Жанр: Электронное издание
Elhaet16
...койку, если не возражаете, - бодренько сказал Хугебурка и
почти сразу улегся, свесив вниз голову, чтобы видеть своих собеседников.
- Таможня нас пропустила, - сказала Бугго. Она катала ладонью пружинистый
валик и рассеянно любовалась узорчатой тканью обивки. - Но кое-что осталось
невыясненным. Так, между нами. Неофициально.
- Вы подумали, что я действую заодно с теми типами из "Лилии Лагиди", которые
хотели отобрать у вас корабль, - сказал Гоцвеген. - Поверьте, я не осуждаю вас.
- Капитан больше так не думает, - вставил Хугебурка. - Она знает, что к "Лилии
Лагиди", вы не имеете никакого отношения.
- Слава Богу, - вздохнул Гоцвеген.
Доккэ заворчал и устроился удобнее, зарывая голову между лап.
- Расскажите о диктаторе Тоа Гирахе, - сказал Хугебурка. - Чем так дорог вам
этот человек, что вы готовы были отдать властям себя вместо него?
Бугго замерла - окаменела. Как будто все мышцы у нее парализовало. Она не могла
пошевелить даже пальцем.
А Хугебурка продолжал невозмутимо:
- Говорю же вам, опасность миновала. Можете рассказывать.
- Но я не смею... неловко, - отозвался Гоцвеген, странно кося глазами. - Он мой
близкий друг. Я восхищался тем, что он делал для своей планеты...
- А как же кровавые расправы? - спросил Хугебурка.
- Действительно, были беспорядки в провинциях... Но это долго рассказывать.
- Ничего, теперь у нас есть время, - настаивал Хугебурка.
- Слушайте, но я же не могу... - прошептал Гоцвеген.
- Ладно, - согласился Хугебурка. - Поговорим о другом.
- О чем?
- О сверхъестественных способностях вашей собаки. - Хугебурка подался вперед
и свесился почти до середины туловища. Гоцвеген неотрывно смотрел в его перевернутое
лицо.
- Это не собака, - сказал Гоцвеген.
- Естественно! - воскликнул Хугебурка, блеснув зубами. - Какая собака сумела
бы отвязать цепь, отпереть дверь, войти в каюту с клетками для птиц, запереть там дверь
- заметьте, на ключ - а потом привязаться в самом темном углу! И вот, пожалуйста,
стоило таможеннику улететь, как верный пес - тут как тут, снова проделал трюк с
дверью и вернулся к больному хозяину.
Завершив тираду, Хугебурка с облегчением хлопнулся на спину на своей койке.
Глядя в потолок, он заключил:
- И труды по геополитике, вероятно, тоже ваша собака читает.
И тут Доккэ сел, потер передними конечностями уши и проговорил низким,
глуховатым голосом:
- Вот именно.
Бугго взвизгнула и отскочила к стене. Ее как будто швырнуло внезапным, резким
порывом очень сильного ветра: мгновение назад она сидела у койки Гоцвегена - и вот
уже жмется в углу, едва переводя дыхание.
Хугебурка захохотал. Гоцвеген закрыл глаза, а Доккэ повернул голову к Бугго и
сказал:
- Простите.
Хугебурка помахал сверху бутылкой, и Бугго пошла на этот призыв, как на маяк.
- Я, пожалуй, переоденусь, - заметил Доккэ.
- Ваши вещи в контейнере, - сказал Гоцвеген. - В красном. На дне. В них
завернута посуда, так что они, наверное, немного помялись.
- Вы даже это предусмотрели! - восхитился Хугебурка.
- Да. В крайнем случае я сказал бы, что взял в качестве ветоши кое-какие тряпки
своих лакеев, - пояснил Гоцвеген.
Завладев ключами, Доккэ вышел из каюты. Странно было видеть его в собачьей
попоне и ошейником, идущим выпрямившись, на двух ногах.
Едва за ним закрылась дверь, как Гоцвеген повернулся на бок и заговорил:
- Выслушайте меня, госпожа капитан! Ну да, я обманул вас. Я воспользовался
вашим положением. Мне необходимо было спасти Тоа, а вы почти ничем не рисковали. В
крайнем случае вы бы нас выдали, но к этому мы были готовы.
Бугго молча глотала арак, пока Хугебурка не отобрал у нее бутылку. Затем она снова
устроилась на полу среди валиков.
- Кому принадлежала идея с домашними животными? - поинтересовался
Хугебурка.
- Мне, - скромно ответил Кат Гоцвеген.
В каюту вернулся Тоа Гираха. Он был невысоким, коренастым и казался почти
квадратным из-за покроя одежды: и брюки, и сюртук, с пышными сборками, были
разрезаны на десяток лент, схваченных снизу широкими манжетами; в разрезы
выглядывало нижнее белье из плотного белого шелка, также пышное, собранное в
складки. Широкий твердый пояс охватывал плотную талию бывшего диктатора. У него
было сероватое, грубое лицо с узкими темными губами и совсем короткие, жесткие серые
волосы на голове. В облике Гирахи Бугго не усмотрела ничего забавного или милого, в
противоположность зверю Доккэ; напротив, с первого взгляда он внушал желание
держать строгую дистанцию.
Бывший диктатор без улыбки кивнул всем находящимся в каюте и занял место у
двери. Он не стал садиться.
- Могу я спросить о цели нашего полета? - осведомилась Бугго. - О настоящей
цели?
- Как и было сказано, Хедео, - ответил Тоа Гираха. - У меня там вилла на берегу
Аталянского моря. Неужели Гоцвеген вам не рассказывал?
Теперь за офицерским столом обедали четверо. Калмине Антиквар, жулик опытный,
но без размаха, вопросов не задавал, щурился с понимающим видом и строил
предположения насчет того, как новый пассажир мог очутиться на "Ласточке". Как-то раз
Бугго, встретив Антиквара в коридоре, остановила его, сжала ему руку чуть ниже локтя и
многозначительным тоном поблагодарила за понимание. Калмине, хоть ничего и не
понимал, покивал серьезно и с тех пор еще больше уважал своего капитана.
Тоа Гираха был собеседник интересный и, как правило, немногословный. Бугго
говорила с ним о селитре и культивированных почвах, которые вывозились с Арзао. Ее
интересовали технологии, состав удобрений, планеты-покупатели. Она являла такую
заинтересованность и осведомленность, что Гираха становился в своих ответах все
лаконичнее и в конце концов спросил:
- Вероятно, вы планируете какие-то выгодные для вас деловые контакты с Арзао в
том случае, если я вернусь к власти?
- Разумеется! - сказала Бугго.
- Вы не смотрели сайт "Арзао. Перевороты"? - с тихим фырканьем, от которого
раздулись ноздри, полюбопытствовал Гираха.
Бугго пожала плечами.
- Как-то все некогда.
Гираха выдохнул:
- Может, это и к лучшему. Там много неправды, хотя кое-что соответствует
действительности.
- Например?
- Например, инопланетные концессионеры. Мои предшественники раздавали акции
богатейших рудников за взятки и политическую поддержку, благодаря чему прослыли
борцами за демократию. Я - другое дело.
- А кто вас поддерживал? - поинтересовался Хугебурка, тасуя колоду.
- Отчасти - военные. Во всяком случае, почти весь высший комсостав. Несколько
крупных промышленников. И, как ни странно это прозвучит, привилегированные учебные
заведения. Я обещал молодым людям работу по специальности.
- И как? - Хугебурка стал раздавать кругляши.
- Довольно успешно. У меня почти не было безработицы. После национализации
рудников потребовалось много автохтонных химиков, биотехнологов, геологов,
бурильщиков... Мне пришлось отправить в забой сотен семь, может быть, восемь
свободомыслящих хрипунов, которым не нравилось, что в правительстве многие носят
военную форму. Не знаю, чем так плоха военная форма. На Арзао она очень красивая. Я
расстрелял министра тяжелой промышленности Арзао, повесил премьера...
- А почему премьера повесили, а не расстреляли? - заинтересовалась Бугго.
- Во-первых, предателей вешают, а не расстреливают, - сказал Гираха
невозмутимо. - А во-вторых, премьером была женщина... - И после короткой паузы
продолжил прежним, повествовательным тоном: - Кроме того, я распорядился публично
пытать шефа общепланетной безопасности. И до сих пор не жалею об этом.
- В каком смысле - публично? - удивилась Бугго.
- В том, что велась прямая трансляция по всепланетному стереовидению. Этот
гаденыш рассказал много поучительного. Я полагал, что гражданам Арзао нелишне
узнать, как и почем их продавали.
- Похвально, - сказал Хугебурка, морщась в свои кругляши. Ему чудовищно не
везло в игре.
Твердое лицо бывшего диктатора повернулось к нему. Никаких эмоций не
отражалось в резких, грубых чертах.
- Вас не очень огорчит, господин Хугебурка, если я начну ход с черной "короны"?
У вас ведь есть "секировидка"?
- Чтоб вам лопнуть, ваше превосходительство! - Хугебурка впал в ритуальное
отчаяние проигрывающего.
- Я так и думал, - невозмутимо сказал Гираха. - Я это предвидел.
И пока Хугебурка шевелил губами, подсчитывая среди своих кругляшей
проигрышные очки, Гираха выложил перед Бугго два "скафа", оставшись, несомненно, с
красной "лапкой". Гоцвеген, не сделавший еще ни одного хода, рассеянно прикидывал,
стоит ли вообще вступать или лучше сразу бросить кругляши в корзинку.
- А эти ваши, хрипуны, - сказала Бугго, созерцая "скафов", - что они делали?
- До того, как угодили в забой? Выступали на митингах, выпускали газеты...
Преимущественно это были средние держатели акций тех рудников, что я
национализировал. В основном - образованные и неглупые люди. Из тех, кого в
университетах обучили грамотно потреблять достижения культуры. Им хотелось
регулярно получать небольшую прибыль и ходить в театр.
- А вам их не жаль? - Бугго пустилась на провокацию. - В конце концов, их
желание по-человечески вполне понятно.
- Знаете, в какую разъяренную, брызжущую слюной гадину превращается мирный
интеллигент, стоит погнать его на работу? Что вы уставились на "скафы", госпожа
капитан, - нечем крыть?
- Может быть, - сказала Бугго, забирая кругляши. - Вы и в самом деле кровавый
зверь. Ну, рассказывайте.
- Они пытались сколотить оппозицию. Искали поддержки у младшего комсостава,
склонили на свою сторону декана университета почв и семян, развесили листовки с
дурацкими обещаниями. В одной провинции им поверили и подняли мятеж. Меня
вынудили отправить туда войска. После этого я счел себя оскорбленным и арестовал всю
оппозицию. Все было проделано за одну ночь. Эти господа получили бесчеловечные
железные кандалы на ноги и замечательное кайло в нежные ручки. И больше - никакой
оппозиции... Я выиграл.
И он открыл свои кругляши. У него действительно была красная "лапка".
- А инопланетные концессионеры - куда они исчезли? - спросила Бугго. - Вы
откроете нам тайну века?
- Ни за что, - сказал Тоа Гираха. - Пусть хоть что-то останется в
неприкосновенности.
Бугго махнула рукой:
- Еще по одной?
Сдавал на этот раз Гоцвеген. Пока все изучали новую конфигурацию, Тоа Гираха
сложил свои кругляши в корзину.
- Пас, - сказал он. - Не повезло.
- Вы считаете, что делали все правильно? - заговорил Хугебурка. - И когда
вернетесь, то все повторите в точности как было?
Гираха встал из-за стола, выпрямился. Было очень заметно, что он имеет привычку
стоять так подолгу.
- Я благодарю вас за то, что верите в меня, - произнес он. - И в то, что я вернусь
на Арзао. Да, я делал все правильно. Да, я попирал великие принципы
гуманотолерантности. Почему-то прекраснодушные рыхлозадые господа полагают, будто
возможна сильная держава - держава, которую не разворовывают, не смеют
разворовывать! - без преследования инакомыслящих, без оппозиции, отправленной на
бессрочную каторгу, без высланных с планеты или пропавших без вести пришельцев,
которые никогда не устают вынюхивать, нет ли дармовой поживы! Не говоря о закрытых
стереостанциях, где вечно болтают разную чушь. Я даже не требовал, чтобы они меня
восхваляли. Я добивался, чтобы они хотя бы ездили в те места, откуда вели свои бойкие
репортажи, а не лепили пейзаж с помощью компьютерной стереомультипликации... На
сайте, кстати, есть снимок, где я лично прикладом разбиваю камеры на станции
"Свободная Арзао", - так вот, это не монтаж, а чистая правда.
Он откланялся и вышел.
- О Боже! - восхищенно сказала Бугго и повернулась к Гоцвегену: - А где вы с
ним познакомились?
- На Арзао, - ответил Гоцвеген. - Я там учился. Моя специальность -
"сравнительное межпланетарное литературоведение". А он изучал экономические
аспекты военного дела. На Арзао очень сильные университеты. - Он подался вперед и
стиснул руки, не замечая, как твердые кругляши врезаются в ладони. - Вы даже не
представляете себе, что это за человек! Понимаете, это личность. А на него посягает свора
разозленных ничтожеств, у которых он поотнимал сладкие конфетки. Вы думаете, они,
эти демократы, не расправляются со своими противниками? Ого! Аварии, обвинения в
торговле наркотиками, несчастные случаи. Кое-кого просто вышвырнули с работы, а
потом арестовали за нищенство и мелкие кражи. По крайней мере, если Гираха отправлял
кое-кого под суд, то прямо говорил - за что и для чего.
- Думаете, он вернется к власти? - спросила Бугго.
- Почти уверен, - отозвался Гоцвеген.
Бугго хлопнула ладонями по столу, рассыпав кругляши.
- Ладно, - сказала она, - так и быть. Прощаю вас за то, что надули меня, сволочи.
Только не рассказывайте никому всей правды о том, как капитан "Ласточки" Бугго Анео
спасла бывшего диктатора Арзао Тоа Гираху!
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
И это действительно осталось тайной на многие годы. Гираха, проклинаемый и
неуловимый, скрывался на хедеянской вилле несколько лет, дожидаясь, пока
демократическое правительство доведет его родную планету до состояния полного
экономического хаоса, чтобы затем внезапно оказаться там, прямо в эпицентре событий, и
взять власть голыми руками. В день, когда стало известно о высадке Гирахи, с Арзао
панически взлетели сотни шаттлов - как мухи с тухлятины, которую вдруг пнул
энергический сапог. Кое-какие шаттлы были сбиты и сгорели в околопланетном
пространстве, но те, кто хорошо знал Гираху, понимали: это так, слабенькая акция
устрашения.
Бугго держала у себя в каюте снимок: Тоа Гираха разбивает камеры и экраны
стереовизионщиков. Оказавшись в родительском доме, она извлекла этот снимок из
материалов сайта "Арзао. Исторический архив" и водрузила на стену бывшей детской, где
теперь обитала. Скажу не без гордости: я был первым после Хугебурки и Гоцвегена, кто
узнал подлинную историю спасения диктатора Гирахи. Тетя Бугго подробно описала ее в
своем "ретродневнике", как она называла тетрадь, куда заносила воспоминания.
Случалось, я просиживал у тети Бугго по целым дням. Моя немая нянька неизменно
таскалась в таких случаях за ной и устраивалась сидеть на полу у двери, пока мы с теткой
читали записи и разговаривали. Не знаю, какие мысли бродили тогда в нянькиной голове.
Она была преданной и свирепой, а лицо у нее было неподвижное и грубое. Почему-то мне
всегда казалось, что она, потеряв язык, долго отучала себя улыбаться.
Тетя Бугго учила меня играть в кругляши и длинные кости, показывала, как
выглядят жульнические костяшки и как передергивать пачку при сдаче кругляшей, так
что со временем я стал изрядный шулер и даже побивал в этом искусстве свою тетушку.
В детские годы я практически не встречался с людьми вне нашего дома и сада и
потому впоследствии многие внешние мнения нашел более чем странными. С другой
стороны, детство и ранняя юность совершенно не подготовили меня к тому, чтобы вести
легкие беседы на общепринятые темы. У нас, как выяснилось потом, обсуждалось что
угодно, кроме "общепринятого", - отсюда понятно, как легко можно прослыть
человеком со странностями.
С сестрами я, правда, почти не разговаривал и воспринимал их, скорее, как красивую
антуражную подробность; но прочие - дед, отец, старший брат Гатта, тетя Бугго, моя
нянька и несколько избранных приживалов - постоянно находились в фокусе моего
детского внимания. Иногда я сам себе казался эдаким составным человечком, у которого
нет ничего своего: это у меня от брата, то я позаимствовал у тетушки, а иное унаследовал
от деда (в частности, дурное обыкновение во время чтения, замечтавшись, открутить
пальцами от уголка книжного листа кусочек, скатать его в шарик и сжевать - если книга
попадалась волнительная).
Случается, я думаю вот о чем: не превращается ли порой счастливое детство в
своего рода ловушку? Слишком уж мы привыкаем к этому даровому празднику, когда
довольно только бывает открыть глаза, чтобы все тебе было в готовности, ожидая лишь
твоего пробуждения: и стол с подарками, и цветы на окнах, и музыка в саду, и ласковые
люди вокруг. Оказавшись во внешнем мире, не сразу и поймешь, что отныне ради
праздника придется долго и тяжко работать, и не кому-то, а тебе самому. Поначалу
чувствуешь себя обманутым: открыл глаза - а вокруг все те же крашеные стены казармы
Космической Академии, все та же вторая койка с храпящим на ней соседом, все та же
недописанная курсовая в чиненом-перечиненном компьютере - и никому нет дела до
того, что у тебя именины.
Потом к этому привыкаешь, конечно. Гатта сказал мне как-то, что с ним было все то
же самое. Ощущение огромного надувательства прошло только после того, как у него
появились собственные дети. Только тогда он вполне научился творить обстановку, в
которой возможно чудо. А я до сих пор умею только вспоминать.
Это было то невозвратное и кажущееся огромным - а на самом деле довольно
короткое - время, когда отец и тетка были сравнительно молоды, дедушка - жив, а мои
сестры и брат - юны и прекрасны, не тронуты ни обидами, ни шрамами.
Праздновали именины Одило, старшей сестры, самой носатой из всех отпрысков
нашего отца; она устрашающе походила на тетю Бугго. Собрались в саду, таком же
огромном, беспорядочном и старом, как и дом; этот сад был необходимой
принадлежностью нашей жизни. Явилось множество гостей: какие-то служащие
отцовской компании с семьями, подруги Одило по учебному заведению, также с семьями,
некоторые отдаленные наши родственники, смутно вспоминаемые дедушкой, а также
разные безымянные личности, которых никто не приглашал, - эти сунулись к нам
запросто, из любопытства, желания "повращаться", а может, и что-нибудь спереть из
посуды, поскольку мы никогда не пользовались тонкими пластиковыми тарелками и
подавали только на стеклофаянсе с настоящим глазуревым покрытием.
Но кем бы ни были все эти гости, дом и сад поглощали их, навязывая, пусть на
короткий срок, наши мнения и представления. И потому ничего чуждого, внешнего они с
собою вносить не смели, но безропотно и даже как будто охотно подчинялись нашим
правилам и образу мыслей. Полагая, что это в порядке вещей, я ничуть не удивлялся, видя
совершенно незнакомых людей беседующими о райской природе деревьев или свойствах
тотемного животного (насколько, скажем, потомки оленя могли унаследовать черты
предка, и родится ли среди нас женщина, способная становиться оленем). Сами они
весьма удивлялись увлечению, с которым обсуждали подобные вопросы. Окружающее
как будто выхватывало их из повседневности и насильно вносило в иной мир,
отъединенный от обыденного надежными оградами.
Наш сад располагал не столько к созерцанию, сколько к действию и осмыслению. За
ним не то чтобы не ухаживали - но это происходило крайне нерегулярно, причем
каждый новый садовник чудил и самовыражался по-своему, пытаясь уничтожить труды
своего предшественника, что далеко не всегда ему удавалось. Один требовал, чтобы
природа подчинилась искусству, выстригал везде фигурные кусты и высаживал узорчатые
клумбы; второй давал растениям полную свободу, но уснащал при этом садовые дорожки
и кусты разными ловушками, вроде гротов в виде огромной каменной головы с разинутой
пастью, готовой проглотить неосторожного, или романтических прудов и колодцев, куда
запросто можно провалиться и переломать себе ноги. Постепенно эти западни оплетались
вьюнками и плющом, зарастали ряской и осокой, отчего становились все менее
заметными и, следовательно, более опасными.
Некоторые фонтаны били вверх довольно энергичными струями, но имелись и такие,
что давно засорились, зацвели и сделались приютом потешных пестрых тритончиков. Там
удушающе пахло тиной, но, если притерпеться к запаху, то можно проводить, наблюдая,
целые часы, и никогда не надоест.
Настоящими знатоками нашего сада были увечные кентавры-музыканты, те самые,
что обитали в павильоне. В пору праздников они немного внимания уделяли разговорам и
прогулкам, поскольку преимущественно развлекали гостей духовой музыкой.
Мы с Гаттой сидели на каменной лавке, куда вынесли из дома подушки. Сотни их
валялось на холодных замшелых скамьях и сыроватой траве. Несколько таких шелковых
подушек, скользких и упругих, как желе, все время норовили из-под меня выползти,
потому что я непрерывно ерзал. Гатта с достоинством ел фрукты из вазочки, а я
любовался его профилем и весь перемазался сладостями. Музыка плескалась в другой
части сада. В зависимости от прихотей ветра, она то обдавала нас душистой волной, то
как будто иссякала.
С нами были еще две девушки - подруги Одило, и мужчина средних лет, очень
черный и с рыжими волосами. Мы так и не поняли, приходился он кем-нибудь одной из
девушек или оказался рядом с ними случайно. Они тоже что-то жевали и пили. Мужчина
вежливо похвалил наш сад.
- Очень большой участок. Замечательно, что ваш дед оставил здесь живые
растения. Любой другой на его месте построил бы здесь второй дом. Но ваш дед -
вообще исключительная личность.
Что-то в этом человеке дребезжало неприятным диссонансом, но я был совершенно
спокоен, зная, что Гатта устранит нежелательное. Мой старший брат умел ставить людей
на место, если в этом возникала необходимость, и гармония тотчас восстанавливалась.
- Для чего бы нам понадобился второй дом? - спросил Гатта.
- Продать, сдавать внаем. Устроить отель, наконец, - ответил рыжий. - Это
огромные деньги.
Всем стало неловко. Гатта чуть покривил рот и сказал:
- Человек не должен жить без деревьев, потому что деревья напоминают ему о
Боге.
- Разве только деревья? - удивилась одна из девушек. Сейчас я предполагаю, что
она была очень красива и что Гатта ей нравился.
- Деревья никогда не были изгнаны из рая, - пояснил Гатта. - В отличие от
прочих живых существ, они безгрешны и до сих пор находятся в раю. Кроме одного
дерева, которое было проклято Иезусом.
Хорошенькая девушка продолжала удивляться, и Гатта добавил:
- Деревья безответны. Дерево не может ни возразить, ни укусить, ни убежать.
Говорят, диктатор Тоа Гираха казнил двух землевладельцев за массовые вырубки.
- А это правда, что ваша тетя была его любовницей? - спросил рыжий.
Гатта сказал:
- В любом другом месте я бы вас пристрелил.
Девушки тихо засмеялись, но я знал, что Гатта не шутит.
- Как можно одновременно находиться и здесь, и в раю? - заговорила вторая
девушка. Она тоже была симпатичная. Из таких, что любят читать и ведут записи в
толстых тетрадях.
- Это таинственно, - сказал Гатта. - Сад есть отражение рая, его подобие, пусть
даже многократно искаженное. Рассуждать о подобии рая как о банальной недвижимости,
подсчитывать прибыль от его эксплуатации и продажи - пошло и непристойно.
После этих слов Гатта строго доел фрукты и отставил вазочку. Красивая девушка
смотрела на него с восхищением.
Рай, его местонахождение, способы его явления людям, малейшие намеки на него,
- все это было любимой темой для размышлений моего брата, и я уже предвкушал, что
сейчас он расскажет что-нибудь новое, до чего додумался или что вычитал из книг, но
Гатта вдруг вскочил, схватил обеих подруг за ручки в тонких, скользких перчаточках и
помчал туда, откуда доносилась музыка, а я побежал за ними следом, дважды
споткнувшись о подушки и налетев лбом на дерево.
Маленькой стаей юных зверьков с горячими телами мы миновали высаженные тремя
нефами лорнские деревья с их золотыми стволами и широкими, почти черными листьями,
похожими по форме на карнавальные маски с удлиненными резными висками, и
выскочили на поляну.
Она была неровной и чуть задиралась вверх, к холму, где белел павильон. Трое
кентавров, расположившись на склоне в живописных позах, с заплетенными хвостами и
раскрашенными копытами, лирически дули в старые полковые трубы, которые чуть
дребезжали, вызывая в душе щемящее сладкое сожаление о чьих-то чужих, несбыточных
грезах.
Гости танцевали на краю, но больше из вежливости, потому что главное
происходило перед самым павильоном и требовало для своего осуществления почти всей
поляны целиком: наша тетя Бугго, в немыслимо широком разрезном платье с тройной
нижней юбкой и десятком искусственных серебряных роз, прыгающих на спине и груди,
подскакивая на хромой ноге и целясь острым выпирающим плечом партнеру в
подбородок, вальсировала с колченогим старым кентавром. Юбки и ленты, взлетая при
каждом шаге, открывали теткины туфли на опасном тонком каблуке и оплетали косматые
ноги и раззолоченные копыта; длинный распущенный хвост хлестал лошадиный круп и
попутно оглаживал спину женщины. Волосатые темные пальцы мужчины тискали
ассимметричные, выступающие лопатки тети Бугго. Оба хромали и подпрыгивали.
Проносились мимо зрителей то откинутое назад лицо Бугго - с застывшей танцевальной
улыбкой, то физиономия кентавра со стариковски-похотливой гримасой.
Я остановился на краю поляны вместе со всеми, а Гатта, ни на мгновение не
замедлив бега, ворвался в этот танец с обеими своими партнершами и, соединив кончики
пальцев, они закружились возле тетки с полузверем, легкокрылые и юные.
Узкие коленки девушек, туго облепленные наэлектризованным шелком, шевелясь,
соприкасались с ногами моего брата. Гатта вертелся между ними, успевая подхватить за
талию то одну, то другую подругу и преградить ей путь к притворному бегству, так что
ножки в атласных туфельках неизменно задевали вовремя подставленное бедро,
скользили по нему и оказывались плененными. Все трое были серьезны, даже мрачны, как
будто не танцевали, а затевали убийство. Одна девушка даже прикусила губу.
- Эгей! - гаркнул вдруг кентавр, хватая тетю Бугго мощными ручищами поперек
туловища. Одним лихим движением он перебросил ее через свою спину. Тяжелые юбки
загремели в воздухе, туфли мелькнули над головами и вонзились каблуками в землю.
Не знаю, что произошло со мной тогда, но я вдруг схватился ладонями за лицо, упал
на примятую траву и громко, в голос, заплакал.
Взрыв. Еще один. Небо над нашим садом засветилось бледно-зеленым, мертвенным
светом. Тихий этот свет показался мне насмешкой над предшествовавшим грохотом. Я
лежал у себя в комнате, смотрел в окно и не
...Закладка в соц.сетях
