтобы смотреть на море. Меня не волновало
то, что ушел поезд, наверное, уже тогда я воспринимал жизнь как игру,
ценил в жизни лишь радость и красоту игры и совсем не боялся проиграть...
Я видел лишь туман, он был совершенно бел, не так: его белизна была
совершенно - ничего, кроме белого цвета. И, тем не менее, он имел формы,
контуры, объемы, которые перетекали, сменяя друг друга, бесконечно просты
и разнообразны. Тогда я понял, что когда-нибудь я нарисую этот туман; я не
знал, как это сделать, но знал, что это сделаю.
Позже, когда я стал художником, я никогда не забывал о том
впечатлении. Оно жило и живет во мне; живет, как дерево в яблочной
косточке, как слова еще не произнесенного признания в любви. Наверное,
такие минуты и составляют смысл нашей привычно пустой жизни; я никогда не
понимал печали Экклесиаста: "Нет ничего нового под Солнцем" - есть
кое-что.
Следующие тридцать лет туман был моей тайной. Я всегда хотел написать
что-либо, хотя бы немного соответствующее тому детскому впечатлению, но до
сих пор не нашел нужной натуры. Поэтому я не раздумывая согласился с
предложением посетить Острова.
Спускаясь к берегу, я перехожу вброд ручей. Вброд - это
преувеличение, потому что вода едва доходит до щиколоток. Дно ручья
вымощено гладкими камешками одинаковых размеров, оно совершенно плоское; я
никак не могу отделаться от впечатления, что иду по мостовой. Ручей широк
- метров пять или шесть; вечерами, после грозы, его невозможно ни перейти,
ни переплыть.
Со мной несколько листов. Каждое утро, до того, как туман станет
прозрачен, я успеваю сделать несколько набросков. Потом я заканчиваю по
памяти этюд небольшого формата. Я работаю алла прима - я знаю, что
продолжить начатое мне уже не захочется. Это не лень, просто все, что я
делаю, мне не нравится. Я чувствую, как подступает тоска.
Тоска. Кажется, Фрейд был прав - все, что мы делаем, растет из одного
корня. Танец - имитация охоты или полового акта, песня - имитация этой
имитации, литература - имитация песни. Значит, веселье, музыка, книги -
все это не для тебя. Ты можешь обманывать себя всю жизнь и, если есть
перед кем, то ты никогда не устанешь притворяться. Но если ты один - один,
как Бог в еще не созданной Вселенной, то имитации не обманывают тебя и,
стоит только приостановиться, как тоска сжимает твое горло безжалостными
челюстями вампира и пьет твою соленую кровь, захлебываясь от голодного
нетерпения. И ты еще можешь сбежать, но только в дремучий лес работы,
работы и снова работы; там твои раны закроются и ты будешь бродить
кругами, заблудившись, и ждать, пока какая-нибудь Золушка выведет тебя
отсюда и возьмет с собой, а ты сделаешь ее принцессой в благодарность за
это. Нет, Золушки поступают проще - они ищут себе принцев во дворцах.
Все-таки Фрейд был прав - мы начинаем и заканчиваем одним и тем же. Тоска.
Размышляя так, я присаживаюсь на вершине песчаной дюны (на этом пляже
песок, как молоко, на других - песок всех цветов спектра, почти всех. Это
еще одна достопримечательность острова.) У воды стоит женщина; не замечая
меня, она смотрит в сторону почти невидимого моря. На мгновение ко мне
возвращается надежда встретить свою Золушку, видимо, я все же романтик.
Быть романтиком не так уж плохо; я делаю набросок: темная тонкая
фигура женщины на берегу. Женщины любопытны, это их главное свойство,
редкая женщина не захочет подойти и взглянуть, как рисуют ее собственный
портрет. Если она не подойдет сейчас, значит, у нее слишком много своих
забот, а с такими людьми бесполезно заводить знакомства. Множество мыслей
подобного рода мгновенно рождается где-то на дне моего сознания; они
размножаются быстро, как древние одноклеточные; размножившись, они
заполняют все свободное пространство и начинают поедать друг друга - идет
обычная, в миллиарды раз ускоренная эволюция. Эволюция заканчивается на
одной огромной, взлетающей к небу мысли - что-то вроде тяжеловесного
крылатого ящера, обреченного на вымирание: я хочу изобразить нечто
значительное. Это мне, впрочем, не удается. На некоторое время работа
увлекает меня так, что я забываю о натуре, я рисую ту женщину, которая
существует только в моем воображении. Я не замечаю, как идет время.
Наконец, подняв глаза, я вижу, что женская фигура исчезла, но следы
тянутся в мою сторону. Конечно, она стоит у меня за спиной, не слишком
близко, чтобы не показаться невежливой.
Когда знакомишься с женщиной, ее надо вначале удивить, затем
заинтересовать мат в два хода. Хотя есть и другие комбинации, я решаю
применить эту. Итак, начнем, - я бросаю в пространство:
- Вы могли бы стать поближе, оттуда ведь трудно разглядеть то, что вы
хотите.
На мой ход у нее есть два стандартных ответа: спросить "откуда вы
знаете, где я стою?" или спросить "а что же я хочу увидеть, по-вашему?".
Второй ответ сильней, но она выбирает первый.
- Вы же не смотрели, как вы догадались, что я здесь? - в ее голосе
слышится удивление, значит, я объявил ей шах.
Я делаю следующий ход.
- Мне не обязательно смотреть, чтобы видеть вас.
Это можно понимать как угодно, даже как изысканный комплимент.
Она подходит ближе и становится слева, у моего плеча.
Вечер. Час послеполуденной грозы. Небо над лесом черно, как ночь.
Лужайка перед домом кипит, будто адская сковорода, на которую налили
побольше масла - чтобы грешники прожаривались равномернее. Просто
непонятно, как тонкие зеленые пластинки могут выдерживать такой напор - не
сломаться, не утонуть в океане дождя. В такой д
...Закладка в соц.сетях
