Жанр: Электронное издание
Dubinya4
...ется потом его отодвигать... ну и пусть. Имею я право хоть полчаса не думать о каких-то
конспектах?!.
Гамма до мажор на четырех октавах- туда-сюда, и так четыре раза; конечно, пальцы уже
двигаются вдвое медленнее, чем нужно. Хроматическая гамма; ну, с ней всегда было легче.
Теперь для разогрева какой-нибудь самый сумасшедший этюд Черни... надо же, до сих пор
помню. И почему в музыкальной школе никто не замечал, что у меня нет слуха?
На кульминации триолей в третьей октаве я отдернула руки от клавиатуры, вскочила, чуть
было не кинулась бежать... Тишина. Показалось, никто и не думал звонить.
А я в общем-то и не ждала.
Сейчас, когда пальцы вернули форму, можно подобрать что-нибудь под голос.
Несложное, для души:
Я несла свою Беду
По весеннему по льду...
До Андрея я совершенно не воспринимала ни Высоцкого, ни Гребенщикова; Цоя с
Кинчевым тем более. Я тогда была совсем другая - до Андрея... Тепличное растение,
отличница, мамина-папина дочка, жила себе среди самых лучших книг и вообще всего
самого-самого... И, разумеется, поступила в самый что ни на есть престижный институт, на
первый элитарный набор. Сейчас я даже допускаю, что папа поговорил тогда заранее с
консерваторским профессором. Нет, пока не было Андрея, я и помыслить о подобном не
могла...
И пока был Андрей - тоже. Просто не оставалось времени думать о чем-то еще, пока он
действительно БЫЛ.
Он настиг меня, догнал,
Обнял, на руки поднял,
Рядом с ним в седле Беда ухмылялася.
Но остаться он...
И в самом деле звонок!.. Нет, не телефонный- в дверь. Мама всегда зачем-то звонит
перед тем, как открыть своим ключом. Вот он уже проворачивается в замке... Я вздохнула и
опустила крышку инструмента.
Надо все-таки идти в библиотеку.
Стоявший передо мной дядя с читательским билетом доктора наук брал самое малое штук
пятнадцать книжек. Библиотекарша так и сяк тасовала вкладыши; она никуда не торопилась.
Впрочем, я тоже.
По другую сторону библиотечной стойки изгибалась, словно отдыхающая анаконда,
бесконечная очередь студенческого абонемента. Наравне с учеными здесь обслуживали только
студентов "Миссури", и то начиная с третьего курса. Сомнительная привилегия: анакондовая
очередь продвигалась, кажется, гораздо быстрее. Без интереса, больше чтобы убить время, я
заскользила по ее завиткам в поисках знакомых лиц. Сессия: пол-института должно быть в
библиотеке.
Две подружки-первокурсницы, мгновенно опустившие глаза, будто перед этим вовсю
обсуждали, во что я одета; может, так оно и есть. Спортивный мальчик, сосед Геры по комнате,
тоже первокурсник... как его зовут?.. не помню. Поближе к голове змеи - Аня со второго
курса; она перехватила мой взгляд, кивнула и улыбнулась во всю ширь лошадиного рта.
Я вдруг подумала, что, если бы не Андрей, я б не знала ни единой души с младших
курсов, да и своих, наверное, до сих пор не всех бы узнавала в лицо. Меня всегда интересовали
книги, сны, музыка... Люди - не очень. С людьми трудно, неуютно, постоянно чувствуешь
себя не в своей тарелке - если рядом нет Андрея.
С ним - легко. С ним...
Не плакать.
Доктор наук все еще добивался от библиотекарши ...на-дцатой книги. Я взяла в руки
ящичек с бланками отказов. Перелистала, обращая внимание только на большую букву в углу:
"Д" - доктора, "К" - кандидаты... и ни одной "М" - МИИСУРО. На третьем курсе уже
никто не воспринимает экзамены всерьез, свято надеясь на "шару" и "халяву". Может, они и
правы - если судить по прошлым сессиям. Может быть, но я так не могу. Классический
"синдром вечной отличницы"... Я даже усмехнулась - и увидела букву "М".
Тойнби. "Постижение истории". Багалий.
Доктор с шаткой пирамидой в руках направился в читальный зал, а я так и стояла,
втупившись в несчастную бумажку, пока библиотекарше с десятой, наверное, попытки не
удалось до меня докричаться. Он здесь. Вернее, он здесь был. Без меня.
Ну и что?!.
Сгребла со стойки стопку книг и, позабыв оставить читательский билет - пришлось
вернуться на библиотекаршин оклик, - устремилась в зал. И застопорилась в дверном проеме.
Человеческое поле, ровно засеянное склоненными головами. Тихий шелест страниц, будто
листва на ветру. И мой методичный взгляд, скользящий по рядам квадратно-гнездовым
способом... пастораль. Я спокойна-спокойна: метаться нельзя, иначе ни за что его не найти.
Проходившие мимо читатели задевали меня и полушепотом - библиотека! - бросали
раздраженные реплики; я не слышала. Последний ряд... нет.
Оставалась еще вторая половина зала за перегородкой. Андрей ни за что не забрался бы
так далеко от выхода, но я все-таки прошла вглубь и повторила поиски. И только потом
почувствовала себя беспомощно-одинокой, словно мокрая божья коровка на щепке посреди
океана.
Что-то сковывало руки. Книги, ручка, конспект. Зачем?..
Но ведь я пришла сюда заниматься, готовиться к экзамену, а вовсе не кого-то искать...
Мысль о том, что надо сесть за ближайший стол, засеяв собой свободный квадратик поля,
показалась дикой.
- Слава! Иди сюда.
Обернулась на чисто библиотечный крик-шепот. Второкурсница Аня призывно махала
своей большой ковшеобразной ладонью. Крайний стол в третьем, считая от меня, ряду. Почему
бы и нет?.. Аня встала и отодвинула стул, пропуская меня. Я протиснулась мимо; доставала я ей
максимум до плеча. Почти как Андрею.
- Он вчера приходил, - первым делом сообщила она. - Ненадолго, только заказ
сделать. Так что, может быть, он еще сегодня... У вас экзамен когда, послезавтра?
Я не помнила, когда и при каких обстоятельствах познакомилась с ней. Эта
Аня-великанша то и дело оказывалась за одним столиком с нами в "Шаре", ей часто было "по
пути", когда Андрей провожал меня домой, она просила у него прошлогодние конспекты... И
отчаянно пыталась со мной дружить. Как будто так и надо. Как будто ей все равно.
- Послезавтра, - кивнула я.
Раскрыла конспект. Принялась листать книжку, танцуя глазами по строчкам. Анин взгляд
сверху вниз буравил мне висок.
Как легко убедить себя, что именно это не дает сосредоточиться.
- Какие у тебя косы, - шепнула она. - Тяжело с ними?
- Не знаю, я привыкла.
- А я бы долго не выдержала. Мыть, расчесывать...
И я, конечно, посмотрела на ее русые волосенки, прилизанные на лбу и стянутые на
затылке в короткий хвост. А заодно и на крупное, некрасивое лицо - прям-таки распираемое
изнутри исключительно важными сведениями, которые она из последних сил держала за
зубами. Как ей, наверное, казалось, из лучших, благороднейших побуждений. А на самом деле
- для как можно более эффектной театральной паузы.
Вот только я, наивная дурочка, все никак не задавала вопроса.
И не надо.
- Он вчера был вместе с ней, - доверительно зашептала Аня. - С той малявкой с
первого курса... ну, знаешь... Стриженой.
В холле библиотеки стояли у стен огромные кадки с огромными цветами. Фикус высотой
почти с каштан на центральном проспекте. Финиковая пальма - словно только что с островов.
Необъятная монстера с листьями, похожими на растопыренные ладони великана... Люди,
проходившие в читальный зал и выходившие оттуда, казались маленькими и не совсем
настоящими.
А я брела медленно-медленно и вглядывалась в их лица. Хотя уже никого не
рассчитывала встретить.
Меня обогнал темноволосый мальчик с пружинистой походкой спортсмена. Знакомый?..
Да, я видела уже его сегодня в очереди. Он живет в общежитии в той же комнате, что и Гера.
Кстати, Гера перед сессией написал новую песню - будет здорово спеть ее на два голоса...
За окнами была чернильная темнота, но круглые часы между листьями пальм показывали
без двадцати шесть. Всего-то. Безразмерный пустой вечер дома, конспекты или телевизор, а
еще мамино невинное, без всякой задней мысли: "Как там Андрей? Что-то он давно к нам не
заходил..."
Нет.
В гардеробе парень из Гериной комнаты оказался в двух шагах от меня. Это все решило. Я
сказала:
- Привет.
Мальчик обернулся. К его чести, довольно быстро справился с паникой в глазах.
- Привет... Звенислава.
Ну вот, а я так и не вспомнила его имени. Что, собственно, не имело значения.
- Ты сейчас в общежитие? - Он кивнул. - Можно я поеду с тобой? А то я не знаю
отсюда дороги... и темно...
- Вы к нам?
Тут же прикусил язык, осознав неуместность своего "вы". Смущенно улыбнулся;
славный, симпатичный парень. Я едва его замечала, когда мы с Андреем приходили к ним в
комнату слушать Герины песни... с Герой, Сашкой и Владом меня тоже познакомил Андрей.
Кстати, он вполне может быть сейчас там, в общежитии, - даже его мама говорила, что... Но
мне все равно. Я еду не к нему.
- Да. К Георгию. Проводишь меня?..
Гардеробщица принесла нам одежду. Неловко схватив мое пальто, он упустил на пол
свою спортивную куртку. И я окончательно его смутила, нагнувшись за ней.
Мы ехали в метро, потом несколько остановок на троллейбусе, потом довольно долго шли
пешком. За все время мальчик один раз - еще на эскалаторе - собрался с духом и спросил
меня, трудно ли было сдавать сессию на первом курсе. Я ответила, что не очень. Пояснять
подробнее не стала, а он постеснялся расспрашивать.
Но уже прозвучало: сессия на первом курсе. Конкретно взятый промежуток времени.
Наша позапрошлая зима. Я очень давно ее не вспоминала: сама собой, без участия сознания, в
памяти выросла тонкая непрозрачная стенка. Вернее, две - по обе стороны той зимы.
...Та осень была похожа на сказку.
Я не ожидала чего-то сверхъестественного от поступления в "Миссури" и с недоумением
слушала, как однокашники взахлеб разглагольствуют о Будущем и своих великих делах в оном.
Для меня институт стал только тем, чем действительно являлся, - прямым продолжением
школы; впрочем, в нашем гуманитарном лицее учиться было гораздо интереснее. Я ни с кем не
подружилась и все перемены просиживала в "Шаре", читая или глядя на улицу сквозь
изогнутое стекло. Стоял сентябрь, снаружи, как большие бабочки, кружились кленовые листья.
Однажды ко мне подсел Андрей.
И внезапно, в один-единственный миг, все то, о чем я читала в любимых книгах, что до
мельчайших подробностей воссоздавала в мечтах, стало реальностью. Феерической,
оглушительной, бьющей через край. Я - я!!! - была влюблена; меня - меня!!! - любили;
мне было кого держать за руку, было с кем сидеть рядом на лекциях, было куда идти после
института. Жизнь закрутилась в запредельном ритме - так жил Андрей, и я с восторгом
согласилась тоже так жить.
Появились сотни друзей, десятки мест, куда можно было нагрянуть без планов и
предупреждения, экспромтом организовывались пикники и вечеринки, походы в театры и на
концерты и так далее, далее, далее... При всем при этом мы с Андреем усердно учились, не
прогуливали пары, блестяще выступали на семинарах и устраивали набеги на библиотеку -
даже подобные вещи с ним выходили весело и спонтанно.
Мы редко оставались наедине, но все равно постоянно целовались: в "Шаре", в коридорах
"Миссури", на эскалаторах в метро, на природе посреди шумной компании, на подоконнике в
кухне общежития... Андрей шутил про килограммы съеденной помады. Я на полном серьезе
мучилась вопросом, красить ли губы.
Нашу любовь - такую открытую, сверкающую, как на ладони! - одобряли все без
исключения. Друзья взрывались радостными криками при нашем появлении. Преподаватели
ставили нас в пример другим парочкам, съехавшим по успеваемости. Мои родители, с
которыми я целый месяц боялась познакомить Андрея, были совершенно очарованы - в том
числе, конечно, и положением его семьи, но и самим им тоже. Иначе и быть не могло.
Его любили все! А мне эта всеобщая любовь доставалась даром и, наверное, незаслуженно
- до Андрея меня же никто особенно не любил и не понимал... Но теперь мы с ним были -
одно.
Целую длинную осень.
Приближение сессии вызвало на нашем курсе все нарастающую истерию. Как-никак это
был первый набор МИИСУРО, и никто не имел ни малейшего представления, чего ждать.
Прошел слух, что на курс набрали гораздо больше народу, чем планировалось, а потому где-то
треть студентов после сессии отчислят. На последних лекциях в семестре аудитория тревожно
гудела, по рукам ходили списки литературы и конспекты отличников; большинства своих я так
и не увидела до самых экзаменов. Что было не страшно, ведь мы готовились вместе с Андреем.
В последних числах декабря на доске объявлений появилось сообщение о том, что до
начала зачетов все студенты обязаны пройти медосмотр. Я пошла в тот же день, потому что в
нашей группе по специализации - единственная пара, на которой мы с Андреем расставались:
он был в экономике, а я на культуре, - зачет назначили уже на завтра.
Как назло, мама в то утро заставила меня надеть бесформенные фланелевые штанишки.
Может быть, оно и глупо, но я решила подождать до конца приема, чтобы не раздеваться
вместе с другими девчонками. Немного перегнула палку и чуть было не опоздала: когда вошла,
половина врачей уже поснимали белые халаты. Усатая медсестра бросила мне такое
"приходите завтра", что я сразу развернулась; в последний момент робко пролепетала про
зачет. Оказалось, это все меняет.
Кабинет был гораздо обширнее, чем я бы предположила по скромной двери в цокольном
этаже института. Несколько кушеток и ширм, полным-полно поблескивающего
медоборудования... И накатило вроде бы неоправданное, но зримое предчувствие жути, будто в
кресле у первого в детской жизни зубного врача.
Я очень смутно помню, что со мной там делали. Кажется, был и молоточек невропатолога,
и таблица окулиста, и хирург просил достать пальцами до пола, и ревматолог заставлял
приседать и щупал пульс... Еще я лежала на кушетке с рукой, перевязанной жгутом, - то ли
анализ крови, то ли инъекция... Потом стояла перед каким-то - рентгеновским? - аппаратом:
квадратная плита с круглым окошком скользила вверх-вниз, останавливаясь то на уровне груди,
то перед лицом, то спускалась туда, где не было не только фланелевых штанишек, но и вообще
ничего...
Самое странное, что кончилось все мгновенно, словно обрезали ножницами кинопленку.
Я вдруг очутилась в дверях: "Большое спасибо, простите, что я вас задержала, до свидания", -
и даже пальто было застегнуто на все пуговицы. Медосмотр занял примерно час сорок минут:
долго. Впрочем, других студентов, наверное, осматривали по конвейеру.
Андрей ждал меня в пустом холле "Миссури". Я помахала рукой и побежала к нему.
Повисла на шее, увидела совсем близко его длинные голубые глаза... в один миг ставшие
темными и круглыми от испуга.
Потом я долго уговаривала его, что все в порядке, что девушки часто (я - первый раз в
жизни!) падают в обморок, что уже прошло, можно и пойти куда-нибудь, но, пожалуй, лучше
пусть он проводит меня домой... Андрей вызывал такси, зажав трубку таксофона между ухом и
плечом, свободной рукой не выпуская моих пальцев. А потом мы с ним ехали по вечернему
городу, обнявшись на заднем сиденье, и огни преломлялись в морозной кромке окон, и снег
мягко скользил по стеклу... тогда он еще был, снег.
Утром мне опять стало плохо. Мама запретила идти в институт, уложила в постель, а
затем, присев на край кровати, принялась доверительно расспрашивать про последние
месячные и тому подобное. Я улыбалась: у нас с Андреем ничего не было, кроме сумасшедших
поцелуев. Я волновалась и порывалась встать: как же зачет?! Ближе к полудню успокоил звонок
однокашницы: оказывается, половине группы поставили автоматом.
Андрей почему-то позвонил только к вечеру. Сказал, что проходил медосмотр...
И была наша первая сессия. Странное, возбужденное время, когда экзамены кажутся
самым важным в жизни и ничто другое не способно отвлечь на себя внимание настолько, чтобы
вызвать какие-то подозрения. Тем более что мы почти не расставались. То у меня дома, то у
Андрея, а в промежутках - в библиотеке... Готовились. Зубрили про себя и вслух, тянули
"билеты" на тетрадных листках, проверяли друг друга. И даже иногда забывали целоваться.
И, конечно, оба сдали все на отлично. В награду отец повез меня на каникулы в Вену. А
родители Андрея купили ему квартиру в престижном районе, недалеко от МИИСУРО.
Но в ту ночь мы все равно остались в его общежитской комнате. Почти нежилой, с
матрасом лишь на одной кровати, электронными часами и надорванным плакатом на стене.
Все должно было произойти не так...
Был первый день занятий, и наша встреча потерялась среди множества других встреч, и на
всех переменах мы веселой толпой гудели в "Шаре", а после пар отправились в общежитие, где
Андрей закрутил самую грандиозную вечеринку за всю короткую историю "Миссури".
Никого на этой сессии не отчислили, и только несколько наиболее отъявленных
прожигателей жизни демонстративно помахивали хвостами - их надо было сдать в течение
месяца. Беспокойства по этому поводу они не проявляли и вовсю поднимали тосты "за шару" и
"за халяву". Изучалось расписание пар в новом семестре: какие можно будет безнаказанно
прогуливать? - обязательного посещения не удостоилась ни одна. Взахлеб строились планы на
ближайшее будущее, в котором "Миссури" как таковой занимал очень скромное место. О
Будущем с большой буквы так никто и не вспомнил.
А мы с Андреем сидели на подоконнике, мы были центром всеобщего веселья, мы
целовались между тостами - как всегда. Я сумела убедить себя - что как всегда. Что наша
любовь продолжается. Что рядом со мной именно он, единственный, все время чудившийся мне
в венской толпе... За две недели я прислала ему восемнадцать открыток. И видела его во сне,
даже задремав в такси.
Народ и не думал еще расходиться, когда мы выскользнули в коридор. Что никого не
удивило: Андрей всегда, по джентльменскому соглашению с моим отцом, доставлял меня
домой не позже, чем к одиннадцати. Иногда потом возвращался назад. Ночевал в триста второй
комнате, которую, будучи прописан в столице, каким-то образом оформил на себя; впрочем, в
первый год в общежитии много мест пустовало. Он был тут совсем своим... он был своим
везде.
А я - нет. Я действительно собиралась одеться и поехать домой. Я знала, что ни в коем
случае нельзя оставаться. Нельзя - чтобы здесь... нельзя...
НЕ ТАК...
А под утро я проснулась рядом с абсолютно чужим человеком.
Ужас и боль - словно удар наотмашь по лицу в кромешной тьме. Чувство оголенной
беззащитности, льдинки, тающей под ногами над бездной. Обжигающе-холодной пустоты на
ладони, где только что была рука любимого. Мгновенное - как вспышка, нестерпимая для
глаз, - осознание бесповоротного конца.
Все это я заставила себя забыть. Окружила с двух сторон тонкими непрозрачными
стенками. Продолжала жить, как если б ничего подобного не было.
С ним.
Каких-то два года.
- В четыреста пятую.
- Проходите, Славочка, - заулыбалась бабка на вахте. Андрей никогда не оставлял ее
без комплимента, а один раз даже подарил веточку сирени, сорванную тут же, у общежития.
Мне все еще доставался даром процент с его обаяния... смешно.
В глазах у вахтерши так и прыгало то самое выражение, что у Ани в библиотеке, - или
показалось? Я не стала задерживаться. Спортивный мальчик как-то незаметно шел следом; еще
чуть-чуть, и я вообще бы о нем забыла.
Дверь четыреста пятой была незаперта, но внутри оказалась темнота; Герин сосед вошел
первым и клацнул выключателем. Пусто. Живописный кавардак мальчишеской жизни: посреди
комнаты - клубок из носков и клетчатой ковбойки; на столе - шаткая книжная пирамида в
окружении вскрытых банок домашних консервов и варенья; в углу - надкусанная булочка,
несколько картофелин, пара сапог и смятая газета. И так далее, и тому подобное.
- Свиньи, - вздохнул спортсмен и нагнулся за рубахой. - Они где-то здесь, в общаге,
скоро придут. Вы... то есть ты присаживайся, Звенислава.
На Гериной кровати поверх груды верхней одежды лежала гитара. Я положила чуть в
стороне свое пальто и сама присела рядом, на самый край. Украдкой протянула руку и
коснулась струн. Строит. Почему-то это подбодрило, почти успокоило: есть еще в мире что-то
настоящее, не расстроенное, не разбитое вдребезги...
- Я чаю поставлю, да?
Я кивнула. Он вышел в коридор, погромыхивая пустым чайником. Пару минут я
просидела неподвижно, глядя в одну точку на противоположной стене, где над единственной
аккуратно застеленной кроватью свисал складками сине-белый футбольный флаг. Затем взяла
гитару, пристроила на колене и провела по струнам. Гитара проще, чем фоно. Андрей когда-то
научил меня - перебором...
А что я не умерла,
Знала голая ветла
Да еще перепела...
- Ребята, привет. Можно попросить у вас гита...
Я сидела в глубине комнаты, скрытая за углом шкафа, если смотреть от дверей. И пела
совсем неслышно - не голос, а только его тень, плывущая вслед за аккордами... и мгновенно
замолкшая при его появлении. Он мог бы меня вообще не заметить. Мог бы так и уйти.
Запнулся. Сделал несколько шагов. Остановился прямо передо мной - глаза в глаза.
И я сказала:
- Привет.
Андрей уже улыбался:
- Здравствуй. Что ты тут делаешь на ночь глядя?
Кивнула на гитару:
- Вот.
И впервые за два с половиной года я увидела Андрея, который не знал, о чем говорить.
Понятия не имел, что делать. Переминался с ноги на ногу все с той же ослепительной, словно
искорки на хрустальной люстре, но уже чуть законсервированной улыбкой.
Я тоже молчала. Скрипнула дверь - вернулся хозяин комнаты с закипевшим чайником.
После короткой заминки поздоровался с Андреем и, кажется, спросил меня, сколько класть
сахару... я не слышала.
В полуоткрытую дверь донеслось:
- Андре-е-ей! Ты там скоро?..
Ничего особенного. Мало ли в вечернем общежитии женских голосов, нетерпеливо
зовущих Андрея? Которого любят все - за вечеринки, за веселье, за красивые глаза и за
улыбку. Я бы никогда не обратила на это внимания. Даже сейчас - может, и не обратила бы...
Но у него все было написано на лице.
- Ты не так поняла, Звоночек, - зачем-то пробормотал он. - Ты совсем не так поняла...
И перехватило горло, и пронзительно взрезало глаза - от звука моего уменьшительного
имени, придуманного Андреем. Придуманного для того, чтобы шептать между поцелуями, а не
буднично произносить вслух, при посторонних. Если б не это, я бы сдержалась... если бы...
И тут мне на плечо опустилась рука. Скользнула вниз, обняла за талию... Прогнулась от
тяжести кровать, но я не видела его, прикованная взглядом к Андрею. Услышала низкий, слегка
ломкий голос:
- Знаешь, старик, по-моему, это ТЫ не понял.
Андрей вскинул брови и пожал плечами. Его улыбка вышла кривой и почти не
обаятельной. И облегчение, и обида, и ревность, и разочарование... слишком много всего на
одном, до сих пор единственном для меня лице...
- Ну ладно, счастливо. Увидимся на экзамене.
...Он ушел. И мы в один и тот же момент совершили по резкому движению: мальчик
убрал руку, я вскочила с кровати. Прислонила к стене гитару. И наконец посмотрела на него -
донельзя смущенного, с потупленными глазами и красными пятнами на скулах. Я так и не
вспомнила, как его зовут.
Он сказал:
- Я пошутил.
Я ответила:
- Спасибо.
Я шла. Не могла остановиться и потому не стала ждать троллейбуса возле общежития,
сказала себе, что пройду одну остановку пешком, потом еще одну... Потом заподозрила, что
сбилась с пути. И так и шла сквозь ночь, без цели и усталости, через весь огромный зимний
город.
Иногда удавалось отвлечься, подумать о другом, о чем-то еще... А затем опять
прорывались рыдания, опять протапливались на морозных щеках дорожки от слез. Рыдания и
слезы - и ни малейшего проблеска мыслей о том, как жить дальше.
В разноцветных конусах фонарей я ускоряла шаги, опускала заплаканное лицо. Но городу
было все равно. А до моего дома - где тепло и свет, где сразу засуетятся, вытрут слезы, напоят
чаем, начнут допытываться, что случилось, - было очень-очень далеко.
И слава богу.
А еще шел снег. И бесконечная тополиная аллея была прекрасна, словно дорога в сказку.
ЕВГЕНИЙ, 32 года
Сегодня ему все осточертело.
Со стереоплаката напротив сверкал зубами, бицепсами и дельтами старик Шварц в
бытность мистером Олимпия. Соседний плакат внятно, с цифрами и движущимися картинками,
расписывал несколько стандартных силовых комплексов. Предназначался он главным образом
для этих шкетов-халявщиков из "Миссури". Солидным клиентам Евгений сам разрабатывал
индивидуальные планы тренировок. Солидных в клубе числилось много, что подтверждало его
высокий престиж; но если учесть их постоянные капризы и проблемы со здоровьем - лучше б
их, блин, вообще не было.
Сегодня ему ничего не хотелось. В том числе и сидеть на скамье, бессмысленно пялясь на
Арнольда; только поэтому удалось заставить себя подняться и двинуться в обход по залу.
Он еще издали заметил сплющенную картонную коробочку, заткнутую за брус шведской
стенки: вот гады! Конечно, кому не влом пройти в конец зала и выбросить упаковку из-под
своих стероидов в контейнер. В пору нанимать специального человека для... а не пошли б они
все?..
Проходя мимо огромного зеркала, Евгений притормозил и, развернувшись вполоборота,
напряг мышечный рельеф: не самолюбование, а рутинная обязанность, точно такая же вывеска
фирмы, как бигборды при входе и стереоплакаты на стенах. Пацанята, разминавшиеся на
брусьях, все как один повернули головы; их восторг только раздражал.
Нет, пора заканчивать с непомерными "миссуровскими" скидками. Когда Евгений
открывал клуб, студентам альма-матер вообще предоставлялся бесплатный абонемент - тогда
это имело резонанс и смысл. Но "Миссури" теперь совсем не тот, что когда-то. Все они учатся
за деньги богатеньких родителей, которые вполне способны оплатить своим отпрыскам и
любой тренажерный зал.
Лучше уж продавать абонементы бандитам, как, между прочим, делают все коллеги по
спортивному бизнесу. Он усмехнулся. Не-е-ет, "Амфитрион" - заведение приличное,
солидное, глубоко элитарное. С соответствующей клиентурой. Если уж бандит - то настолько
в законе, что ни одна собака гавкнуть не посмеет.
Немолодой квадратный дядя на том конце зала накручивал на края штанги блины по
пятнадцать кило; беззвучно матюкнувшись, хозяин клуба бросился
...Закладка в соц.сетях
