Жанр: Электронное издание
divov10
... с четвертой лес
глухой. От себя добавлю: настолько дикий, что в нем однажды городской
охотинспектор заплутал. В лесу два очага цивилизации — крошечная деревня
Большие Пырки и очень секретная военная база.
Пырки эти такая глухомань, что туда даже электричество пришло только
при развитом социализме и за большую взятку в райком партии — а магазина как не
было, так и нет. Охотхозяйство: лесники там и прочие егеря. Есть пара
симпатичных девчонок. В целом население грубое, нетактичное, кормится лесом,
все сплошь потомственные охотники-промысловики, жмоты и кулачье. Раньше ходили
к нам на танцы, а теперь мы с ними в состоянии «холодной войны». Был один
неприятный эпизод, после которого мы их деревню называем исключительно «Большие
Дырки», а они нас — «Красная Сыпь». Что не совсем честно: наши-то хотя бы
вылечились.
А военная база действительно очень секретная, мы про нее почти
ничего не знаем. Да ее и не разглядишь толком. Вырезан кусок леса, и на его
место встроена ракетная «точка». Из-за забора казармы виднеются, а между ними,
говорят, площадка, на которой только пара домиков и несколько люков. Под самым
большим люком — шахта с ракетой «Кипарис-M», нацеленной, по словам того же
Ника, прямехонько на нью-йоркский Киберсити. Правда, согласно международным
протоколам все русские суперракеты чуть ли не себе под хвост целятся, но Ник
говорит — у президентов на столе один протокол, а тут, в лесу, совсем другой.
Чтобы юсеры много о себе не воображали.
Я так полагаю, девчонки из Пырок-Дырок заразу к нам на танцы
прямиком от ракетчиков притащили. Видно, налажены там у них… тесные контакты
третьего вида, хе-хе. В лесу-то откуда такой инфекции взяться? Во всяком
случае, Ник уверял, что на его памяти ничего подобного не было. Он сам
изначально пыркинский, Ник-то. Его оттуда невежливо попросили, когда из армии
вернулся. Мама говорит, он был до этого нормальный. А в армии приучился читать
слишком умные книги и домой пришел с ног до головы в идеях. Ну, и давай их
пропагандировать. Соседи поначалу слушали и дивились, а потом говорят: вали-ка
ты, мил друг, от греха подальше в Красную Сыть. Мол, оттуда до города меньше
сотни верст, и там, наверное, ко всякому привыкли.
А вот не ко всякому. Я хотя и просто Леха, но человек местами
просвещенный. То есть знаю, допустим, что слово «жыдомасон» пишется слитно. Но
когда Ник задвигает про каких-то протославян и гиперборейцев, от которых пошла
наша великая нация, мне становится кисло. Видите ли, сердце каждого русского
должно переполняться гордостью при мысли о том, что это именно мы сокрушили
Трою, растоптали богомерзкий Рим и поставили на уши Британские острова. М-да,
суровая такая национальная специальность — всех крушить, топтать и ставить
раком. Могуч славянин, глубокие следы в истории оставляет. Прямо как Годзилла.
Вообще-то, конечно, здорово, что викинги тоже были русские. Я даже не против,
чтобы атланты были русские. Я вообще ничего не против, только не надо со всем
этим ко мне лезть. А Ника хлебом не корми, дай пристать к человеку насчет
исторической роли нашего, видите ли, богоизбранного народа.
До меня одно не доходит. Пусть мы все из себя русские. То есть
викинги, атланты и такое прочее. Это что, дает нам право со своим уставом
переться в любые монастыри? Ладно, юсеры ко всем цепляются, потому что
напечатали слишком много денег и возомнили о себе. А мы? Потому что знаем, как
надо правильно жить? Или потому что тоже возомнили о себе — будто непобедимые?
По мне, все разговоры о нашем праве влиять на судьбы мира — такая же муть, как
Великая Юсеровская Мечта. И тот, кто считает русских выше других, сам
уподобляется юсеру.
Ник в ответ на такие речи плюется. По нему выходит, что есть разница
между нацией, которая избрана, дабы вести за собой народы, и нацией, которая
жадно разевает хлебало на мировое господство. Поэтому наша задача — всемерно
противостоять врагам, и так уже скупившим пол-России. Ибо юсеры в отличие от
русских давно поняли, кто именно предназначен в лидеры планеты велением свыше,
а кто нет, и теперь работают на опережение.
В общем, по Нику получается, что кругом одни враги. Можете себе
представить, как он с таким отношением к жизни устраивался в Красной Сыти. Он
ведь хотя и деревенский, а даже машину водить толком не научился. Устроился
было на пилораму, моментально что-то там сломал, да еще и со всеми переругался.
С ружьишком в лес — всегда пожалуйста, сеть в озеро закинуть — для него тоже
милое дело, а пахать-сеять — фиг. У всех огороды, у Ника заросли сорняков. Зато
язык без костей. Родственники его сначала подкармливали, так он и их задолбал
своими проповедями.
Ему бы тогда жениться, глядишь, все бы и наладилось. Девицы на Ника
поначалу смотрели с интересом, парень-то он был видный. Идет по селу: волосы
светлые назад зачесаны, глаза слегка навыкате, плечи развернуты, ноги
расставлены, будто между ними что-то мешается, — не мужик, загляденье. Они все
такие, эти лесовики пыркинские. Косая сажень в плечах и накачанная простата
размером с кулак. Богатыри, короче. Только в отличие от Ника трепаться не любят
и фантастики отродясь не читали. А этот по любому поводу шпарит цитатами из
писателя Добрынина. Для сельской местности явный перебор. И вскорости барышни
от нашего героя начали шарахаться.
Поболтался Ник в Красной Сыти с годик, видит: никому он здесь не
нужен. Кинул в рюкзак пару любимых романов Добрынина и избранные номера журнала
«Солдат удачи», да так и уехал. Оказалось — на какую-то войну. Потому что еще
через год он вернулся. Все такой же нищий, слегка контуженный и окончательно
сбрендивший. С наколкой «Русский Добровольческий Легион» на плече и пулевым
шрамом на заднице. Красиво трепал языком про ковровые бомбардировки,
снайперские поединки и ночные рейды в тыл врага. Вот, мол, где сейчас передний
край противостояния русских и юсеров — в горячих точках планеты. И вот куда
любой нормальный русский должен стремиться. Чтобы все знали: мы не сдаемся! Мы
гордо несем гиперборейские знамена и все такое. Тут ему кто-то и ляпнул: ты,
Ник, это своему Добрынину расскажи, пусть он про тебя роман напишет.
Что бы вы думали — Ник с полуоборота завелся и в Москву.
Больной-больной, а пробивной оказался. И пролез к Добрынину.
Почтенный старец, послушав Ника пару минут, весьма оживился. По
такому случаю даже с кровати встал. Нашарил костыль и ка-ак погонит гостя!
Буквально с лестницы спустил. А потом и говорит:
— Меня иногда неправильно понимают, но я все свои книги от чистого
сердца написал. Я хотел русским показать, какова их миссия. Только, блин, не до
такой же степени! Ведь это чудовище — даже не пародия на моих героев, а просто
издевательство. Ишь ты, выискался, понимаешь, Конан-варвар, вождь казаков…
После чего впал в депрессию, насилу откачали.
Я маленький был и не помню. Но говорят, в какой-то момент Ник до
того раздухарился, что стал ведущей местной достопримечательностью. К нему даже
из города журналист приезжал. Зашел в избу, а там целая стена в книжных полках.
По правую руку сочинения писателя-фантаста и историка Добрынина, по левую —
произведения философа и писателя-фантаста Курочкина. Посередине Ник сидит,
приветливо улыбается, самогонку разливает, а за спиной у него андреевский флаг
красуется да любимый карабин висит на гвозде.
Журналист после сказал:
— У нас в провинции чудаков хватает, я-то уж их повидал всяких, и за
что они меня только не агитировали… Но чтобы за первобытно-общинный строй —
это, ребята, перебор!
А потом смешное кончилось, и началось… Всякое.
Весной Ник, как обычно, в город смотался на рынке книжками по
дешевке закупиться, привез целый рюкзак. Очень довольный приехал — я, говорит,
в центральный книжный магазин зашел и там случайно с идейными противниками
схлестнулся. Ну, и толкнул речугу в защиту славянской фантастики. Да так,
знаете ли, складно вышло — прямо жалею, что диктофона нет. Записал бы.
Буквально через пару дней является в Красную Сыть местный фээсбэшник
Бруховец. Девяносто два километра по жутким нашим лесным колеям на машине
отмахал — сам не поленился и тачку не пожалел.
— Слышь, — говорит, — Чеботаревич! А ведь ты у меня до…
В смысле, «доболтаешься».
— Ты мне, — говорит, — кончай пропаганду русо-фашизма,
антиамериканизма и мировой революции! Тоже, понимаешь, выискался… Осколок
каменного века! Боевой мамонт Варшавского Договора! Я тебе, зараза, хвост на
хобот намотаю! В Сибирь загоню вечную мерзлоту бивнями распахивать!
Ну, про Сибирь он, допустим, вхолостую стрельнул. Наших Сибирью не
запугаешь — и свой климат не подарок, а дороги так вообще.
Ник ему в ответ, спокойно и рассудительно:
— Понятное дело, русского в России испокон веку чморили. Вам прямо
так начальство и приказывает: мол, дави русских, Бруховец, затыкай им рты, не
стесняйся? Мол, такая у нас государственная политика. А мы тебе за эту грязную
работу долларами заплатим. Настоящими юсерскими, прямиком из Федерального
Резерва… Ага?
Бруховец весь позеленел, не хуже доллара, и вон из избы. К
председателю зашел, стакан хлопнул, успокоился слегка и сказал:
— Увижу в городе этого… сектанта — посажу! Так и знайте!
Председатель:
— Вот ты мне объясни — почему ваша мафия городская снижает
закупочные цены на лес, а электричество нам продает все дороже?
Бруховец (пока еще мирно):
— А у тебя прямо под носом реальный подрывной элемент жирует!
Председатель (наливая по второй):
— Не так давно вся Красная Сыть в едином порыве солидарно голосовала
за кандидата в президенты — выходца из ФСБ. Опять. Прямо скажем, надоело уже. А
результат? С какой стати газовые баллоны привозят раз в полгода? Чего мост на
тридцатой версте, который еще при Брежневе завалился, так и не отремонтирован?
Что вообще за бардак в государстве творится? Куда смотрят органы своими
органами? И ты лично в их лице?
Бруховец (внушительно):
— Знаешь, дорогой… Ты сначала приструни вашего левого экстремиста,
ага? Вырастил, понимаешь, гнойного прыща на лице общественности!
Председатель (наливая по третьей):
— А вот я вспомнил! Ну-ка, ты мне доложи, куда пропал наш народный
депутат? Что вы с ним у себя в городе сделали? Небось круглые сутки в ванне
лежит и из горла пьет, а у него тут, между прочим, дети родятся…
Бруховец (подозрительно):
— Ты шантажируешь меня, что ли?!
Председатель (с тупым упорством):
— А милиция в этой стране жива еще? На той неделе трактор с
комбайном столкнулись, задавили промеж себя двух курей и годовалого свина.
Нужно же составить акт, нарисовать схему дорожно-транспортного происшествия,
замеры необходимые произвести! Был вызван сотрудник — и где он?.. А кстати, на
почту к нам протянут выделенный Интернет в обозримом будущем, или я так и
сдохну с этим жутким телефонным коннектом?!
Бруховец (отодвигая стакан):
— Ну, до свидания!
Председатель (вслед):
— А почему резервной связи нету? Где положенная нам рация? Кто ее
прикарманил? И если, допустим, стихийное бедствие — мне чего, до газопровода
топать полсотни верст и по трубе с городом перестукиваться?!
Насчет стихийного бедствия — это он как в воду глядел. А может,
накаркал.
Сначала месяц шли дожди. Посевная — та просто к черту отправилась, в
полях грязи чуть не по колено, а дороги развезло ну совсем нечеловечески.
Робинзоним, как на необитаемом острове. Курева ноль, выпивки нет, готовимся к
переходу на натуральное хозяйство — в смысле, мох и самогон. Мылим в город
панические депеши, телефонограммы шлем. Власти отвечают: а мы что можем
сделать, если даже «Уралы» в колее тонут? У вас там все здоровы? Медицинской
помощи не надо? Вот и сидите по домам, телевизор смотрите. Нет, ну, если через
недельку не подсохнет, мы, конечно, попробуем до вас добраться на какой-нибудь
военной технике. Но, честно говоря, вы тыщу лет в своем медвежьем углу без
помощи извне нормально существовали, так что и теперь, наверное, не вымрете. И
вообще, спасение утопающих — сами знаете, чьих рук дело.
Председатель созывает общее собрание и говорит: конечно, водка в
жизни не главное. Но есть еще такие приметы цивилизации, как туалетная бумага,
стиральный порошок, семечки жареные фасованные, пиво бутылочное, а также
картриджи к принтеру и листы форматов АЗ-А4 для распечатки периодических
изданий подписчикам. Без этих ерундовых, в общем-то, вещиц русское село
моментально обрушивается на свое привычное историческое место — в задницу! — и
теряет всякую привлекательность для рядового пользователя. Он — то есть
пользователь, чтоб его так и эдак, — испытывает нехватку элементарных удобств.
И тут же в непутевой его голове возникает желание удрать из деревни в город,
дабы там, подобно нашему пропавшему без вести народному депутату, нырнуть в
пучину развращающего комфорта. Но, во-первых, лежа в ванне, пить из горла —
чистой воды освинение и деградация. А во-вторых, если все трудоспособное
население из Красной Сыти удерет — кто работать будет? Нет, уважаемые, это не
государственный подход. Россия и так чуть пупок не надорвала, догоняя
Португалию по уровню валового продукта на душу населения. И мы не позволим ни
природным катаклизмам, ни городским бюрократам тормозить наше развитие. Тем
более Португалия, чтоб ей повылазило, тоже не стояла на месте все эти годы. А
посему — готовим спасательную экспедицию! Приказываю впрячь в одну телегу два
гусеничных трактора и таким образом группе добровольцев из лиц малопьющих и
ответственных проследовать на городскую оптовую базу для закупки алкогольных
напитков, курева и далее по списку!
Ясен перец, Ник в добровольцы первым вызвался, и, понятное дело,
председатель тут же на него наложил вето. Сначала путем голосовой коммуникации,
а потом вообще невербально. Руками. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, какая
это была ошибка. Лучше бы Ник тогда сгинул вместе с доблестной нашей
экспедицией — то есть отсидел пятнадцать суток за антиобщественное поведение в
общественных местах. Здоровее бы остались мы оба, и дядя, и племянничек. Но
экспедиция ушла без Ника, в пути совершенно озверела — а вы попробуйте целый
день на гусеничнике по грязище! — отчего, прибыв к месту назначения, мгновенно
ужралась до кроманьонского состояния и зачинила русскую народную забаву
«погнали наши городских в сторону деревни». А Ник дома остался. Разобиженный,
что не дали инициативу проявить.
Тут я еще сунулся — не понял тонкости момента. Подвалил со словарем
иностранных слов.
— Слышь, — говорю, — дядя. Здесь про тебя статья. Вот, гляди:
«Характеризуется подозрительностью и хорошо обоснованной системой сверхценных
идей… Эта система была бы совершенно логична, если бы исходные патологические
идеи были правильны…»
— Чего-чего? Какие-какие идеи?
— Да ты послушай! «Одержимый индивид навсегда посвящает себя
агрессивности, борьбе с воображаемыми врагами и демонстрации подчеркнуто
мужского поведения, граничащего с героизмом. Цикл никогда не приходит к концу:
как только побежден один враг, появляется другой, еще более опасный».
Ник даже отвернулся. Он так делает, когда хочет дать человеку
конкретно по голове, но сдерживается. Отвернулся, значит, и говорит тихонько в
сторону:
— Там, случайно, в этой статье про толкование истоков паранойи по
Фройду не написано? О фиксации на педерастической стадии развития?
Он всегда так произносит — не Фрейд, а Фройд. Даже Фрейд. Потому что
принципиальный очень.
Мне прямо стыдно как-то стало и неловко.
— Не-а, про это нет.
— Значит, словарь хреновый. Популярный. Знание, разжеванное в
жиденькую кашку для широких масс. А разжеванное знание, оно, Леха, хуже, чем
никакого. Оно не учит думать. Ты получаешь догмы в готовом виде, забиваешь себе
тыкву жесткими схемами и по этим схемам пытаешься жить. А потом удивляешься —
отчего у меня ничего не выходит толком? Почему моя великая родина, задрав
штаны, бежит за какой-то драной Португалией? Тебе ответить, племяш, в чем
загвоздка?
— Ну?
— Да в том, что над этим вопросом предметно работают минимум лет
пятьсот. А некоторые специалисты уверяют, что всю тысячу, и я думаю, это тоже
смахивает на правду.
— Э-э… Над каким вопросом?
— Чтобы у тебя, Леха, и у твоей великой родины ни черта не
получалось до конца. А если и получалось, так очень быстро разваливалось.
Понял?
— Понял, — говорю, а сам бочком-бочком и на выход. Пошутить хотел,
называется.
— Выпороть бы тебя как следует для вразумления, — Ник меня добрым
словом провожает, — да уж больно ты здоровый, люди не поймут. А по морде дать —
так не чужой вроде… И вообще, почтальон — лицо неприкосновенное. До некоторой
степени. Пока не задолбает!
Мне тогда двадцать три года было — служил в родном селе на почте и
радовался, что есть Интернет и молодых в армию больше не забирают. Весь мир на
мониторе, друзья-приятели в разных странах, работа ответственная, кругом свои —
что еще надо человеку? Типа лишь бы не было войны. А радости-то сколько,
простой человеческой радости — наструячишь на принтере журналов и газет,
сброшюруешь, сумку тяжеленную на плечо закинешь — и идешь по Красной Сыти, а
тебя уже и в том доме ждут, и в этом, и каждый встречный почтальону улыбается,
и ты всей душой ощущаешь, до чего же нужным делом занят — прямо здесь, прямо
сейчас. А письма?! Которые иногда на почту из города привозят — настоящие, в
конвертах? Не какие-то мыльные, которые у нас по старинке открытками зовут,
будь они хоть на семь листов… Да нормальное письмо по адресу доставить — это ж
целая история. Почтальона чуть ли не языческим ритуалом встречают. Прямо магия
вуду. Трезвым не уйти.
Хорошая штука Интернет все-таки. Не будь его, я бы наверняка после
училища в городе застрял — и потерял себя. Об одном жалею: не попробовал,
каково оно — в ванне лежать и из горла пить.
Ну, так вот. Дожди перешли в гнусно-моросящую фазу; спасательная
экспедиция, пыхтя и тарахтя, скрылась в направлении города; утопающее село,
прихлебывая самогонку, расселось перед телевизорами; Ник ввиду отсутствия
телевизора налег на суровый коктейль из самогона с Добрыниным и Курочкиным; я
на почте углубился в бета-тестинг седьмых «Героев». День проходит, другой, и
вдруг у меня лампочка под потолком — бздынь! — гаснет. И главный компьютер
включает себе питание от бэкапа. И в телефоне ватная тишина.
Я за дверь. На улице дождик противный еле капает и мат зверский
стоит. Ник еще стоит. С трудом. За забор держится и, снисходительно кивая,
наблюдает, как народ от дома к дому мечется.
— Доигрались, — Ник говорит. — Доцеловались с юсерами.
— Ты чего? — я ему. — Столбы небось подмыло, и все дела. Тоже юсеры
виноваты?
— Газеты читать надо, племяш, — отвечает. — Только не как вы это
обычно делаете, через пятую точку, а головой, аналитически. Все к тому и шло.
Вот завтра — услышишь — «Геркулесы» за облаками полетят. Стадами. Табунами.
Про…ли Россию дерьмократы. Ну, да ладно. Видать, судьба. В партизаны-то со мной
уйдешь, Леха?
— Сам, — говорю, — уйди. Баиньки уйди. Параноик!
Ник по привычке в сторону глянул — я, умный, назад отшатнулся, тут
он и засветил кулачищем в то место, где только что был мой лоб. А поскольку для
замаха ему пришлось отпустить забор, то Ник уже в процессе удара начал падать.
Я сразу ушел, не стал глядеть, как он в лужу опрокинется, только плюх за спиной
и услышал.
Дядя, чтоб его. Родственник. Помереть со стыда.
А назавтра, прямо с раннего утра, загудела по всему небу тяжелая
авиация.
Я просыпаюсь, в залу выхожу, а там за столом папаня глазом в прицел
уперся. Из ствола прибор для «холодной пристрелки» оптики торчит. И не знал,
что есть у него. Всегда он прицел нормально пристреливает. А теперь — патроны
экономит?
— Ты зачем это? — спрашиваю. А сам уже догадываюсь, зачем.
— Да так, — говорит, — просто.
Ну, думаю, не завидую я юсерам. Ой, зальется слезами чья-то мама.
Пока что, правда, только наша мама на кухне плачет. Сдержанно и с
достоинством. Одной рукой плачет, а другой завтрак стряпает.
И до того естественно, прямо нормально мне все это подумалось — аж
оторопь взяла. Как будто я с раннего детства готовился к тому, что у России
есть враги и рано или поздно тот из них, кто посильнее, возьмется нас
завоевать.
Понятно кто.
Вышел на кухню, маму приобнял. Она стряпню бросила, хвать меня и так
сжала, кости хрустнули.
— Мам, — успокаиваю, — не напрягайся. Это какая-то глупость.
Дурацкое стечение обстоятельств. Сегодня наши пройдут по линии, упавший столб
найдут, провода срастят, и мы все узнаем. Эти самолеты, которые гудят,
наверняка учения или что-то вроде.
Сам говорю, а не верю.
— Господи, — мама шепчет, — как же хорошо, Лешенька, что ты такой
взрослый. Они ведь дети малые, что отец твой, что Никанор. Да и все остальные…
И я понимаю: она тоже не верит. Для нее самое важное, чтобы я вел
себя, как большой рассудительный мужчина и без лишнего повода не лез на рожон.
А я и не собираюсь. И папаня, кстати, не собирается. Он за пушку
схватился, потому что струхнул. Ему так спокойнее. Мужик со снайперкой — пусть
и не боевой, а промысловой — уже полтора мужика.
— Ладно, мам, я выскочу на пару минут, узнаю, как и что.
По относительно сухой обочине бредет председатель.
— Когда поедем? — спрашиваю.
— Куда?
— Ну… Обрыв искать.
— На чем?!
Глаза у председателя белые, то ли от налитости, то ли по причине
глубокого осатанения. Тут я вспоминаю: оба наших исправных гусеничника еще
третьего дня ушли в город и бесследно в том направлении сгинули вместе с
отважным экипажем. Так… Что мы сегодня имеем на ходу? Насколько мне известно,
один-единственный трехосный «Урал». Правда, у него под капотом дизель от
комбайна. Но «Урал» замучаешься переставлять на «сельхозрезину». Есть такие
громадные широченные колеса. Они ему лезут еле-еле. А на штатных баллонах он по
нынешней распутице далеко не уйдет, сядет.
Все-таки и правда хорошая вещь Интернет — мелькает в голове. И как
здорово, что он теперь повсюду. Ибо в противном случае покинул бы я родину
навеки. Не нравятся мне наши дороги. К дуракам притерпелся, а вот к дорогам…
Как поглядишь на весенне-летне-осеннюю распутицу — и сразу неудержимо рвет в
город.
— Значит, нужно идти пешком. Вы дайте команду электрикам. И я с
ними.
— Леша, — говорит председатель, крепко хватая меня за грудки и
слегка встряхивая, — дорогой ты мой почтмейстер! Очнись! Сейчас, когда вся
Красная Сыть в едином порыве… О чем это я? Да! Ты что, вообще дурак?! Все село
готовится к войне с Соединенными Штатами. Все сидят в стельку трезвые и чистят
оружие. Формально, как гендиректор акционерного общества «Красная Сыть», я могу
им что-то приказать. Но чисто по-человечески — а, Леша? Не время сейчас
приказывать. Пусть остынут слегка. Глядишь, и сами одумаются.
И ведь не скажешь ничего. Прав на сто процентов. Что называется —
мудрый политический деятель.
Возвращаюсь домой и на пару с отцом разъедаю громадную вкуснющую
яичницу с помидорами. Впервые в жизни замечаю, как мало по сравнению с нами,
мужиками, ест мама. Что-то со мной происходит. Кажется, все чувства обострены
до предела. Может, и вправду война?
— Ладно, — вздыхаю, — пойду на службу. Не поработаю, хоть покараулю.
Слышь, папаня, а ты меня лучину щепать научишь?
— Ага… И лыко драть. Зачем тебе лучина? Свечей целый ящик. И
керосину две канистры. Эй, мамуля, помнишь, как мы с тобой при
лампе-трехлинейке… А?
Мама улыбается.
— Чего, — спрашиваю, — тоже обрыв случился?
— Не-а. Молодые были, романтики захотелось. Самую малость сеновал не
зажгли. Брыкалась очень, понимаешь.
— Тьфу на тебя! — Мама почти смеется, и мне становится легче.
Когда она плакала, я сам едва не разрыдался.
— Нигде больше, — говорит отец удивительно серьезно. — Я ведь
объехал всю страну, ты в курсе. Но я вернулся. Нигде больше сено так
охренительно не пахнет. И вообще ничего так не пахнет, как у нас. Знаешь, сына,
я бы хотел, чтоб ты тоже поездил по миру. Чтобы вернуться. Эх, теперь уж не
судьба…
— Только вот этого не надо. Без паники. Все скоро выяснится. Если
председатель людей не найдет, я один по линии пойду обрыв искать. Сегодня же. И
чем раньше, тем лучше.
— Как же ты, Леша… — Мама прямо на глазах в лице меняется. — А если…
— Да не ударит меня током, не бойся.
— Каким током?! Да ведь… Ты что, не понимаешь? Не пущу!
— Спокойно. — Отец в стол глядит, а сам чего-то соображает. — Только
спокойно. Почему бы ему и не сходить, а? Связь восстанавливать надо по-любому.
И если город на этот счет не чешется, значит, Лешкина очередь чесаться.
Разрешаю. Я сказал. Пожевать ему собери. А ты, — это мне уже, — сделай вот как.
Просто для страховки, на всякий случай, хорошо? Значит, во-первых, оденься
по-человечески,
...Закладка в соц.сетях
