Жанр: Электронное издание
frank2
...то она, говоря словами Платона, ытолько возникает и
гибнет, а совсем не есть», - и это знала истинная
мудрость всех времен и народов. Но ею совсем не
исчерпывается истинное бытие и к нему-то мы должны
теперь обратить наш духовный взор.
Не один только факт осмысленного знания наводит нас на
него. Ведь мы не только бесстрастно-объективно знаем
факт бессмысленности жизни - мы томимся этим знанием,
неудовлетворены им и ищем смысла жизни. Пусть эти поиски
остаются тщетными; но в лице их самих мы имеем тоже
многозначительный факт, принадлежащий также к реальности
нашего внутреннего существа. Оглянемся на самих себя и
спросим: откуда это наше томление, откуда наша
неудовлетворенность и влечение к чему-то принципиально
иному, к чему-то, что, как мы видели, так резко и
решительно противоречит всем эмпирическим данностям
жизни? Если мы раньше указали на то, что существо,
всецело погруженное в мировую бессмысленность и
охваченное ею, не могло бы ее знать, то мы вправе теперь
прибавить: оно не могло бы и страдать от нее,
возмущаться и искать смысла жизни. Если бы люди
действительно бьц только слепыми животными, существами,
которые одержимы только стихийными страстями
самосохранения и сохранения рода, они, подобно всем
другим животным, не томились бы бессмысленностью жизни и
не искали бы смысла жизни. Лежащее в основе этого
томления и искания влечение к абсолютному благу, вечной
жизни и полной удовлетворенности, жажда найти Бога,
приобщиться к Нему и в Нем найти покой есть тоже великий
факт реальности человеческого бытия; и при более
{40} внимательном и чутко рассмотрении человеческой жизни
легко обнаруживается, что вся она, при всей слепоте,
порочности и тьме ее эмпирических сил, есть смутное и
искаженное обнаружение этого основного факта. Когда мы
ищем богатства, наслаждений, почета, когда мы трусливо в
отношении себя самих холодно-жестоко в отношении наших
близких боремся за наше собственное существование, тем
более, когда мы ищем забвения и утешения в любви или
практической деятельности - мы всюду в сущности
стремимся к одному; ыспасти» самих себя, найти подлинную
почву для нашего бытия, подлинно насыщающее питание для
нашего духа; слепо и извращенно, но мы всегда стремимся
к абсолютному благу и истинной жизни. Откуда все это? И
отчего душа наша не может удовлетвориться рамками и
возможностям эмпирической жизни и, хоть тайно и
полусознательно ищет невозможного? Откуда этот разлад
между человеческой душой и всем миром, в состав которого
ведь входит она сама?
Откуда, как разлад возник?
И отчего же в общем хоре
Душа не то поет, что море
И ропщет мыслящий тростник?
Правда, сторонники натуралистического и позитивистского
мировоззрения возразят нам: как бы трудно ни было
ответить на вопрос: ыоткуда?», он во всяком случае не
может вывести нас за пределы этого мира и навести на
путь, приводящий к открытию смысла жизни. Ведь при
слепоте сил, действующих в мире, нет ничего
удивительного в том, что не все в нем устроено
гармонично и что, в частности, мы, люди, одарены
печальным свойством стремиться к невозможному и
бесплодно томиться. Как слепо бабочка летит на огонь и в
нем гибнет, так же слепо мы проходим без удовлетворения
мимо реальных, эмпирических данных нам жизненных
возможностей и губим себя, часто даже кончаем
самоубийством, в поисках того, чего не бывает на свете,
в бессмысленном и беспредметном томлении. Это томление,
заложенное от рождения в нашей груди, есть,
следовательно, само лишнее, добавочное свидетельство
бессмысленности, слепой стихийности жизни.
И все-таки, как только мы действительно пристально
вглядимся в этот факт нашей внутренней жизни и ощутим
его во всей его безмерной значительности, в нас невольно
возрастает совсем иное умонастроение: не он, а именно
весь мир, ему несоответствующий, кажется нам тогда
странным недоразумением; не мы должны исправиться и ради
трезвого приспособления к эмпирическим возможностям
забыть об этой первооснове нашего существа, а весь мир
должен был бы быть иным, чтобы дать простор и
удовлетворение этому нашему неизбывному стремлению,
этому глубочайшему существу нашего ыЯ». И нам, по
крайней мере, смутно мерещится, что этот, с точки зрения
предметного эмпирического мира, столь ничтожный и мелкий
факт, как неспособность двуногого животного, именуемого
человеком, спокойно устроиться на земле и его муки от
непонятной внутренней неудовлетворенности есть - для
взора, обращенного внутрь и вглубь - свидетельство нашей
принадлежности к совсем иному, более глубокому, полному
{41} и разумному бытию. Пусть мы бессильные пленники этого
мира, и наш бунт - бессмысленная по своему бессилию
затея; но все же мы - только его пленники, а не
граждане, у нас есть смутное воспоминание об иной,
подлинной нашей родине, и мы не завидуем тем, кто мог
совсем о ней забыть, а испытываем к ним лишь презрение
или сострадание, несмотря на все их жизненные успехи и
все наши страдания. И если эта наша истинная духовная
родина, эта исконная почва для нашего духовного питания,
для возможности истинной жизни есть именно то, что люди
называют Богом, то мы понимаем глубокий смысл этих слов:
ыТы создал нас для Себя, и неспокойно сердце наше, пока
оно не найдет Тебя» (бл. Августин).
Есть одно соображение, которое помогает нам оправдать
это смутное сознание и отвергнуть самодовольно-жалкое
объяснение натурализма. Пусть остается неизвестны и под
сомнением, откуда взялась в нас эта тоска по истинной
жизни и абсолютному благу и о чем она сама
свидетельствует. Но всмотримся в само содержание того, к
чему мы стремимся, и поставим о нем вопрос: откуда оно и
что он означает? Тогда мы сразу, при внимательном
отношении делу, постигнем, что здесь кончаются все
возможности натуралистического объяснения. Ведь именно
потому, что как уж признано, в эмпирическом мире нет
ничего, что соответствовало бы предмету наших
стремлений, становится необъяснимым, как он мог овладеть
нашим сознанием, что он вообще означает. Мы ищем
абсолютного блага; н в мире все блага относительны, все
суть лишь средства чему-то иному, в конце концов,
средства к сохранению нашей жизни, которая сама совсем
не есть бесспорное и абсолютное благо; откуда же в нас
это понятие абсолютног блага? Мы ищем вечной жизни, ибо
все временное бессмысленно; но в мире все, в том числе
мы сами, временно; oi куда же в нас само понятие
вечного? Мы ищем покоя и самоутвержденности жизненной
полноты - но в мире и в нашей жизни мы ведаем только
волнение, переход от одного к другому, частичное
удовлетворение, сопутствуемое нуждой или же скукой
пресыщения. Откуда же родилось в нас это понятие
блаженного покоя удовлетворенности? Скажут: мало ли
откуда берутся в больном человеческом мозгу безумные
мечты! Но те, кто так легко отвечают на этот вопрос, не
отдают себе отчета в его трудности. Мы спрашиваем здесь
не о происхождении факта наших мечтаний, а о содержании
его предмета. Все другие, даже самые безумные и
неосуществимые человеческие мечты имеют своим предметом
эмпирическое содержание жизни, известное из опыта:
мечтаем ли мы - без всяких к тому оснований - о
неожиданном получении миллионного наследства, или о
мировой славе, или о любви первой красавицы в мире, мы
всегда в наших мечтах оперируем с тем, что в мире,
вообще говоря, бывает, хотя бы и редко, и знакомо нам,
хотя бы по наслышке, из познания этого мира или, на
худой конец, наша мечта просто количественно
преувеличивает реальности, данные в опыте. Здесь же мы
стремимся к чему-то, чего мы никогда, даже в
количественно малом масштабе, не встречали и не видали в
мире, чего мы никогда и не могли видеть и знать, потому
{42} что оно по самому своему понятию, по самому
качественному своему содержанию невозможно в мире.
Предмет нашей мечты, следовательно, имеет сверхмирное,
сверхъэмпирическое содержание; он есть что-то иное, чем
весь мир и вместе с тем он нам дан. Это есть факт, над
которым нельзя не призадуматься; и он открывает нам
широкие, еще не изведанные горизонты. Не дано ли нам, на
самом деле, именно то, чего мы ищем, не являемся ли мы
уже обладателями искомого?
Я предвижу, что читатель в негодовании или смущении
снова возразит: но ведь это - жалкий софизм! Предмет
наших мечтаний дан, но ведь именно только, как предмет
наших мечтаний; он нам дан, как воображаемое нами благо,
а вовсе не в реальности; он дан так, как ыдан» мысли
предмет, которого ищешь, как ыдано» потерянное, где-то
зарытое сокровище, а не так, как дано благо, которым
обладаешь и можешь наслаждаться. Должны ли мы
удовлетвориться ывоображаемым» Богом, воображаемой
ыистинной жизнью»?
Это возражение психологически вполне естественно: оно
имеет и более глубокий объективный смысл, к уяснению
которого мы вернемся ниже. Но в целом, в том
непосредственном значении, в котором оно высказывается,
oно основано на невнимательном отношении к духовной
проблеме и на ложной плененности односторонним, чисто
чуственно-эмпирическим понятием реальности.
В Евангелии сказано: ыищите, и обрящете; толцыте, и
отверзется вам». Подлинное усвоение глубокой,
божественной правды этих слов основано совсем не на
какой-либо ыслепой», безотчетной вере в авторитет; он
дается той верой, которая есть просто устремленность
взора на духовное бытие и усмотрение его природы. Кто
обратил свой взор на духовное бытие, тот знает, что
смысл и правда этих слов, том, что в духовном бытии
всякое искание уже есть частичное обладание, всякий
толчок в закрытую дверь есть тем самым ее раскрывание.
В эмпирическом мире ывоображаемое» и только ыискомое»
существенно отличается от ыреального» и ыналичного», ибо
здесь под ыреальностью» мы разумеем присутствие предмета
для нашего чувственного взора, его наличие в чувственной
близи от нас, его доступность наше действенной воле. В
этом смысле есть - как указывал Кант в критике т. наз.
ыонтологического» доказательства бытия Бога -
колоссальное, совершенно непреодолимое практическое
различие между ыста талерами в кармане» и ыста талерами
воображаемыми» при полном тождестве мыслимго предмета;
первые нас насыщают, практически нам полезны, вторые -
только манят обманчивую мечту и ына сaмом деле» - т.е.
для нашего кармана, для насыщения голодного желудка -
отсутствуют, не существуют. Здесь ысуществовать» значит
быть где-то, когда-то, у кого-то, быть видимым,
осязаемым, находиться в чувственной наличности в
кругозоре познающего. И предмет может мыслиться быть
объектом мечты и воображения, не существуя здесь,
теперь, не будучи налицо. Но в духовном мире и в
отношении предметов духовного порядка возможно ли,
удовлетворительно ли такое понятие существования и ему
соотносительное простой ывоображаемости»?
{43} Очевидно, здесь ысуществовать» не может значить
находиться вот здесь, передо мною, в чувственной близи
от меня, быть видимым, слышимым, осязаемым, ибо предметы
духовного порядка, будь то блаженство, или вечность, или
разум, так вообще ысуществовать» не могут.
ыСуществовать» здесь значит просто, быть самоочевидным,
воочию стоять перед духовным взором, перед умозрением.
Но тогда, значит, раз мы ищем их и в этом искании
ымыслим» или ывоображаем», т.е. имеем мысленно перед
собой, и раз мы уже убедились, что они - не плод нашей
субъективной фантазии, сочетающей или преувеличивающей
материал чувственного мира, а некие первичные
содержания, - они тем самым и существуют для нас, хотя
бы и в самой смутной форме. Спрашивать: существуют ли
они ына самом деле» здесь так же бессмысленно, как
бессмысленно ставить вопрос: существует ли на самом деле
число или математическое понятие, которое я мыслю. Можно
разумно спрашивать: возможно ли мне овладеть этим
предметом, приобщиться к нему, слиться с ним? Но нельзя
спрашивать: существует ли оно само? Кто раз остро и
напряженно вдумался в то, что такое есть истинное добро,
блаженство или вечность, которых он ищет, тот тем самым
знает, что нечто такое и есть. Пусть оно противоречит
всем возможностям эмпирического мира и мы никогда не
встречали его в нашем чувственном опыте, пусть оно, с
точки зрения обычного людского опыта и всех наших
ходячих понятий и преобладающих интересов,
пародоксально, невероятно, но если только наше сердце
влечет нас к нему и потому наш взор на него направлен,
мы его видим, и потому оно есть. Я могу думать, что оно
не осуществимо в эмпирическом мире, что оно бессильно
перед слепыми силами жизни, которые загнали его в
какие-то далекие глубины за пределами мира, в которых
оно доступно только моей ищущей душе, но там, бессильное
и далекое от всего мира, оно все-таки есть, и ничто не
мешает мне его любить и к нему влечься. Впрочем, я
невольно подмечаю, хоть изредка, его присутствие или
хотя бы слабое его проявление или отблеск и в жизни:
искренний привет, душевная ласка другого человека, его
добрый взор, на меня устремленный, говорит мне, что
добро как-то отдаленно живет и сквозит и в нем; всякий
акт самоотвержения свидетельствует мне, что в жизни
действуют не одни животные страсти и холодный расчет
корысти; и изредка, в совершенно исключительные минуты
моей жизни, я способен не только мечтать о вечности и о
полноте удовлетворенности, но на краткое мгновение
испытывать их, ощущать их осуществленными. То, чего я
ищу, не только есть, но лучи его доходят до мира и
воздействуют на мир.
И если я обращаюсь теперь к своему собственному исканию
смысла жизни, то я ясно вижу, что оно - несмотря на его
кажущуюся неосуществимость Ч само есть проявление во мне
реальности того, что я ищу. Искание Бога есть уже
действие Бога в человеческой душе. Не только Бог есть
вообще - иначе мы не могли бы Его помыслить и искать,
так непохоже то, чего мы здесь ищем на все знакомое нам
из чувственного опыта, - но Он есть именно с нами или в
нас, Он в нас действует, и именно Его действие
{44} обнаруживает в этом странном, столь нецелесообразном и
непонятном с мирской точки зрения нашем беспокойствии,
нашей неудовлетворенности, нашем искании того, что в
мире не 6ывает. ыТы создал нас для Себя, и неспокойно
сердце наше, пока не найдет Тебя».
Добро, вечность, полнота блаженной удовлетворенности,
как и свет истины - все то, что нам нужно, для того,
чтобы наша жизнь обрела ысмысл», есть не пустая мечта,
не человеческая выдумка - все это есть на самом деле-
свидетельство тому мы сами, наша мысль об этом, наши
собственные искания его. Мы похожи на тех близоруких и
рассеянных людей, которые ищут потерянные очки и не
могут их найти, потому что очки сидят на их носу и
ищущие в своих поисках глядят через них. ыНе иди во вне,
- говорил тот же бл. Августин, - иди во внутрь самого
себя; и когда ты внутри обретешь себя ограниченным,
перешагни через самого себя!». Стоит только отучиться от
привычки считать единственной реальностью то, что
окружает нас извне, что мы видим и осязаем, - и что нас
толкает, мучает и кружит в неясном вихре, - и обратить
внимание на великую реальность нашего собственного
бытия, нашего внутреннего мира, чтобы удостовериться,
что в мире все же не все бессмысленно и слепо, что в
нем, в лице нашего собственного томления и искания и в
лице того света, который мы ищем и, значит, смутно
видим, действуют силы и начала иного порядка именно те,
которых мы ищем. Конечно, есть много как будто покинутых
Богом людей, которые во всю свою жизнь так и не могут об
этом догадаться, как не может младенец обратить
умственный взор на самого себя и, плача и радуясь,
знать, что с ним происходит, видеть свою собственную
реальность. Но человеческая слепота и недогадливость,
замкнутость человеческого взора шорами, которые
позволяют ему глядеть только вперед и не дают
оглянуться, не есть же опровержение реальности того,
чего не видит этот взор. Эта реальность с нами и в нас,
каждый вздох нашей тоски, каждый порыв нашего
глубочайшего существа есть ее действие и, значит,
свидетельство о ней, и надо только научиться, как
говорил Платон, ыповернуть глаза души», чтобы увидеть
то, чем мы ыживем, движемся и есмы».
И теперь мы можем объединить два, найденных нами,
условия смысла жизни. Мы видели через анализ самого
нашего понимания ыбессмысленности» жизни, что в нем
самом обнаруживается действие сущей Истины, как света
знания. И мы видели дальше, что в самом нашем искании, в
самой неудовлетворенности бессмысленностью жизни
обнаруживается присутствие и действие начал,
противоположных этой бессмысленности. Оба эти момента не
столь разнородны и несвязны между собой, как это
казалось с самого начала. Ибо в самом знании
бессмысленности жизни, в самом холодном теоретическом ее
констатировании, конечно, содержится бессознательно
момент искания смысла, момент неудовлетворенности -
иначе мы не могли бы составить и теоретического
суждения, предполагающего оценку жизни с точки зрения
искомого ее идеала. И, с другой стороны, мы не могли бы
ничего искать, ничем сознательно томиться, если бы мы
{45} вообще не были сознательными существами, если бы мы не
могли знать и нашей нужды, и того, что нам нужно для ее
утоления. Как бы часто холодное суждение мысли ни
расходилось на поверхности нашего сознания с
невысказанным, нам самим непонятны порывом нашего
существа, - в последней глубине они слиты между собой в
неразрывном единстве. Мы хотим знать, чтобы жить; а жить
значит, с другой стороны, жить не слепоте и тьме, а в
свете знания. Мы ищем живого знания знающей, озаренной
знанием жизни. Свет не только освещает, но и согревает;
а сила горения сама собой накаляет нас до яркого света.
Истинная жизнь, которой мы ищем и смутное биение которой
в нас мы ощущаем в самом этом искании, есть единство
жизни и истины, жизнь, не толью озаренная светом, но
слитая с ним, ысветлая жизнь». И последней глубине
нашего существа мы чувствуем, что свет знания и искомое
нами высшее благо жизни суть две стороны одного и того
же начала. Сверхъэмпирическое, абсолютное в нас мы сразу
сознаем и как свет знания, и как вечное благо, как то
неизъяснимое высшее начало, которое русский язык
обозначает непереводимым и неисчерпаемым до конца словом
ыправда».
И именно это абсолютное, этот живой разум или разумная
жизнь, эта сущая, озаряющая и согревающая нас правда
самоочевидно есть. Она есть истинное бытие,
непосредственно нам данное или, вернее, в нас
раскрывающееся; она достовернее всего остального на
свете, ибо о всем, что нам извне дано, можно спрашивать,
есть ли оно или нет; об истинном же бытии нельзя даже
спрашивать, есть ли оно, ибо сам вопрос есть уже
обнаружение его, и утвердительный ответ здесь
предшествует самому вопросу, как условие его
возможности. Где-то в глубине нашего собственного
существа, далеко от всего, что возможно в мире и чем мир
живет и вместе с тем ближе всего остального, в нас самих
или на том пороге, который соединяет последние глубины
нашего ыЯ» с еще большими, последними глубинами бытия
есть Правда, есть истинное, абсолютное бытие; и оно
бьется в нас и требует себе исхода и обнаружения, хочет
залить лучами своего света и тепла всю нашу жизнь и
жизнь всего мира, и именно это его биение, это
непосредственное его обнаружение и есть та неутоленная
тоска по смыслу жизни, которая нас мучит. Мы уже не
одиноки в наших исканиях, и они не кажутся нам столь
безнадежными, как прежде.
VI. ОПРАВДАНИЕ ВЕРЫ
Но, конечно, и этого нам мало. То, что нам нужно до
обретения подлинно существенного смысла жизни, есть как
мы знаем, во-первых, бытие Бога, как абсолютной основы
для силы добра, разума и вечности, как ручательства их
торжества над силами зла, бессмыслия и тленности,
во-вторых, возможность для меня лично, в моей слабой
...Закладка в соц.сетях
