Жанр: Электронное издание
Potvic01
...йскими законниками более по форме,
нежели по существу. Они искали единения с Богом посредством внешнего условия
соглашения, нравственный подвиг, чрез самоотречение личное и национальное. Но
этот удивительный путь, ведущий к цели чрез удаление от нее, был совершенно
непонятен большей части иудеев, стремившихся прямо и поскорее к окончательному
результату. Их напряженное самочувствие восставало против христианского
самоотречения, их привязанность к материальной жизни не вмешала христианского
аскетизма; их практический ум не мог примирить этого видимого противоречия между
целью и средством; они не могли понять, каким образом вольное страдание ведет к
блаженству, каким образом умерщвление тела служит к его восстановлению, каким
образом отречение от личных и народных интересов доставляет полноту личной и
национальной жизни.
Если для этих иудеев уже большим соблазном являлась идея креста, налагаемого на
человека, то крест, поднятый самим Богом, стал для них соблазном соблазнов; и
тот самый иудейский народ, который своими лучшими элементами приготовил среду и
материю для воплощения Бога-Слова, он же в своей массе оказался наименее
восприимчивым к тайне этого воплощения.
Богочеловек, т. е. соединение Божества с человеческой природой в одном
индивидуальном лице, - есть начаток,необходимое основание и средоточие, - конец
же и завершение - есть богочеловечество (точнее, человечество обоженное), т. е.
сочетание с Богом, - при посредстве Богочеловека - всего человеческого рода, а
через него - и всей твари. Иудеи, во всяком деле ищущие окончательного
практического результата, думали только о коллективном соединении с Богом и не
поняли необходимости индивидуального начатка и посредства для достижения этой
общей цели. Даже те из евреев, которые готовы допустить возможность воплощения
божественного Лица (напр., каббалисты), отвергают путь Христов, как непрактичный
и нецелесообразный. Но отвергая Богочеловека как единый общий для всех начаток
спасения, как знамя языков, иудеи тем самым искажали и смысл богочеловечества,
делая из него исключительного преимущество народа израильского. Это вполне
соответствовало реалистическому характеру иудейского мировоззрения. Ибо народ
есть хотя и собирательное, но все-таки реальное, явное существо, тогда как
человечество со времен Вавилонского столпотворения превратилось в отвлеченное
понятие, вовсе не существует как реальное и в себе самом солидарное целое.
Поэтому иудей, не покоривший плотского ума разуму истины, в своем представлении
царства Божия, естественно, останавливался на границах своей народности,
отвергая все человечество как отвлеченную фантазию, отнимающую у царства Божия
его реальную основу. Таким образом, христианство, с одной стороны, как проповедь
всечеловеческого братства, казалось еврею чем-то слишком широким, отвлеченным и
нереальным; вместе с тем, поскольку христианство связывает дело всемирного
спасения с одною Личностью Иисуса, оно представляется еврею как что-то узкое,
произвольное и недостаточное. И с той и с другой стороны христианство, имеющее в
виду собрать всех вокруг одного и чрез одного соединить каждого со всеми,
представляется еврею - практику и реалисту - как идея неосуществимая и уже по
одному этому - ложная. Доказать евреям, что они ошибаются, можно только
фактически -осуществляя на деле христианскую идею, последовательно проводя ее в
действительную жизнь. Чем полнее христианский мир выражал бы собою христианскую
идею духовной и универсальной теократии, чем могущественнее было бы воздействие
христианских начал на частную жизнь христиан, на социальную жизнь христианских
народов, на политические отношения в христианском человечестве - тем очевиднее
опровергался бы иудейский взгляд на христианство, тем возможнее и ближе
становилось бы обращение евреев. Таким образом, еврейский вопрос есть вопрос
христианский.
III. СУДЬБЫ ЕВРЕЙСКОЙ И ХРИСТИАНСКОЙ ТЕОКРАТИИ. - РОССИЯ, ПОЛЬША И ИЗРАИЛЬ.
Христианство и еврейство имеют общую теократическую задачу - создание праведного
общества. Так как источник всякой правды в Боге, то праведное общество есть
общество богочеловеческое. Здесь весь человек добровольно подчиняется Богу, все
люди единодушны между собою и пользуются полной властью над материальной
природой. По еврейским понятиям, такое идеальное общество должно воплотиться в
народе израильском (в царство Мессии), по христианским понятиям, к нему
одинаково призваны все народы. Этот христианский универсализм не следует
понимать в том смысле, будто все народности составляют лишь безразличный
материал для вселенской теократии. Все народы равны лишь перед евангельским
законом в том смысле, как, например, в государстве все граждане равны перед
законом страны, что нисколько не мешает различным состояниям и разрядам граждан
иметь свои особые права, вытекающие из особых обязанностей их служения (так, в
самой эгалитарной стране врач получает особые права, которых нет у земледельца,
и в самой демократической республике министр имеет преимущества перед ночным
сторожем и т. д., хотя все они равны перед законом, который определяет как общие
права всех, так и особые права каждого). Подобным же образом и в гражданстве
Божием (іn сіvіtаtе Dеі) различные народы могут иметь различные преимущества,
смотря по особому историческому положению и национальному признанию, лишь бы
этим нe нарушались взаимная любовь и общая солидарность. Таким образом, между
теократическими идеями христианства и еврейства нет непременного противоречия.
Если евреи имеют притязание на особое положение и значение во всемирной
теократии, то нам нет надобности заранее отвергать это притязание, особенно если
мы вспомним, что говорит об этом предмете апостол Павел: "У них усыновление и
слава, и заветы, и законоположение, и служение, обетования; их же отцы и от них
же Христос по плоти, сущий над всеми Бог... Или отринул Бог людей Своих? Да не
будет! Не отринул Бог людей Своих, которых прежде знал... Но чтобы вы не
гордились, не хочу оставить вас, братия, в неведении о тайне, что ослепление
было Израилю отчасти, доколе не войдет полнота народов. И тогда весь Израиль
спасется". Но как спасется, как войдет в град Божий?
Чтобы узнать теократическое положение известного народа, необходимо ближе
определить самое содержание теократии.
До тех пор, пока Бог не будет все во всех, пока каждое человеческое существо не
будет вместилищем Божества, до тех пор Божественное управление человечеством
требует особых органов и проводников своего действия в человечестве.
Притом, Божественное управление должно распространяться на всю человеческую
жизнь и не может ограничиваться одною какою-нибудь частною областью этой жизни;
поэтому и органы Божественного управления должны находиться не только в
собственно религиозной, но также и в политической и в социальной сфере.
Собственно религиозная сфера жизни имеет своим теократическим органом священника
(или, скорее, первосвященника, так как священник невозможен без святителя, сфера
политическая имеет своим теократическим органом царя, как помазанника Божия;
наконец, социальная жизнь народа имеет свой теократический орган в лице пророка,
т. е. свободного проповедника и учителя. Каждый из этих трех представителей
теократии имеет свою самостоятельную сферу действия, но по самому характеру этих
сфер, они находятся в определенном взаимоотношении друг к другу. Священник
направляет, царь управляет, пророк исправляет. В порядке Божественного правления
священству принадлежит авторитет, основанный на предании, царь - обладает
властью,утвержденной на законе, пророк пользуется свободой личного почина.
Полнота теократического идеала требует равномерного и соглавного развития этих
трех орудий Божественного правления.
Если мы взглянем теперь на иудейскую (ветхозаветную) теократию, то легко увидим,
что хотя она обладала и священством (со времен Аарона) и царством (со времен
Саула), но что оба эти служения, и священное и царское, как бы заслонялись и
затмевались служением пророческим. Величайшим представителем еврейского народа
был не первосвященник Аарон, а пророк Моисей, и если впоследствии Давид занял
такое выдающееся место в судьбе еврейской теократии, то это потому, что он был
не только царь, но и пророк. Во всяком случае замечательно, что как пророк
Моисей учреждает священство, так пророк же Самуил учреждает царство и помазывает
первых царей. Очевидно, что у евреев пророческое служение заключало в себе
источник как царской, так и иерейской власти. Из трех царей нераздельного
еврейского государства первый Саул, несмотря на свое мужество, и третий Соломон,
несмотря на свою мудрость, оба оказались недостойными представителями
теократического царства. При Соломоне уже обнаруживается нравственный упадок
этого царства (идолопоклонство), а с разделением его надвое при сыне Соломона
оно утрачивает также свой внешний блеск и могущество: для раздвоившегося
государства порабощение чужеземцами стало лишь вопросом времени. Таким образом,
оправдался взгляд пророка Самуила, который некогда столь неохотно согласился на
учреждение царской власти в Израиле. Он был прав не потому, чтобы царская власть
была излишней для еврейского народа (напротив, она была ему слишком нужна), но
человек Божий, хорошо зная народ свой, предвидел, что царское начало не
привьется к Израилю и своим неудачным осуществлением только умножит народные
бедствия.
Как непрочность государственной власти оказалась пагубной для политического
существования еврейства, так недостаточное развитие понтификального начала
нанесло ущерб религиозной жизни евреев. Священство, приуроченное к одному роду и
ограниченное формальными обязанностями жреческого служения, не могло иметь на
народ животворного религиозного действия: своими отрицательными качествами оно,
скорей, способствовало той фарисейско-талмудической кристаллизации иудейства,
которая, хотя и сохраняет в себе зерно истины, но закрытое слишком жесткой и
непроницаемой скорлупой. Впрочем, эта кристаллизация совершилась вполне лишь
тогда, когда вслед за исчезновением последних призраков царства исчезло и
священство с разрушением второго храма, а вдохновенное пророчество окончательно
переродилось в рассудочное и кропотливое учительство (раввинизм), всю свою душу
положившее в исполнение отеческого завещания: возводить ограду вокруг закона, и
эта ограда возводилась с таким усердием и трудолюбием, что скоро из нее вышел
настоящий лабиринт, в котором и самим евреям трудно отыскать путь истинной
жизни.
С нашей точки зрения судьбы иудейской теократии представляют прежде всего тот
поучительный результат, что при всей великой благости, которую еврейский народ
получил от Бога чрез своих пророков, все-таки одно пророческое служение не могло
возместить собою недостатка единой и крепкой государственной власти, с одной
стороны, авторитетного и деятельного священства - с другой: первый из этих
недостатков отнял у евреев политическую самостоятельность, второй остановил их
религиозное развитие.
Христианство явилось расширением и воплощением иудейской теократии не тем
только, что оно приобщило к ней новые национальные элементы, но еще более тем,
что оно возвысило и усилило образующие начала самой теократии. Прежде всего, оно
дало миру подлинное священство по прямому божественному праву, независимое ни от
какого человеческого служения и установления. В иудействе, мы знаем, священство
первоначально учреждено при человеческом посредстве, при посредстве пророка
Божия Моисея. Таким образом, иудейское священство находилось в генетической
зависимости от другого служения - пророческого, которое одно в еврействе стояло
в непосредственной связи с Божеством. В христианстве, напротив, первоначальное
священство представляется Божественным лицом Иисуса Христа. От него
непосредственно получили апостолы и передали своим преемникам чрез рукоположение
таинственный дар священства. Собственно говоря, Христос был и пребывает единым
истинным первосвященником; но пока видимая церковь имеет отдельное существование
на земле, необходимо должны быть видимые носители священства Христова, которые
священствуют и свидетельствуют не от себя и не от какого бы то ни было
человеческого имени, а лишь как заместители Христа, Его силою и благодатью.
Этому соответствует в порядке временном тот факт, что существующая церковная
иерархия прямой и непрерывной целью преемства связана с самим Христом без
всякого постороннего посредства.
Внутреннее единство церковной иерархии зависит от ее божественного
происхождения, видимым же выражением этого единства в жизни церкви служили
вселенские соборы и папа.
Рядом с этим иерархическим элементом христианство возвысило и царственный
элемент теократии. Развитие этого элемента выпало на долю Византии,
представительницы эллинизованного Востока, перетянувшего к себе центр Римской
империи. В православном царе нового Рима все языческие элементы царской идеи
были очищены и перерождены христианством. Восток принес свой образ государя как
верховного владыки, неограниченного самодержавца, Эллада внесла свою идею царя
как мудрого правителя, пастыря народов, Рим дал свое представление императора
как воплощенного государственного закона, христианство связало все это с высшим
назначением православного царя как преимущественного служителя истинной религии,
как защитника и хранителя ее интересов на земле. Признавая во Христе особое
царское достоинство, наша религия дает высшее освящение государственной власти и
делает христианского царя вполне самостоятельным, действительно верховным
правителем. Как помазанник Божий, царствующий Божиею милостью христианский
государь независим от народного своеволия. Но неограниченная снизу власть
христианского царя ограничена сверху: будучи отцом и владыкой народа,
христианский царь должен быть сыном церкви. Притом, в порядке временном цари, не
будучи связаны с самим Христом никаким действительным преемством, должны
получить свое освящение от прямых представителей Христовой власти, от
первосвященников церкви, что и совершается в священном действии помазания и
венчания на царство. Это не дает церковной иерархии никаких державных прав в
государственной области, но это обязывает царя быть преданным сыном церкви и
верным служителем дела Божия; только под этим условием он имеет значение
христианского царя, одного из образующих органов истинной теократии. Те
византийские императоры, которые ярче других выразили эту идею христианского
царя и оставались ей всегда верны в принципе, несмотря на некоторые недостатки в
употреблении своей власти, были и при жизни и по смерти высоко почитаемы и
прославляемы церковью. Таковы Константин Великий, Феодосий Великий, Юстиниан.
Тот почет, который приняли от церкви эти великие представители цесаризма, ясно
показывает, что церковь дорожит принципом христианского царя и что она вовсе не
безразлично относится к той или другой форме правления, как это утверждают
некоторые.
Но идея христианского царя, при всем своем значении есть лишь часть
теократической идеи, и одностороннее ее развитие в ущерб другим теократическим
элементам, ее перевес над ними может привести к пагубным последствиям для дела
Божия на земле. Так оно и случилось в Византии. Большая часть ее властителей
думали, что то верховное владычество над христианским народом, которое они
получили от Христа чрез церковь, распространяется и на самую веру Христову и на
самые жизненные основы церкви, что они могут полновластно распоряжаться в самом
святилище и вместо того, чтобы служить церкви своим господством, заставлять
церковь служить их господству. Отсюда великие бедствия для христианского мира;
отсюда ереси покровительствуемые, а иногда и изобретаемые императорами
(монофелитство, иконоборочество); отсюда постоянные гонения и низложения
православных епископов и незаконные поставления на их место еретиков и
человекоугодников; отсюда и многие другие злоупотребления властью.
Но злоупотребления византийского цесаризма имели еще более глубокие последствия,
они исказили самую жизнь христианского общества на Востоке. При недостаточно
самостоятельной и твердой духовной власти в Византии, власть царская, не
сдерживаемая с этой стороны, всею своею тяжестью обрушивалась на социальную
жизнь, подавляя в ней всякий энергический личный почин, всякую самостоятельную
деятельность. Все сильное уходило в монастыри, все слабое порабощалось грубому
произволу. Деспотизм питался нравственным бессилием и порождал общественный
разврат. Спасение души было предоставлено монастырям, а главная задача мирской
жизни состояла в том, чтобы угождать императору и его слугам. Теократическая
задача христианства - создание праведного общества - потерпела в Византии
решительное крушение. Правда, благодаря хорошим сторонам византийского характера
- набожности и привязанности к церковному преданию, православная вера
сохранилась на Востоке, но этих качеств оказалось недостаточно не только для
создания христианского общества, но и для защиты православного мира от
победоносного вторжения мусульманства. Победа Ислама, почти искоренившего
христианство в Азии и Африке, была прежде всего делом грубой силы, но вместе с
тем она имела и некоторое нравственное оправдание. Мусульманин, веруя в свой
простой и не слишком высокий религиозно-нравственный закон, добросовестно его
исполняет и в личной и в общественной своей жизни; он судити гражданские и
уголовные дела по Корану, воюет по прямому повелению Корана, к чужеземцам и к
побежденным относится опять-таки согласно предписаниям Корана и т. д. Между тем,
в общественной жизни христианского мира Евангелие никогда не имело того
значения, какое занял Коран в мусульманском государстве и обществе. Поэтому если
мусульманин предается чувственности, то он может жить так не кривя душой, у него
такой закон, - у них все так живут; но верующему христианину приходится волейневолей
постоянно нарушать свою веру, ибо то общество, среди которого он живет,
мало руководствуется христианским законом. В Византии же в последние времена
вследствие исключительно аскетического направления религиозности это раздвоение
между верою и жизнью, между личным спасением души и общественною деятельностью
было, можно сказать, возведено в постоянное правило. Таким образом, торжество
мусульман было справедливым наказанием христианского Востока.
Что касается до Запада, то хотя там теократическая задача никогда не забывалась
и не оставлялась, но практическое ее осуществление также оказалось неуспешным,
но уже по другим и частью противоположным причинам.
Если в Византии главная причина всех зол заключалась в чрезмерном преобладании
императорского единовластия, то на Западе, напротив, коренным препятствием
теократического дела была слабость и раздробленность государственной власти.
Карл Великий был первым и последнимнастоящим, т. е. единовластным императором на
Западе (где его имя слилось с прозванием великого Сhаrlеmagne, так же как у
пограничных с западной империей славян его имя сделалось синонимом государя:
Саrоlus - король). После этого типичного представителя теократической монархии
на Западе оставалась только идея "священной Римской империи германской нации", в
действительности же исчезло не только единство Римской империи, но и единство
германской нации. С уничтожением императорского единовластия западная церковь
потеряла главное орудие для исполнения своей теократической задачи. Эта церковь,
объединенная и сосредоточенная в римском престоле, не боялась сильной империи
Карла Великого, а напротив, пользовалась ее силой: империя слабая и
раздробленная оказалась для папства вредной и опасной. Оставшись в феодальном
хаосе одинокими представителями порядка и общих интересов, папы имели перед
собою безначальную и бессвязную толпу полудиких насильников, относительно
которых папский авторитет поневоле должен был принимать характер принудительной
власти. Так как римсквй епископ был единственной властью, общепризнанной во всем
европейском мире, то ему приходилось принимать на себя функции и имперской
власти, которая лишь номинально принадлежала немецким королям. Этим самым папы
не только возбуждали против себя вражду тех полудиких державцев, которых им
приходилось обуздывать, но еще, в особенности, вызывали соперничество немецких
королей, которые, не умея сладить со своими прямыми вассалами, старались
осуществить свои имперские признания насчет папы и итальянских городов, чтобы
вознаградить себя в беззащитной Италии за свое бессилие в Германии и остальной
Европе. Возгорелась та трагическая борьба между папством и империей, которая со
своим эпилогом во Франции продолжалась три века и нанесла решительный удар делу
христианской теократии. Во-первых, зрелище этой борьбы между двумя верховными
властями производило глубокое деморализующее действие на христианские народы,
подрывало в их глазах авторитет как церковного, так и имперского правительства и
чрез это подготовляло почву для протестантского движения. Во-вторых, эта борьба
вконец истощила и без того недостаточные силы германской империи, так что в
исходе средних веков, при императорах Фридрихе ІІІ и Максимилиане, императорская
власть дошла до полного ничтожества. Наконец - что всего важнее - эта
злополучная борьба вынуждала папство надевать на себя "гнилую тяжесть лат
земных", что и было прямой или косвенной причиной многих церковных
злоупотреблений, многих ошибок духовной власти. А эти злоупотребления и ошибки
послужили предлогом и оправданием для антицерковного движения. Между тем,
доведенная до ничтожества имперская власть не могла уже, несмотря на свой
поздний союз с папством, - остановить это революционное движение и ограничить
эгоизм второстепенных державцев, которые покровительствовали перевороту, находя
в нем двойную для себя выгоду, так как протестантство, во-первых, отдавало в их
полное распоряжение все церковные и монастырские имущества, а во-вторых,
предоставляло им верховные права в области самой религии согласно принципу cujus
regio, ejus religio, ввиду чего, как известно, многие германские князья
насильновводили у себя протестантство. Что касается до сущности протестантства,
то она состоит в злоупотреблении третьим принципом христианской теократии -
принципом пророчества или свободы личного духа в деле религии. Злоупотребление
здесь состояло, во-первых, в том, что принцип пророчества, т. е. свободы личного
вдохновения, признается не на третьем месте, т. е. не под условием верности двум
другим началам теократии, имеющим преимущество положительного Божественного
установления, а признается первым и в, сущности, единственным началом царства
Божия. Ибо та чрезмерная власть в религиозных делах, которую Лютер предоставил
приверженным к нему государям, имеет характер практической и временной уступки;
там же, где протестантство свободно и последовательно развивало свои начала - в
Швейцарии, у английских и шотландских пуритан, в американских сектах, оно
является глубоко враждебным монархической идее. Что касается апостольского
священноначалия, то его полное отрицание и в теории и на практике составляет,
бесспорно, отличительный характер протестантства, по которому всякий верующий
тем самым уже есть священник. Священство здесь смешивается с пророчеством, и это
последнее признается не как особое служение или обязанность некоторыхлюдей,
призываемых к тому Богом, а как естественное право всех. По истинному
христианскому, так же как и по еврейскому понятию, пророческое призвание требует
высокой степени праведности и особых нравственных подвигов (Илия, Иоанн
Креститель); но протестантство отрицает значение человеческой праведности и
подвигов и сводит всю религию к одному состоянию веры и таким образом
предоставляет всякому верующему безусловное право выступать самочинным и
безапелляционным вершителем религиозных дел.
Поистине, все истинно верующие будут пророками Божиими в конце времен, при
явлении церкви торжествующей, когда все будут также царями и священниками. Но до
этого еще далеко, и превращать конец в начало - прием, не обещающий успеха.
Истинный пророк в еврействе и христианстве не восстает против архиерейской и
царской власти, а пристаетк ним и помогает им своими обличениями и увещаниями.
Истинный пророк сознает свое призвание не как естественное право, общее ему со
всеми, а также и не как свою личную привилегию, а как особый дар Божий,
требующий с его стороны нравственного возделывания. Отвергнув эти два
необходимых условия истинного пророчества - подчинение законным властям и
стремление быть достойными высшего призвания, - протестантство существенно
исказило третье теократическое начало: отделив пророчество от священства, оно не
подарило миру и истинных пророков.
Великий успех протестантства зависел немало от предшествовавшего раздора между
двумя верховными властями в христианском мире. Без этого раздора при должном
равновесии и правильном взаимодействии церковной и имперской власти не могло бы
найтись ни столь благовидных предлогов для начала антицерковного движения, ни
столь благоприятных условий для его распространения. Сила протестантства
поднялась на развалинах теократического здания Запада. Непрочность этого здания
зависела от неправильного отношения двух главных теократических властей, а это
неправильное отношение, в свою очередь, прямо было обусловлено разделением и
антагонизмом между царским Востоком и первосвященническим Западом. Среди
своевольных и самоуверенных народов Запада общеимперская власть - главное орудие
теократического дела - не могла иметь никакой силы. Для папства эта шаткая
империя оказалась тою тростью, про которую говорит древний пророк; желая
опереться на эту трость, духовный владыка Запада и ее сломал и себе проколол
руку. Другое дело было бы, если б он мог опереться на непоколебимый цесаризм
Востока, который, переходя из одной страны в другую, никогда не терял своего
...Закладка в соц.сетях
