Жанр: Электронное издание
kara-murza
...е белочехов. 13 ноября 1919 г. они издали меморандум: "Под
защитой чехословацких штыков местные русские военные органы позволяют себе
действия, перед которыми ужаснется весь цивилизованный мир. Выжигание деревень,
избиение мирных русских граждан... и т. д." Напомним, что Колчак расстрелял депутатов
Учредительного собрания, съехавшихся в Омск. Вот вам и "матрос Железняк"!
Согласитесь, разгон и расстрел - не одно и то же.
Ненависть низов (в основном крестьянства) и верхушки "белых" была взаимной и
принимала почти расовый характер. Об этом пишет в своих воспоминаниях "Очерки
русской смуты" Деникин. Той же ненавистью к русскому простонародью дышат и
"Окаянные дни" Бунина. "Красные" же (Чапаев или Щорс) были с ними "одной расы". Так
что не патриотизм двигал "белыми", а социальный расизм. И в буржуазии Запада видели
они спасение от своего простонародья. Перечитайте Бунина, наконец! "Вчера были у Б.
Собралось порядочно народу - и все в один голос: немцы, слава Богу, продвигаются, взяли
Смоленск и Бологое... После вчерашних вечерних известей, что Петербург уже взят
немцами, газеты очень разочаровали..." Чем шире становился известен проект "белых",
тем уже становилась их социальная база среди русских в целом. Даже на пике успеха
"белых" М.М.Пришвин, сам в то время убежденный антикомунист, писал: "Сейчас все
кричат против коммунистов, но по существу - против "монахов", а сам "монастырькоммуна"
в святости своей признается и почти всеми буржуями".
Проект "белых", даже если бы им в первые месяцы удалось задушить Советскую власть,
означал бы длительную тлеющую, со вспышками, Гражданскую войну. Он был отвергнут
крестьянами, составляющими 85% населения России. А крестьяне в то время и обладали
возможностями для сопротивления, длительного и упорного. Рано или поздно они
"сожрали" бы "белых", как за два месяца сожрали Колчака в Сибири без всякой Красной
армии. Но до этого Россия была бы обескровлена несравненно больше, чем при
организованном устранении "белых" Красной армией.
ХВАТИТ ДУРИТЬ ГОЛОВУ пресловутым "белым патриотизмом"! Это слишком дешевый
и пошлый миф. Отвечая на обвинения "белых" однокашников, бывший начальник штаба
Верховного главнокомандующего России, служивший в Красной армии, генерал БончБруевич
писал: "Суд истории обрушится не на нас, оставшихся в России и честно
исполнявших свой долг, а на тех, кто препятствовал этому, забыв интересы своей Родины
и пресмыкаясь перед иностранцами, явными врагами России в ее прошлом и будущем". А
еще он писал: "Скорее инстинктом, чем разумом, я тянулся к большевикам, видя в них
единственную силу, способную спасти Россию от развала и полного уничтожения".
Сергей Кара-Мурза
Россия: что значит "не быть Западом"?
"Наш современник", 1999
Почти двадцать лет назад Андропов сделал потрясающее для политика признание: "Мы
не знаем общества, в котором живем". Наша гуманитарная интеллигенция, по своей
душевной лености, даже не поняла, что это был крик отчаяния, обращенный именно к
ней. Что же это за общество - Россия? Почему вдруг стали отказывать вроде бы надежные
социальные и философские учения и теории? Как же можно реформировать, а тем более
перестраивать его - ведь огромен риск повредить несущую опору. Вопрос остался гласом
вопиющего в пустыне - ни беспокойства, ни интереса он не вызвал. К ответу мы
подбираемся у условиях, уже близких к катастрофе, под градом ударов и плевков. И чем
ближе подходим к сути, тем сильнее визг: "Не сметь! Не трогать!".
Конечно, новое осмысление своего общества мучительно. Вроде бы приспособились к
простым, устоявшимся понятиям. Кажется, с ними легче пережить безвременье. В этой
приверженности есть большой смысл. Так ребенок, идя по страшному темному лесу, для
храбрости поет знакомую песенку. Для него лес - хаос, все в нем неясно и тревожно. Это -
коряга или леший? Куст шевелится или волк? Песенка - тот хрупкий, известный порядок,
которым, как барьером, ребенок отгораживается от хаоса. Это - его защита в пути. Надо
ли говорить ему в этот момент, что песенка его глупа или что он перевирает мотив?
Но не все мы - дети. И в лес мы забрели очень глубоко. Песенкой мы не спасемся. Нужно
наладить свет и кое-где прорубаться через завалы и делать гать в трясине. Завалы и
заросли не так страшны, подобраться можно. Бывает, решишься расчистить заросли
бурьяна за старым домом. Кажется, невозможно, косу сломаешь - что там в них таится. Но
идешь мало-помалу, коса срезает узенький рядок, и просвечивают и камни, и железяки.
Обходишь с другой стороны - еще виднее. И вот - чистое место, ветер и солнце довершили
дело.
Давайте выкосим еще часть заросли, подберемся к утверждению, которое стало почти
заклинанием, и часто пошлым - что Россия - не Запад. Само по себе оно ведь
бессодержательно, банально. Нам же важна суть, причем та ее часть, что прямо связана с
нашим нынешним бедственным положением. Что помешало нам легко и благостно, по
приказу Горбачева, "вернуться в цивилизацию"? И почему, если несовместимость (а не
только отличие) имеется, мы ее не разглядели? Восприняв, в XVIII веке, европейскую
систему образования и вообще "прорубив окно в Европу", Россия не могла не впустить в
себя некоторые духовные вирусы Запада. Один из них - евроцентризм. Это - идеология
(вернее сказать, метаидеология, идеологический фон, на котором могут строиться
частные, даже конфликтующие идеологии). Как идеология, евроцентризм сложился в век
Просвещения и колониальных захватов, в эпоху становления современной западной
цивилизации. Он предполагает такое видение истории, при котором путь, пройденный
Западом, признается единственно правильным ("столбовая дорога цивилизации"), а все
остальные варианты развития есть отклонения, ведущие к отставанию и
"слаборазвитости".
Проникнутый евроцентризмом человек лишен способности правильно взвешивать
исторические события. Он уверен, например, что техника, искусственный мир, в котором
он живет, создана, в основном, в Новое время, цивилизацией Запада. Он видит лишь
электричество, телевидение, самолет. А хлеб - это часть природы. Не понимает уже, что
для судеб человечества приручение лошади или выведение культурной пшеницы и
картофеля были несравненно важнее изобретения электричества и атомной бомбы.
Виднейший антрополог ХХ века Клод Леви-Стpосс пишет: "Вся научная и пpомышленная
pеволюция Запада умещается в пеpиод, pавный половине тысячной доли жизни, пpожитой
человечеством. Это надо помнить, пpежде чем утвеpждать, что эта pеволюция полностью
пеpевеpнула нашу жизнь".
Вирус евроцентризма, внедренный в сознание культурного слоя России, можем уподобить
латентному вирусу - он всегда в организме, но в особых условиях активизируется и
вызывает страшные эпидемии. К какому расщеплению сознания приводит его действие,
видно уже на трагической судьбе Чаадаева, "первого русского философа", патриота
России, в то же время отрицавшего весь ее исторический путь и тем самым разрушавшего
ее "национальную субстанцию". При всякой атаке на устои российской цивилизации
радикальные идеологи пишут на своем знамени имя Чаадаева и на все лады повторяют его
сентенции вроде: "ни одна полезная мысль не родилась на бесплодной почве нашей
родины" или "мы составляем пробел в нравственном отношении".
Отношение к родной стране определяется не знанием и не логикой - оно сродни
религиозному чувству. Чаадаев знал примерно то же, что и Пушкин. Но Пушкин писал
"Руслана и Людмилу" или "Полтаву", а Чаадаев такие строки: "Никаких чарующих
воспоминаний, никаких прекрасных картин в памяти, никаких действенных наставлений
в национальной традиции. Окиньте взором все прожитые нами века, все занятые
пространства - и вы не найдете ни одного приковывающего к себе воспоминания, ни
одного почтенного памятника... Мы живем лишь в самом ограниченном настоящем, без
прошедшего и без будущего, среди плоского застоя... Явившись на свет, как
незаконорожденные дети, лишенные наследства, без связи с людьми, предшественниками
нашими на земле, не храним в сердцах ничего из наставлений, вынесенных до нашего
существования... Про нас можно сказать, что мы составляем как бы исключение среди
народов. Мы принадлежим к тем из них, которые как бы не входят составной частью в
человечество...". И так далее, вплоть до возмущения самим климатом в "стране, о которой
можно не на шутку спросить себя, была ли она предназначена для жизни разумных
существ"(1).
Оговорюсь, что речь я здесь веду не о Чаадаеве, а о его использовании в идеологии. Сам
же Чаадаев - явление сложное, "неоднозначное", с трудно постигаемой логикой, сложный
философ и большой патриот. Одной ветвью своей расщепленной мысли он дал
богатейшую аргументацию для западников, а потом и евроцентристов. Об этой ветви мы
и говорим.
Вслед за Чаадаевым наши евроцентристы видят первородный грех России в принятии
"неправильной" ветви христианства. Эта формула задана Чаадаевым более 150 лет назад:
"Повинуясь нашей злой судьбе, мы обратились к жалкой, глубоко презираемой этими
[западными] народами Византии за тем нравственным уставом, который должен был лечь
в основу нашего воспитания"(2).
Но чем больше людей проходило через школу, тем сильнее вирус евроцентризма теснил
тот нравственный устав, что питался православием. Вся история человечества увидена
нам через очки Запада. Мы учили перипетии политической борьбы в Древнем Риме и
схваток между Дантоном и Робеспьером, но практически ничего не знаем о великих
цивилизациях ацтеков и майя, Китая и Индии, не говоря уж об Африке. Уже этим нам
была навязана установка евроцентризма: "Восток - это застывшая маска". Восток (то есть
все, что не "Запад") не имеет истории. Если вспомнить школьный курс, то приходится
поразиться, как мы не замечали очевидной вещи: даже древние войны этот курс истории
освещал, как бы воюя на стороне Запада. Вот греко-персидские войны - мы конечно на
стороне греков, благородных героев. Даже подлое и хамское разграбление крестоносцами
православных святынь Константинополя сумел как-то скрыть и приукрасить курс
истории, преподаваемый в России.
Одна из самых основательных причин тому - не козни масонов, а огромное и мощное,
давно поставленное на Западе "производство духовного ширпотреба" для культурного
слоя - едва ли не более важная притягательная сила, чем производство хороших
автомобилей и косметики. Устами своей героини Пушкин говорит в "Рославле": "Мы и
рады бы читать по-русски,, но словесность наша кажется не старее Ломоносова и
чрезвычайно еще ограничена. Она, конечно, представляет нам несколько отличных
поэтов, но нельзя же ото всх читателей требовать исключительной охоты к стихам. В
прозе имеем мы только "Историю Карамзина"; первые два или три романа появились два
или три года назад: между тем как во Франции, Англии и Германии книги, одна другой
замечательнее, следуют одна за другой... Журналы наши занимательны только для наших
литераторов. Мы принуждены все, известия и понятия, черпать из книг иностранных;
таким образом и мыслим мы на языке иностранном (по крайней мере все те, которые
мыслят и следуют за мыслями человеческого рода). В этом признавались мне самые
известные наши литераторы. Вечные жалобы наших писателей на пренебрежение, в коем
оставляем мы русские книги, похожи на жалобы русских торговок, негодующих на то, что
мы шляпки наши покупаем у Сихлера и не довольствуемся произведениями костромских
модисток".
Главный результат этого для нас состоял в том, что и для осмысления нашей собственной
истории и нашего общественного бытия мы применяли идеологический аппарат
евроцентризма, со всеми его понятиями, ценностями и мифами. Этим отмечен весь XIX
век, примерно так же, ни больше и ни меньше, это проявилось на том этапе, когда в
нашем обществоведении господствовал вульгарный истмат с его представлениями о
"правильном" процессе смены общественно-экономических формаций.
В результате мы пришли к такому положению, когда высшие руководители страны
вынуждены были признать: "Мы не знаем общества, в котором живем". Это -
исключительно тяжелое признание, знак назревающей беды.
Беда и разразилась, почти никем не распознанная, - когда во время перестройки
евроцентризм стал официальной идеологической догмой. "Возвращение на столбовую
дорогу цивилизации" и "Возвращение в наш общий европейский дом" - блуждающие
огоньки идеологии перестройки, которые поставили Россию на грань гибели. И ученые, и
художники, которые пошли за этими блуждающими огнями, стали, помимо своей воли, не
просто идеологами, а и радикальными фальсификаторами (о тех, кто делал это по доброй
воле, мы не говорим). Сталкиваясь с тем, что происходило на их глазах, они все больше и
больше заходили в тупик. Все очевиднее было, что на все действия реформаторов"западников"
- как власть имущих, так и действующих "всего лишь" Словом - Россия
отвечала "неправильно". Эти аномалии, которые сделали бы беспомощными любых
правителей, даже бескорыстных, усугубили кризис. Реформа, которая давно назревала и
которой все ждали, явно буксует - при полном отсутствии чьего бы то ни было
сопротивления, которое можно было бы выявить и подавить. И дело не только в том, что к
власти пришла самая алчная и разрушительная политическая группировка, которая
оттеснила "хороших реформаторов". Боюсь, что "незнание общества" было общим для
всего нашего культурного слоя - было явлением социальным(3).
Подойдем к делу, отметив для примера лишь некоторые из аномалий в "поведении
России", наблюдаемой через фильтр евроцентризма.
Стратегия перестройки, опробованная в экспериментальном порядке в Польше и
Чехословакии, предполагала, что КПСС должна растаять, как дым. Расчет был вполне
разумен: большая часть из 18 млн. членов партии вступила туда не из пылкого
энтузиазма, а потому, что это было выгодно. Значит, как только пребывание в партии
станет невыгодным, люди тихо разойдутся, как это и произошло в "европейских"
соцстранах. Но у нас, несмотря на мощную кампанию очернения, произошло нечто
непредвиденное. Люди уперлись и не только не желали понимать намеков, но и
обнаружили нарастающее упрямство. КПСС не распадалась, а все более мрачнела(4).
Пришлось "демократам" ее запретить, что было исключительно неприятным сбоем во
всем их плане либеральной реформы. Ибо запрещенная партия выныривает, как Иванушка
из кипятка, обновленной, очищенной от старых грехов. Теперь приходится тратить массу
сил и денег, чтобы навесить на КПРФ старые грехи коммунистов - и это не вполне
получается.
Крах потерпела и сама великая, богоборческая идея создать в России "рыночную
экономику" (само это понятие - метафора, а вовсе не вульгарный "рынок товаров"). Для
этого надо было превратить в товар три вещи: деньги, землю и рабочую силу. Создать
рынок денег, земли и труда. Внешне вроде бы удалось начать "продавать деньги", но и то
как-то коряво - сначала их пришлось у людей отнять через цены и ложные банки. А рынок
не совместим с грабежом. С "рынком труда" вообще получилось черт знает что, наши
западные учителя просто остолбенели от удивления (да и, похоже, напугались больше,
чем самого страшного большевика с ножом в зубах). Люди, вопреки всем законам рынка,
работают, иногда по полгода не получая зарплаты. Они отдают свой труд не как товар, а
как некую общественную ценность. Зарплату они требуют не по формуле эквивалентного
обмена "товар-деньги", а как средство существования. Аргументом редких демонстраций
протеста не стало нормальное обвинение обманутого на рынке торговца: "Вы украли мой
товар!". Рабочие и учителя требуют: "Заплатите, ибо мне нечем кормить ребенка!".
Аргументация от справедливости, а не от рынка(5).
Итак, через пятнадцать лет реформаторам опять приходится констатировать: "Мы не
знаем общества, в котором живем!".
Фатально ли это незнание и непонимание? Нет, оно не только не фатально, оно уже
совершенно неоправданно. Я бы сказал, что оно уже постыдно, но это, вероятно, было бы
преувеличением. Ибо состояние умов нашей интеллигенции, которая, в общем, как раз и
вырабатывает связное, рациональное знание об обществе, предопределено реальными
историческими условиями. Упреки бессильны, хотя и небесполезны.
Поведение России оказывается совсем не аномальным и даже нисколько не странным, а
вполне правильным, если глядеть на нее не через очки евроцентризма, а применить
хорошо уже разработанное в науке представление о двух разных типах общества:
современном обществе и традиционном обществе. Современное общество возникло в
Западной Европе на обломках традиционного общества Средневековья (Возрождение
было переходным периодом, их "перестройкой"). Те культуры и цивилизации, в которых
такой глубокой ломки не произошло, продолжали развиваться в условиях той или иной
разновидности традиционного общества. Россия - как в облике Империи, так и в образе
СССР - была классическим примером традиционного общества. Это - главный мой тезис.
Названия "традиционный" и "современный" совершенно условны и, думаю, неудачны,
первоначальный смысл их уже не отражается выбранными словами. Кроме того, для уха
образованного человека само слово "современный" звучит как положительная оценка. Но
раз уж эти названия давно вошли в обиход, лучше не изобретать новых. Поскольку эти
названия обозначают такое сложное явление как общество, невозможно дать им короткое,
но исчерпывающее определение. Само определение превращается в описание, почти
рассказ, оно становится понятным через содержательные примеры, может дополняться и
дополняться. От этого, впрочем, определение не становится менее научным. Все
признаки, которые отличают два типа обществ, мы в статье рассмотреть и даже
перечислить не можем. Постараемся нарисовать два образа крупными мазками, не
надеясь получить портрет в академической манере, но выявить главное ядро признаков,
показать фундаментальную несхожесть общества традиционного и современного.
Образы, о которых идет речь, слеплены усилиями множества ученых самых разных
дисциплин и отражены в культуре многих народов. Ведь столкновения современного и
традиционного обществ - и в виде колонизации, и в ходе самых разных программ
модернизации - как столкновения Запада и "не-Запада", вызывали огромные потрясения,
а иногда и гибель целых цивилизаций. Но начнем с науки. Много сделали историки,
которые работали не в ключе истмата, а использовали так называемый
"цивилизационный подход" - не подгоняли исторический процесс под объективные
законы и не разглядывали жизнь через призму классовой борьбы и смены социальноэкономических
формаций, а описывали зарождение, развитие и гибель той или иной
цивилизации как отдельного целостного организма. Крупнейшим современным
историком-энциклопедистом такого типа был А.Тойнби.
Сравнительное описание традиционного и современного общества составило целое
направление в социальной философии и социологии. М.Вебер объяснял смысл этих
понятий через становление современного капитализма ("духа капитализма") - но не как
Маркс, который анализировал ячейку производственных отношений капитализма, а
изучая революцию в духовной сфере и культуре(6). Он показал, какая пропасть пролегла
между людьми с традиционной этикой и теми, кто проникся духом капитализма и
воспринял "протестантскую этику". Нам, с нашим советским мышлением, трудно
воспринять, например, мысль, которую настойчиво подчеркивал Вебер. Дух капитализма
гнездится не только в буржуазии, но не в меньшей степени и в рабочих. Для устойчивости
современного общества это даже важнее, чем буржуазное сознание самих капиталистов.
Думаю, если бы в советских вузах учили не только "Капитал", но и М.Вебера (или даже
его раньше или вместо "Капитала"), то перестройка не могла бы пойти по такому
разрушительному пути.
Уже после войны, особенно в 60-70-е годы, появилось много философских работ,
посвященных самым разным сторонам жизни общества - таких, где для лучшего
понимания сути Запада проводилось сравнение с обществом традиционным. Это работы о
языке и цензуре, о власти, о тюрьмах и больницах, о школе, о скуке и многом другом.
Создавалось два портрета в стиле импрессионизма, и они становились все отчетливее.
Очень плодотворным для нашей темы было то направление в анализе культуры, которое
начал М.М.Бахтин (на западную мысль его работы оказали, наверное, большее влияние,
чем в России). Один его анализ "культуры смеха" в период Возрождения, когда в Европе
сосуществовали традиционное и очаги современного общества, дает блестящее
представление целого среза нашей проблемы. Продолжая это направление, сегодня
культурология дает нам довольно страшный образ "общества спектакля", создаваемого
освобожденным от этики телевидением. Маленький человек в этом обществе превращен в
зрителя, для которого создается "виртуальная реальность", так что он уже не способен
отличить ее от "реальной реальности" и утрачивает свободу воли.
Огромный материал накопили этнографы и антропологи, изучавшие оставшиеся на Земле
"примитивные общества" - племена и народы, образ жизни которых не замаскирован теми
волнами модернизации, что претерпели культуры, вовлеченные в бурные мировые
процессы. Поскольку подавляющее большинство таких исследовательских работ сделано
учеными Запада (или получившими образование на Западе), любое наблюдение
представляло собой контакт современного и традиционного общества и всегда включало в
себя их сравнение. Любой отчет, статья или книга о таких исследованиях представляли
нам два образа, с выявлением их различий, часто очень тонких.
К сожалению, нам мало знакомы "обратные" наблюдения, сделанные индейцами,
папуасами или аборигенами Австралии над обществом Запада. Такие наблюдения есть, но
они редко приобретают характер научных описаний и почти не попадают в доступную
нам литературу (даже труды японских и китайских ученых)(7). В послевоенные годы
сравнительный антропологический анализ, то есть описание человека традиционного и
современного общества, стал осознанной исследовательской программой. Она вобрала в
себя огромный материал наблюдений и множества частичных открытий. В этой
программе приняли участие виднейшие антропологи (К.Леви-Стросс, К.Лоренц,
М.Сахлинс) и психологи (например, Э.Фромм). В их трудах последовательно и
кропотливо снимались шоры и фильтры евроцентризма и трудно, по крупицам строилось
знание без предвзятости, без идеологической заданности (насколько это возможно).
Полемизируя в начале 70-х годов с Ж-П.Сартром о причинах будущего краха СССР,
К.Леви-Стросс дал классификацию подходов к видению традиционного общества "из
современного", западного. Наиболее растространенным он считал "империалистический"
подход (не вкладывая в это слово ругательного смысла) - втискивание реальности
незападного общества в привычные западные понятия и термины. При этом реальность
деформируется грубо, до неузнаваемости. Классическим примером такого подхода были,
на мой взгляд, все рассуждения Т.Е.Гайдара о советской экономике.
Второй подход, свойственный обычно марксистам - "диалектический", когда общество
видится через борьбу противоположностей, через какое-то главное противоречие. Это -
тоже сведение к аналогу современного общества, осью и условием равновесия которого
стала классовая борьба. Сам Леви-Стросс пытался развивать третий, "антропологический"
подход - создание обширного свода понятий, позволяющих "перевести" сложную,
малопонятную для Запада действительность традиционного общества на язык, доступный
мышлению западного человека.
Огромный материал дали, казалось бы, чисто прагматические, приземленные
исследования японского стиля управления промышленными фирмами. Эти работы велись
в 60-70-е годы совместно американскими и японскими учеными и были вызваны
"японским чудом". Сначала в США было много иллюзий: казалось, стоит только
разгадать секрет, обучиться трем-четырем приемам, и можно внедрить японский стиль на
американских предприятиях с тем же успехом. Все оказалось сложнее, речь шла о
глубоких различиях культур. "Приемы" управления, естественные и эффективные в
Японии, на американских служащих оказывали совершенно противоположное действие.
Поскольку эта проблема изучалась "с обеих сторон", нередко смешанными японскоамериканскими
группами специалистов, причем "западная сторона" стремилась чему-то
научиться и отбросила гонор, в этих исследованиях как раз и реализовался
антропологический подход, давший ценное знание и о современном, и о традиционном
обществе.
Наконец, История поставила один жестокий эксперимент, который хотя и остался очень
мало изученным, все же не мог не заставить думать. Это фашизм - попытка
искусственного превращения современного, гражданского общества в архаическое,
традиционное. Попытка преодолеть индивидуализм и соединить людей обручами
жесткой идеологии в "сноп", подчиненный единой воле. Эта противоестественная
архаизация современного общества Германии потрясла весь мир, эмоции затруднили
изучение самого явления. Но сегодня, когда страсти немного остыли, изучение фашизма
расширяет наши знания об обоих типах общества и тех процессах, что происходят при их
насильственной трансформации.
Таковы основные источники достоверного, хорошо систематизированного, обработанного
согласно строгим научным нормам знания о традиционном обществе. Можно назвать это
знание материалистическим, ибо оно не включает в себя никаких неуловимых,
мистических понятий, не нуждается в обращении к мифам и тайнам загадочной души -
русской, китайской и т.д. Все утверждения можно проверить наблюдением и логикой, что
и является признаком научного знания.
Разумеется, помимо науки над осмыслением нашей проблемы трудилось искусство. Оно
создало другой, еще более обширный запас знания, "записанного" в художественных
образах. Некоторые великие художники приближались к осознанному сопоставлению
двух типов общества (особенно когда отражали эпизоды столкновения цивилизаций, как,
например, Лев Толстой в "Войне и мире"). Освоение художественного знания - задача,
пожалуй, более сложная, поскольку проникновение в чужую культур
...Закладка в соц.сетях
