Жанр: Электронное издание
gerasim
...я
(каждое из которых уносило до половины жизней) и множество землетрясений
поменьше. Четвертого она бы не пережила.
Носильщики оставили Ние Тье у водопада, за тридцать километров от
конечной точки пути. Эти тридцать километров ей предстояло пройти одной.
Они были по-своему вежливы, они не угрожали ей и даже не взяли ничего из
припасов, а просто отказались идти. Ние не смогла их уговорить.
- Мы все понимаем, - сказал старший из двух мужчин, - но дальше на
запад мы идти не можем.
Ние пожалела, что взяла случайных людей.
- Если вы мне не поможете, то я не унесу все приборы сама, - сказала
Ние, - а возможно, нам бы удалось спасти тысячи людей. Вы мне не верите?
- Может быть, ведь сейчас время науки, - сказал старший. - Мы желаем
вам успеха. Прощайте.
- Наука может все, даже скрестить волка с бараном, - сказала Ние.
- Тогда почему она этого не делает?
- Потому что тогда получится обычный глупый и злой человек вроде
тебя. А от таких людей мало проку.
Носильщики ушли. Ей повезло - в этих людях было больше от баранов,
чем от волков.
Ние Тье была геофизиком и шла, чтобы включить приборы на самой
западной сейсмической станции страны. Станция была небольшим домиком,
построенным двадцать лет назад у еще живой в те времена деревни. Все эти
двадцать лет сейсмическая активность в районе возрастала. Сейчас
микросейсмы - постоянный шумовой фон Земли - составляли около четырех
баллов. Последние люди покинули эту местность около четырех лет назад.
Жить в этих местах стало невозможно - из-за дрожания грунта разрушались
дома, дороги, падали деревья и столбы, разбегались домашние животные. По
ночам горы гудели; их гул напоминал звук огромного работающего механизма,
будто каменные исполины рыли тоннели от центра земли к поверхности.
Несмотря на свой опыт работы в таких районах, Ние не могла спать по ночам.
Ей было страшно. В свете дня подземный гул, конечно, не исчезал, но как-то
терял в своей угрюмой значительности.
Дорога была завалена камнями и стволами деревьев. Асфальт был в
трещинах и разломах, будто высохшая грязь на дне спущенного пруда. Те
деревья, которые упали несколько лет назад, давали новые побеги и делали
местность еще более непроходимой. О том, чтобы использовать автомобиль, не
могло быть и речи. Вертолетов у Управления не было. Приходилось идти
пешком.
Станция замолчала около года назад, после последнего восьмибального
толчка. К счастью, толчок был поверхностным и потому локальным. Тот толчок
не мог разрушить станцию полностью, потому что приборы находились в
подвальном бункере. Подземный трехсоткилометровый кабель соединял
стационарные сейсмографы, установленные в разных точках. Станция собирала
информацию. Ние Тье должна была включить приборы заново, кое-что заменить
и вынести магнитные диски с уже записанной информацией. По некоторым
данным со дня на день ожидался очень сильный толчок, который мог бы
разрушить станцию окончательно. Но информация должна быть спасена.
То, что Ние сказала о тысячах спасенных жизней, было отчасти правдой.
Информация, собранная на станции, могла помочь в разрешении важнейшей,
возможно, проблемы - проблемы предсказания землетрясений. Самыми важными
были данные, записанные за сутки и часы до сильного толчка и, конечно, во
время самого землетрясения. Именно такая информация должна была
сохраниться в бункере. Такую же информацию можно будет получить снова,
если землетрясение повторится в ближайшие дни.
Приборы весили около восьмидесяти килограмм. Ние решила переносить
груз по частям. В этих местах совершенно не было людей, поэтому воровстава
она не боялась. Она смертельно боялась не успеть.
Она встретила человека в тот же день, к вечеру. Мужчина сидел на
обломке стены и стругал палку. Он явно испугался в первый момент, но Ние
была всего лишь слабой женщиной - мужчина остался сидеть.
- Привет, - сказала Ние, - мне нужна твоя помощь.
- А что ты здесь делаешь?
- Мне нужно установить приборы на станции.
- Зачем?
- Это поможет спасти тысячи жизней. Если ты поможешь, я буду тебе
благодарна.
- Благодарность женщины не так уж много, если это только
благодарность.
- У меня ничего нет.
- У тебя есть ты. Ты первая женщина за два года в этих местах. Может
быть, я тебе помогу. Но не за спасибо.
- Я согласна.
- Для тебя так важна эта станция?
- Я согласна доехать туда хоть у черта на хвосте. Но мы можем
опоздать. Меня зовут Ние Тье, а тебя?
- Меньше задавай вопросов, - ответил мужчина.
Груз был тяжел даже для двоих. Всю дорогу Ние подбадривала своего
спутника, ракссказывая ему о важности дела. Она говорила о славной истории
страны, о великой культуре, о памятниках, которые разрушались,
восстанавливались и снова разрушались, говорила о будущих благодарных
поколениях. Незнакомец слушал ее внимательно и иногда вставлял свои
замечания. Эти замечания не говорили о глубоком уме и Ние успокоилась -
она умела обращаться с баранами.
Через три дня они достигли станции. Ние упала, не в силах больше
нести рюкзак. Вся надземная часть станции была снесена - резана будто
ножом. Очевидно, здесь прошла каменная лавина.
- Сейчас будем отдыхать, - сказала Ние, - а завтра расчистим завал и
войдем в бункер.
- Сегодня, - сказал незнакомец.
- Разве ты не устал?
- Устал. Но мы должны спешить.
- Я лучше знаю, что мы должны. Сейчас мы будем отдыхать.
Работа была сделана и незнакомец уже не был нужен. На всякий случай
Ние имела в сумочке пистолет. Договор договором, а отдаваться кому попало
она не собиралась.
Приближался вечер. Небо над головой наполнялось голубоватым
свечением; Ние уже дважды замечала этот необычный оттенок.
- Что это?
- Это то, что ты ищешь. Перед сильным землетрясением небо всегда
светится вот так. Оно будет светиться всю ночь.
- Чушь, - сказала Ние.
- Ты слышишь, как притихли горы? Завтра будет первый толчок,
небольшой.
Ние это знала. Перед толчками обычно наступало сейчмическое молчание.
Иногда оно пугало больше, чем постоянный подземный гул. Возможно, завтра
действительно будет форшок. Если так, то знания незнакомца можно
использовать.
- Что ты знаешь о завтрашнем дне?
- Завтра будет всего лишь небольшой толчок. А перед большим толчком
ты увидишь, как вздувается земля.
- Вздувается земля?
- Да. Как будто ее надувают изнутри, как пузырь. Это можно заметить,
если смотреть внимательно.
- Откуда ты знаешь?
- Я родился в этих местах.
- А зачем ты живешь здесь?
- Не нужно спрашивать.
- Я хочу знать, - сказала Ние.
- Я убил человека, это правда. Я не могу вернуться.
- Как?
- Они меня вынудили.
Ние помолчала.
- Зачем ты мне это сказал?
- Ты все равно никуда не уйдешь от меня.
Следующим утром они начали расчищать завал. Незнакомец работал за
двоих. Ние только делала вид, что помогает - после тяжелого перехода
слишком болела спина. Все время Ние думала только о том, что в ее сумке
есть пистолет. Правда, ей никогда не приходилось его использовать.
- Давай готовить обед, - сказал незнакомец.
- Я никак не мойму, - сказала Ние, - чем ты здесь питаешься.
- Картошкой. Ее даже не надо выкапывать. Когда клубни подрастают, они
сами всплывают на поверхность из-за сильного дрожания почвы. Там внизу
есть картофельное поле, которое засевает само себя. Пойдем, я покажу.
Когда незнакомец отвернулся, Ние вытащила пистолет и направила его,
держа двумя рукаи.
- Повернись!
Незнакомец обернулся и совсем не испугался. Он просто подошел и
ударил ее по лицу. Пистолет зашуршал вниз по склону.
- В тебе есть что-то от зверя, - сказала Ние. - Знаешь, что будет,
если скрестить волка с бараном?
- Если добавить змею, то получится обычная глупая женщина, вроде
тебя.
Ние испугалась еще сильнее. Оказывается, этот человек не был глуп, а
сумел притворяться глупым так долго. Ние не знала, как говорить с такими
людьми.
Они спустились в бункер. Ние заменила батареи и включила освещение.
Аппаратура была целой. Ние повернула нужные тумблеры и стрелка
задвигалась.
- Что это? - спросил незнакомец.
- Это сейсмограф. Прибор, который записывает дрожание почвы.
- Как он устроен?
- Очень просто. Первый такой прибор изобрел Чжан Хэм, много веков
назад. Это были четыре дракона, держащие в пастях шарики. Их пасти были
направлены в разные стороны. От толчка шарик выпадал. По тому, какой шарик
падал, можно было определить направление толчка. С тех пор принцип не
особенно изменился. Разница лишь в том, что стрелка движется постоянно и
прибор записывает волны. Этот прибор записывает волны Лява. Волны бывают
разные.
- Что говорит сейчас эта стрелка?
- То, что скоро будет толчок. Только не стрелка, а шкала. Она
показывает электрическое сопротивление грунта. Форшок будет через
несколько часов.
- Раньше, через полчаса. Мы уже не успеем приготовить еду.
- Ты разве знаешь, что такое форшок?
- Я догадался.
Форшок был небольшой, шестибальный. Бункер трясло двадцать две
секунды. Все предметы внутри были закреплены. После толчка Ние проверила
сеть. Большинство наружных приборов не работало. Это значило, что
прошлогодний толчок, который порвал кабель, был не меньше девяти баллов.
Предстоящее зимлетрясение будет еще сильнее.
Следующие три дня были наполненны работой. Незнакомец распрашивал о
приборах, Ние объясняла. Наконец она устала объяснять.
- Слушай, что тебе нужно?
- А чего хочешь ты?
- Сказать правду? - просила Ние.
- Я увижу, если солжешь.
- Хорошо. Я пришла сюда, чтобы уйти. Это самое опасное место во свей
стране. Может быть, самое опасное на планете. Когда произойдет
землетрясение, мы не сможем выжить. Для работы здесь нужны два человека.
Но ты видишь, я одна.
- Никто не согласился пойти с тобой.
- Верно. Но я не самоубийца. Мои родители погибли. Большинство
родственников тоже. Сейчас никто не рожает детей, потому что их нечем
кормить и потому что их жизнь всегда может оборваться. Мы умираем,
понимаешь ли ты? Мы обречены! А мне всего лишь двадцать четыре с
половиной. Я умна, я здорова, я хочу иметь семью и ребенка. Я хочу иметь
много детей - четыре, пять, восемь! Я в детстве играла в куклы и только в
куклы! В этой стране у меня ничего нет - скоро здесь не останется вообще
ничего. В пяти километрах отсюда граница, а в двух днях пути безопасная
зона. Если бы не ты, я бы давно ушла. С моими знаниями я бы не пропала в
любой стране мира. Я шесть лет зубрила науку и день, и ночь, у меня даже
не было друзей - все только для того, чтобы попасть сюда. Даже если мои
знания никому не нужны, я согласна работать где угодно или вообще просить
милостыню - но я хочу быть живой! Делай со мной что хочешь, только,
пожалуйста, отпусти меня.
- А как же твои слова о тысячах спасенных жизней?
- Они расчитаны на баранов.
- А слова о нашей истории, о древней культуре, о памятниках, которые
разрушались, восстанавливались и снова разрушались? Ты сможешь жить без
этого? А как же благодарные поколения, которых ты не захотела спасать?
- Отпусти меня, пожалуйста. Я всегда буду тебе благодарна. Я знаю,
что для тебя ничего не значит благодарность незнакомой женщины, но
пожалуйста, отпусти.
- Расскажи мне об этих приборах, - сказал незнакомец.
- У нас нет времени.
- Время есть. Вначале замолчит земля. Потом земля начнет пухнутиь.
Тогда у нас останется четыре дня. А за два дня до начала загорятся
верхушки сосен.
- Этого не может быть.
- Если останешься, увидишь.
- Нет, - сказала Ние.
- В последний день мы смогли бы поесть мяса. Не все животные ушли из
этих мест. Остались свиньи, которые совсем одичали. В день перед
землетрясением они ложатся на землю и не встают, наверное, от страха.
Можно приготовить вкусный обед. За час перед землетрясением небо начнет
светиться даже днем. Это будет красиво.
- Я все решила, - сказала Ние. - Ты прав, но я все решила. Я ведь
всего лишь женщина, не забывай.
Этим вечером они сидели на склоне, глядя на небо. Сияние усилилось,
было почти светло. Они говорили обо всем понемногу; Ние знала, что скоро
уйдет и не увидет этого человека никогда. Он погибнет, скорее всего. Это
знание позволяло ей говорить откровенно и забираться в такие глубины
откровенности, которых она не знала в себе. Ей было больно - как бывает
больно узнать, что дорогой тебе человек уже умер много лет назад.
- Смотри, начинает подниматься земля. Если будешь смотреть
вниательно, ты увидешь сейчас, как она распухает.
- Я не хочу этого видеть, - сказала Ние, - мне не интересен этот
кошмар. Скажи, зачем тебе мои знания?
- После того, как ты уйдешь, я останусь и доделаю твою работу. Может
быть, это спасет тысячи жизней.
- Может быть и не спасет. Ты ведь погибнешь.
- Я знаю, как себя вести. Человек всегда может спастить, если
останется спокоен. Разве ты не знала этого?
- Не знала. Но тебя будет судить.
- Но я смогу отдать диски. Ты согласна со мной?
- Да, - сказала Ние.
- Тогда иди.
- Сейчас?
- Сейчас, иначе будет поздно. Иди. Ты знаешь, что получится, если
скрестить птицу, перелетающую океаны, и тысячелетний кипарис, навсегда
сросшийся со своим клочком земли?
- Не знаю.
- Ты поймешь тогда, когда станет очень больно. Иди.
Она встала и пошла, не оглядываясь. Это было самым трудным - не
оглянуться. Поэтому она не выдержала и оглянулась. Она стояла на вершине
гребня. Над ее головой переливалось прекрасное голубое сияние, природа
которого немзвестна человеку. Она знала, что ее силуэт хорошо виден на
фоне неба. Но того, что осталось внизу, она уже не видела.
СЕРГЕЙ ГЕРАСИМОВ
КОМЕДИАНТЫ
Она из тех молодых женщин, которые не имеют возраста. Ей может быть и
восемнадцать и двадцать восемь. Ее тело гибко, как лист камыша. Она
гениальная в своем роде женщина-змея; она умеет изгибаться и складываться
до полной потери человеческого облика. Ее суставы гнутся во все стороны и
она любит пугать случайных попутчиков, неожиданно сгибая руку в локте
назад. Потом она смеется и в ее смехе слышится совершенно детское счастье.
Фургон медленно катился по степи, приминая колесами одуванчики. Было
пыльное утро, над теплой дорогой уже начинал струиться воздух. Они только
что позавтракали и теперь отдыхали, думая каждый о своем: Анри - о стрижах
в небе; Николь - о числе пятьдесят.
Николь и Анри - их псевдонимы, ведь они комедианты, точнее, только
она. Анри не выступает, он рисует портреты. Его портреты всегда похожи, но
не всегда нравятся, потому что бывают слишком похожи. Но он художник и
рисует как ему хочется.
Они оба перегибают палку в своем искусстве.
Николь открыла папку с рисунками. На каждом рисунке была изображена
она - на каждом рисунке в новой невероятной позе. Сорок восемь портретов
себя самой. Она любила перебирать эти листки - с тем чувством, с каким
скряга перебирает слитки золота. Каждый листок - это месяцы работы и
месяцы жизни.
Дорога чуть заметно шла вниз, огибая посадку. Часа через три-четыре
дорога приведет к городу. Там они остановятся, переждут дневную жару и к
вечеру дадут представление. Николь обязательно сделает что-то новое - на
мгновение публика замрет, потом кто-нибудь уйдет, плюнув на землю и
выругавшись, кто-то будет смеяться и улюлюкать, но каждый запомнит
невероятную женщину-змею и, может быть, когда-нибудь расскажет о ней своим
детям.
- Еще два, - сказала Николь.
- Что два?
- Еще два рисунка и будет ровно пятьдесят. Что мы будем делать
дальше?
- Тебе надоело выступать? - спросил Анри.
- Не знаю. Я хотела сказать - совсем дальше.
- А совсем дальше у нас будет свой дом с садом и много детей. Или у
нас будет своя труппа, а ты будешь знаменита на весь мир.
- Так не бывает, - улыбнулась Николь.
- Бывает. Ты же самая лучшая.
- Да, я самая лучшая.
К обеду они подьехали к городу и остановилсь у пруда. В грязном пруду
плескались дети. Старая круглая липа давала прохладную благоухающую тень.
В траве под липой Анри нашел несколько шампиньонов. Перед представлением
нужно было размяться, но солнце светило так ярко сквозь темную зелень
листьев, что Николь решила просто полежать.
Отдохнув, они поехали дальше, вдоль широкой дороги, через опустевшую
уже базарную площадь, к маленькому скверику с редкими деревьями. Такие
скверики всегда есть в маленьких городах, в них по вечерам собираются
люди, которым нечем заняться.
Этим вечером Николь, как обычно, была белым силуэтом. Она выступала в
белом трико, а ее лицо было закрыто белой безглазой маской. С фургончика
снимался брезент и ставился черный полукруглый занавес - фон для белого
силуэта. Движения белой фигуры были сюрреальны. Черные стрижи метались в
свете заходящего солнца и иногда оранжево взблескивали крылышками. За
вечер Анри сделал сорок девятый рисунок и еще четыре портрета местных
хвастунов. На представления всегда собирались люди: стоит поставить
занавес и перед ним уже маленькая толпа.
Николь не удался новый трюк: толпа ахнула, но не замерла. В таких
случаях Николь обязательно повторяла. Анри ждал посторения, чтобы довести
свой рисунок до совершенства - совершенство было его единственным богом.
Повторив, Николь просто села и осталась сидеть, улыбаясь белой маской
растерявшейся толпе. Толпа уже начинала оттаивать и расходиться, а Николь
сидела и улыбалась. Улыбка, нарисованная на маске, была настоящей, потому
что Николь улыбалась всегда - иногда весело, иногда нежно - и не умела
быть серьезной.
Толпа разошлась и Анри стал готовить продукты к ужину, Николь все еще
сидела, улыбаясь. Наконец, она сняла маску и тряхнула короткими волосами,
но все равно осталась сидеть. Обычно она помогала готовить ужин.
- Иди ко мне, - сказал Анри.
Он до сих пор еще ничего не заметил.
- Я не могу, - ответила она.
- Не можешь?
- Не могу. Кажется, я не чувствую ног. Прости меня пожалуйста.
Прости меня - слова, разрушившие мир.
Разрушенный мир остался столь же красив. Влюбленные птицы чертили в
небе бездумные письмена, догоняя друг друга. Небо плыло над запрокинутой
головой, тихо вздрагивая при каждом толчке колес, темнело, проваливалось
выше. Карие, с огненной каемкой облака, громоздились у горизонта, будто
догорающие развалины городов.
Больница стояла далеко за городом, она наверняка была закрыта в этот
поздний час. Дорога поднималась, то и дело сворачивала, обходя мелкие
болотца. Николь лежала на спине, глядя в небо, прислушиваясь к чему-то,
слышному только ей. На все вопросы она отвечала "нет" и Анри уже перестал
спрашивать.
- Только сорок девять, - вдруг сказала она.
- Что сорок девять?
- Ты успел сделать только сорок девять рисунков.
- Молчи. Тебе лучше не говорить.
- Мне уже все можно, - ответила Николь, - сорок девять - неровное
число.
Когда они подьехали к больнице, было совсем темно. Ворота были
открыты. Лениво залаяла местная собака и, выполнив свой собачий долг,
успокоилась. Над дверью светился фонарик. Анри поднялся по ступенькам и
позвонил.
Он вернулся вместе с женщиной в халате. Женщина сочувственно качала
головой, слушая историю, но выслушав, сказала, что ничем помочь нельзя.
Завтра суббота и в ближайшие два дня доктора не будет. Пациентов в
больнице нет, ведь лето - горячая пора и никто не болеет летом. Она
посоветовала приехать в понедельник.
- Что мы будем делать? - спросил Анри.
- Поедем к пруду, там было хорошо.
Они снова остановились у пруда под липой и провели там два дня. Так
же плескались крикливые дети и шампиньоны прятались в траве, и так же
мощно сияло солнце. Николь лежала на спине и смотрела в небо сквозь ветви
дерева. Ей становилось лучше. В понедельник утром она уже смогла встать и
сделать с опаской несколько коротких шагов. Ее ноги уже не подламывались в
коленях. Но Анри помнил свой ужас, когда она впервые попыталась встать и
рухнула как кукла с тряпичными ногами.
К ним привязалась длинноухая собачонка, вся черная, но с белой
передней лапкой. Собачонка танцевала, смешно подбрасывая задние лапы и
хлопая себя ушами по щекам. Она тоже была артисткой.
Они снова проехали по дороге сквозь город. На этот раз город узнавал
их; маленькие дети бежали сзади, дети постарше показывали пальцами и
делали неприличные знаки, кто-то даже плюнул, но не попал - все это не из
злости, а из инстинкта облаивания того, чего не можешь понять.
Двое санитаров положили Николь на носилки и внесли в пустую комнату с
одним пустым шкафом. Их шаги звучали гулко, как в колодце.
Доктор оказался молодым полным мужчиной с бородкой. После рентгена он
долго не хотел отпускать Николь. Он прикладывал к ее телу холодные
металлические циркули и линейки, просил ее пошевелиться, согнуть руку или
ногу. Он был профессионально удивлен. Николь шевелилась, доказывая свои
способности, и слегка улыбалась. Она снова становилась собой.
Доктор попытался объяснить, что именно случилось с позвоночником, но
говорил слишком невнятно. Он проверил рефлексы. Николь свернула кисть руки
в трубочку и коснулась носа.
- Вы не можете не играть? - несколько раздраженно спросил доктор.
- Нет, я артист, - ответила Николь.
- А вот об этом надо забыть, чем раньше, тем лучше.
Она промолчала.
- Придется, - сказал доктор, - еще вам придется носить корсет.
- Долго?
- Всю жизнь.
Николь сказала, что ей не нужна такая жизнь.
- Тогда вам придется всю жизнь лежать, - сказал доктор, - иногда
можно осторожно вставать. Любой наклон может стать последним.
- И это все, что может сказать наука?
- Наука говорит, что вы должны были умереть три дня назад.
Доктор предложил остаться в больнице и подлечиться. Может быть, ему
хотелось заработать, может быть, ему было скучно без больных. Николь
отказалась.
Они вышли. Анри держал ее за руку. Солнце вырезало общий кусочек тени
на светящейся траве. Легкомысленная собачонка затанцевала, вскидывая
задние лапы. Николь медленно присела, не наклоняясь, как беременная, взяла
щенка на руки. Зверюшка лизнула ее в щеку.
- Почему ты не захотела остаться в больнице? - спросил Анри, - ведь
нам некуда спешить.
- У нас не так много денег. И мне не понравилось там.
Следующим утром фургон снова катился по степи. Несчастливый город
остался в прошлом. Николь лежала на спине и перебирала сорок девять
рисунков - сорок девять портретов себя самой.
- Мне не нравится число сорок девять, - сказала она.
- Почему? Это почти пятьдесят.
- Мне не нравится потому что - почти.
- Давай я нарисую тебя еще раз.
- Это будет неправда.
- Тогда что же ты хочешь?
- Я ничего не хочу, - ответила Николь, - зачем ты меня рисовал?
Анри перестал ее понимать. Иногда бывали такие минуты, когда Николь
начинала говорить непонятно, как сама с собой. Он привык пережидать такие
минуты. Он молчал.
- Нет, я не могу, - сказала Николь.
- Мы сможем, потому что мы вместе. Я буду зарабатывать деньги для нас
обоих.
Она чуть улыбнулась его мужской прямолинейности.
- Я сказал что-то не так?
- Конечно.
- Ты всегда была артисткой и теперь не сможешь не выступать, да? -
предположил Анри. - Но ты же талантлива, ты придумаешь что-нибудь новое.
- Нет.
- Я опять сказал что-то не так?
- Конечно. Я не смогу не выступать, - Николь перевернулась и села
спиной к нему, - я не смогу не выступать из-за твоих рисунков. Они слишком
похожи.
- Я тебя не понимаю.
- Конечно не понимаешь. Вот сорок девять Я, совершенных, и вот одна
я, рядом, пятидесятая, которая ни к чему не способна. Зачем ты меня
рисовал? Они жи навсегда останутся со мной.
Анри задумался.
- Давай подарим рисунки первому встречному, - предложил он.
- Они не нужны первому встречному.
- Тогда давай их выбросим.
- Я не хочу гнить под дождем в этой степи.
- Тогда я их сожгу, хочешь? Прямо сейчас.
- Нет!
- Нет?
- Я не смогу видеть, как ты меня убиваешь.
- Тогда что же?
- Я сожгу их сама.
- Сейчас?
- Нет... - Николь говорила, думая и растягивая слова, - нет... мы
сделаем так: каждый вечер мы будем разводить костер и бросать в огонь по
одному рисунку. Их будет становиться все меньше, но постепенно. Через
сорок девять дней я обо всем забуду.
- Ты обещаешь забыть?
- Я обещаю. Скажи, а это правда, что я была самой лучшей? И никто
никогда не сможет меня повторить?
- Правда.
- Значит никто и никогда не сможет нарисовать это. Никто и никогда.
Они продолжали путешествовать. Лето заканчивалось. Сначала
придорожные одуванчики стали белыми, потом снова желтыми и снова белыми.
Поля пожелтели и заколосились. Потом поля стали черными. Стала засыхать
трава. По утрам становилось холодно и тихо и было слышно, как падает
каждый лист в близком лесу. Леса понемногу становились прозрачными. Ночи
тоже становились прозрачными и печальными, будто последний звук лопнувшей
струны. Если не было дождя, то они разводили костер вечерами. Огонь был
виден издалека, но никто и никогда не подходил к их огню.
Каждый вечер Николь бросала в огонь один из рисунков, сначала долго
выбирая. Когда рисунок сгорал, она перебирала оставшиеся. Рисунков
оставалось совсем мало.
Теперь зарабатывать мог только Анри. Денег на еду хватало, но они
перестали мечтать. Они уже не мечтали о собственном домике с маленьким
садом, об уютных комнатах, полных детских голосов. О собственной маленькой
труппе они тоже перестали мечтать.
Николь бросал
...Закладка в соц.сетях
