Жанр: Электронное издание
frank2
...ования, с размножением челе
веческого рода все относительно меньше становится н
земле плодородной почвы, угля, железа и всего, что нужно
людям, и борьба за обладание ими становится все
ожесточеннее, уже одно это есть достаточное
свидетельство того как стихийные условия космической
жизни сковывают человеческую жизнь и заражают ее своей
бессмысленно стью. А в нашей груди - и именно в
особенности в душе че ловечества, как коллективного
целого, в сердцах народных масс - живут страсти и
влечения, которые столь ж» слепы и убийственны, как все
остальные космические силы; и если отдельный человек
легко может впасть в само обман, считая себя свободным
от слепоты космически сил, то именно народные массы и
всяческие исторически коллективы являют нам в своей
жизни столь разительны» образцы подчиненности слепым
инстинктам и грубым стихийным страстям, что в отношении
их этот самообман не возможен или гораздо менее
простителен. Представим себе хоть на мгновение с полной
реалистической ясностью то положение человечества,
которое соответствует подлинной действительности,
поскольку мы берем жизнь в ее эмлирическом составе. В
каком-то уголке мирового пространства кружится и летит
комочек мировой грязи, называемый земным шаром; на его
поверхности копошатся кружась и летя вместе с ним,
миллиарды и биллионы живых козявок, порожденных из него
же, в том числе двуногие, именующие себя людьми;
бессмысленно кружась в мировом пространстве,
бессмысленно зарождаясь и умирая через мгновение по
законам космической природы, они в то же время, движимые
теми же слепыми силами, дерутся между собой, к чему-то
неустанно стремятся, о чем-то хлопочут, устраивают между
собой какие-то порядки жизни. И эти-то ничтожные
создания природы мечтают о смысле своей общей жизни,
хотят достигнуть счастья, разума и правды. Какая
чудовищная слепота, какой жалкий самообман!
Чтобы понять это, мы даже совсем не должны идти так
далеко, как того требует господствующее
естественнонаучное понятие о мире, совсем не должны
представлять себе мир, как мертвый хаос, как механизм
безжизненных физических и химических сил. Это воззрение,
которое многим еще доселе представляется высшим
достижением точного научного знания, есть лишь
свидетельство узости, бездушия и научной тупости, до
которого дошло все ыпрогрессирующее» человечество.
Древние греки лучше нас знали, что мир - не мертвая
машина, а живое существо, что он полон живых и
одушевленных сил. К счастью, тот духовный кризис,
который переживает в настоящее время человечество, уже
раскрыл многим наиболее проницательным
естествоиспытателям нашего времени глаза и дал им понять
убожество и ложность чисто механического,
естественно-научного миросозерцания. Со всех сторон - в
{34} новейшей критике механической физики Галлилея и Ньютона,
в новейших физико-механических открытиях, разлагающих
косную материю на заряды сил, в критике
дарви-нистических учений об эволюции, в усмотрении
виталистических антимеханистических начал органической
жизни - всюду возрождаются и вновь открываются
человеческому взору признаки, свидетельствующие, что мир
есть не мертвый хаос косных материальных частиц, а нечто
гораздо более сложное и живое. Тот упрек, который
русский поэт посылал современным людям:
ыОни не видят и не слышат,
Живут в сем мире, как впотьмах,
Для них и солнце, знать, не дышит
И жизни нет в мирских волнах»
этот упрек повторяют теперь уже и многие представители
научного знания. Мир не есть мертвая машина или хаос
косной материи, ыне слепок, не бездушный лик»; мир есть
великое живое существо и вместе с тем единство множества
живых сил.
И все же мир не есть зрячее и разумное существо. Он
слепой великан, который корчится в муках, терзаете
своими собственными страстями, от боли грызет самого
себя и не находит выхода своим силам. И поскольку
человек входит в его состав, есть только его ничтожная
часть порождение, ничтожная клеточка или молекула его
тела, и поскольку сама душа человека есть лишь частица
это космической души, подчинена ее силам и обуреваема
ими человек все же безнадежно окован, захвачен в плен
могучими слепыми силами космоса и вместе с ним обречен
корчиться в бессмысленных муках, бессмысленно рождаться,
куда-то стремиться и бесплодно гибнуть в слепом процесс
неустанного круговорота мировой жизни. И мы уже видели,
что древние греки, восхищаясь красотой и живою стро
ностью космического целого, с горечью и безысходны
отчаянием сознавали безнадежность, тщету и
бессмысленность в нем человеческой жизни.
Куда бы мы ни кинули наш взор, с какой бы стороны не
посмотрели на жизнь - поскольку мы стараемся честно
постигнуть эмпирическое, объективно-данное нам существо
жизни - всюду и через все мы убеждаемся в ее роковой бео
смысленности. Мы видели условия достижимости смысл
жизни: существование Бога, как абсолютного Блага, вечной
Жизни и вечного света Истины и божественность человека
возможность для него приобщиться к этой истинной,
божественной жизни, на ней утвердить, ею всецело
заполнить свою собственную жизнь. Но мир не есть Бог, и
его жизнь - не божественная жизнь; противоположное
утверждение пантеизма может разве отвлеченно соблазнить
кого-либо, в живом же опыте мы слишком ясно сознаем
несовпадение того и другого: в мире царит смерть, он
подчинен всеуничтожающему потоку времени, он полон тьмы
и слепоты. И если таков мир - вправе ли мы от него, по
крайней мере, умозаключать о существовании Бога? Все
попытки человеческой мысли таким путем дойти до
признания Бога оказывались и оказываются тщетными. Как
бы мы ни восхищались стройностью и грандиозностью
мироздания, красотой и сложностью живых существ в нем,
как бы мы ни трепетали перед безмерностью его глубины -
{35} и созерцая звездное небо, и сознавая свою собственную
душу, - но одна наличность страданий, зла, слепоты и
тленности в нем противоречит его божественности и не
позволяет нам в нем, как он есть и непосредственно нам
дан, усмотреть решающее свидетельство наличия
всеведущего, всеблагого и всемогущего Творца. Как
говорит один проницательный современный немецкий
религиозный мыслитель (Макс Шелер): ыЕсли бы мы должны
были от познания мира умозаключить о существовании Бога,
то наличие в мире хотя бы одного червя, извивающегося от
боли, было бы уже решающим противопоказанием».
Рассматривая мир, как он есть, мы неизбежно приходим в
вопросе о его первопричине или о действии Бога в нем к
дилемме. Одно из двух: или Бога совсем нет, и мир есть
творение бессмысленной слепой силы, или же Бог, как
всеблагое и всеведующее существо, есть, но тогда он не
всемогущ и не есть Творец и единодержавный Промыслитель
мира. Первый вывод делает ныне господствующее
мировоззрение; второй, более глубокий, по чисто
религиозным мотивам был утверждаем гностиками и в
новейшее время был снова сделан рядом мыслителей,
искавших Бога на чисто интеллектуальном пути. Но и в том
и другом случае - и если Бога нет, и если Он не в силах
нам помочь и нас спасти от мир вого зла и бессмыслия -
наша жизнь одинаково бессмыленна. Но как мы видели, даже
и существования Бога мало для обретения смысла нашей
жизни: для этого нужна возможность нашего, человеческого
соучастия в свете и жизни Божества, нужна вечность,
соверешенная просветленность и покой удовлетворенности
нашей собственной, человеческой жизни. А это условие -
независимо от трудности его во всех остальных отношениях
- абсолютно неосуществимо, поскольку человек есть часть
и порождение мировой, космической природы со всей ее
слепотой, несовершенством и тленностью. Для того, чтобы
уверовать в достижимость смысла жизни, мы как будто
вынуждены отрицать этот бесспорный факт плененности и
пронизанности человека силами природы, мы должны идти
против очевидности неотменимого факта. Не значит ли это,
что положительное решение вопроса о смысле жизни, реалью
обретение этого смысла невозможно и что мы обречен лишь
бессильно мечтать о нем, ясно усматривая абсолютную
неосуществимость нашей мечты?
Бессмысленность жизни открылась не со вчерашнег дня; как
мы уже видели, ее утверждала древняя мудрость пожалуй, с
большей силой и ясностью, чем это доступно современному
человеку, утратившему целостное восприятие жизни и
потому склонному опьяняться иллюзиями. И все же
человечество издавна имело религиозное сознание, верило
в Бога и возможность спасения человека, и тем у верждало
осуществимость смысла жизни. Есть ли это одна простая
непоследовательность, неумение или боязнь сделать
последний вывод из неоспоримых фактов? Такое суждение
было бы с нашей стороны поспешным и легкомысленным
заключением. Мы должны, наоборот, сами глубже вдуматься
в дело, полнее оценить мотивы, руководящие религиозным
сознанием человечества, и поставить теперь себе вопрос:
есть ли умозаключение от эмпирической природы мира и
жизни достаточный и единственный критерий для решения
{36} вопроса о смысле жизни?
V. САМООЧЕВИДНОСТЬ ИСТИННОГО БЫТИЯ
Раз поставив этот вопрос, мы тотчас же должны ответить
на него отрицательно. Дело в том, что мы просто в можем
удовлетвориться утверждением всеобщей бессмысленности
жизни, не можем - независимо от всего прочет - уже
потому, что оно заключает в себе внутреннее лоп ческое
противоречие. А именно, оно противоречит том простому,
очевидному и, именно по своей очевидности обычно
незамечаемому факту, что мы понимаем и разум» утверждаем
эту бессмысленность. Раз мы понимаем и pазумно
утверждаем ее, значит, не все на свете и не всецело
бессмысленно; есть, по крайней мере осмысленное познание
- хотя бы познание одной лишь бессмысленности мирового
бытия. Раз мы ясно видим нашу слепоту, значит, мы все же
не совсем слепы, но в то же время и не совсем зрячи.
Существо, абсолютно и всецело лишенное смысла, не могло
бы сознавать свою бессмысленность. Если бы мир и жизнь
были сплошным хаосом слепых, бессмысленных сил, то в них
не нашлось бы существа, которое это сознавало и
высказывало бы. Как утверждение ыистины не существует»
бессмысленно, ибо противоречиво, так как утверждающий
его считает свое утверждение истиной и тем cамым сразу и
признает, и отрицает наличие истины, так утверждение
совершенной и всеобщей бессмысленной жизни само
бессмысленно, ибо, будучи само актом разумного познания,
оно в своем собственном лице являет факт, опровергающий
его содержание.
Нам, конечно, ответят: это традиционное возражение есть
пустой и жалкий софизм, основанный на игре слов.
Утверждая бессмысленность жизни, мы, как это сами
выяснили выше, разумеем отсутствие в ней абсолютного
блага и возможность заполнения им нашей жизни, мы
отрицаем существование Бога и божественность человека.
Что это ыотсутствие» может быть усмотрено и понято нами,
это ничего не меняет в его содержании; что утверждение
бессмысленности жизни само есть разумное и в этом смысле
ыосмысленное» познание, ничуть не колеблет содержание
утверждения, ибо ысмысл» значит здесь просто
теоретическую обоснованность или очевидность, а совсем
не тот практический, жизненный смысл, которого мы ищем.
Напротив, наличность сознания бессмысленности жизни
усугубляет, а не умаляет ее; само это сознание по своему
бессилию и по своей бесцельности есть свидетельство
сугубой бессмысленности жизни; для чего нужно было в
этом слепом хаосе присутствие человеческой мысли, если
она ничему не может помочь, не может спасти нас от
бессмысленности жизни и лишь обрекает нас на бессильные
страдания от нее? Не есть ли это, напротив, особое и
особенное бессмысленное издевательство мировой судьбы
над человеком - даровать ему духовный взор, чтобы он
видел свое бессилие перед слепыми силами и безысходно
мучился им?
В этом возражении есть доля истины. Она состоит в том,
что разум, в смысле простой способности теоретического
знания, конечно, не может нас спасти и заменить нам
искомый целостный смысл жизни. Но не будем торопиться,
{37} не будем быстро проходить мимо самого этого факта
наличия в нас разума и ограничиваться поверхностной его
оценкой. Как бы недостаточен он ни был сам по себе, он
есть просвет, в который мы должны внимательно
всмотреться.
Итак, мир так устроен, что, будучи слепым и
бессмысленным в своем течении, в своих действенных
силах, он, в лице человеческого разума, вместе с тем
пронизан лучем света, озарен знанием самого себя. Этот
свет знания - как бы недостаточен ни был для того, чтобы
преобразить мир и разогнать его тьму, ибо он может лишь
видеть саму эту тьму, а не победить ее, - есть все же
нечто абсолютно инородное этой тьме и вообще всем силам
и реальностям эмпирического мира. Знание не есть ни
физическое столкновение реальностей, ни какое-либо их
взаимодействие; это есть совершенно своеобразное, в
терминах эмпирической реальности неописуемое начало, в
силу которого бытие раскрывается или озаряется, сознает
и познает себя. Э' есть все же, несмотря на все зло
реального бессилия, в ев ей самобытности и несравнимости
великий и чудеснв факт. Вглядываясь в него, Паскаль
назвал человека ымыспящим тростником» и говорил: ыЕсли
вся вселенная обрушится на меня и задавит меня, то в это
мгновенье моей гибели я буду все же возвышаться над ней,
ибо она не будет знать, что она совершает, а я буду это
знать». Человек, ничтожный тростник, колеблемый любым
порывом ветра, слабый росток, гибнущий от самого легкого
воздействия на него враждебных мировых сил, - своим
разумным сознанием возвышается над всем миром, ибо
обозревает его; pожденный на краткий миг, бессильно
уносимый быстротекущим потоком времени и обрекаемый им
на неминуемую смерть, он в своем сознании и познании
обладает вечностью, ибо его взор может витать над
бесконечным прошлым и будущим, может познавать вечные
истины и вечную основу жизни. Скажут: слабое утешение -
в момент свое гибели сознавать ее. Да, слабое - и все же
утешение или возможное начало утешения. Ибо, по крайней
мере в лице нашего знания, мы уже явно не принадлежим к
этому миру и не подчинены его бессмысленным силам; мы
имеем соприкосновение с чем-то иным, маленькую точку
опоры, которая все же есть некоторая подлинная,
неподвижная неколебимая опора.
В лице нашего знания, которое явно сверхпространственно
и сверхвременно (ибо способно обозревать и познавать и
бесконечное пространство, и бесконечное время), мы имеем
наличие в нас начала иного, вечного бытия, действие в
нас (хотя и замутненное нашей чувственной
orpаниченностью и слабостью) некой сверхмирной,
божественной силы. В нем открывается для нас совершенно
особое сверхъэмпирическое и в то же время абсолютно
очевидно бытие - ближайшим образом, внутреннее бытие нас
сами? Это самоочевидное внутреннее бытие во всем его
отличие от всего внешнего, эмпирически извне нам
данного, впервые опознал и описал блаженный Августин. ыВ
отношении этого бытия, - говорит он, - нас не смущает
никакая возможность смешения истины с ложью. Ибо мы не
прикасаемся к нему, как к тому, что лежит вне нас,
каким-либо внешним чувством... Но вне всякого
{38} воображения какого-либо образа и представления, мне
абсолютно очевидно, что я есмь... Ведь если я
заблуждаюсь, то я есмь; ибо кто не существует, тот не
может заблуждаться... Но если мое бытие следует из того,
что я заблуждаюсь, как могу я заблуждаться в том, что я
есмь, раз для меня достоверно мое бытие из самого факта,
что я заблуждаюсь? Следовательно, так как я, в качестве
заблуждающегося, был бы, даже если бы заблуждался, то
вне всякого сомнения я не заблуждаюсь в том, что ведаю
себя существующим» (De C.D. 11.26). И вместе с этим,
столь своеобразным и сверхъэмпирическим, внутренним
бытием нас самих, нам непосредственно открывается и
нечто еще гораздо более значительное - самоочевидное и в
себе утвержденное бытие самой Истины, хотя здесь лишь в
односторонней форме света теоретического знания. Ведь в
акте нашего познания не мы сами что-то делаем, и не из
нас самих, как ограниченных и отдельных существ оно
рождается: мы только узнаем истину, нас озаряет свет
знания, очевидность того, что истинно есть, независимо
от того, познаем ли мы его или нет, раскрывается ли оно
нашему сознанию или нет. Поэтому не наше собственное
бытие, при всей его самоочевидности, есть первая и
самодовлеющая очевидность; оно само не раскрывалось бы
нам, мы не имели бы знания о нем, если бы в самом бытии,
как таковом, не было начала Знания, первичного света
Истины, которое во всяком человеческом знании только
озаряет собою человеческую душу. Этот свет Истины,
единый для всех, ибо истина одна для всех, вечный, ибо
истина сама не меняется с сегодняшнего дня на
завтрашний, а имеет силу раз и навсегда данную, и
всеобъемлющий, ибо нет ничего, что принципиально было бы
недоступно озарению знанием, как бы слабо и ограниченно
ни было человеческое знание каждого из нас - этот свет
Истины явно не есть ни что-либо только человеческое, ни
даже что-либо только от мира, ни что-либо частное и
обусловленное вообще; не исчерпывая собою неизъяснимой
полноты и жизненности Божества, он есть Его отблеск и
обнаружение в нашем собственном сознании и бытии.
потому, вместе с нашим собственным бытием и его самое
знанием, нам открывается, как его условие, самоочевидное
и в себе утвержденное бытие самой Истины и наша
утвержденность в ней. Это также отчетливо постиг и
выразил блаженный Августин: ыВсякий, постигающий, что он
сомневается, сознает нечто истинное и уверен в том, что
он постигает, т.е. уверен в чем-то истинном; итак,
всякий сомневающийся, есть ли истина, имеет в себе нечто
истинное, в чем он не сомневается, а нечто истинное не
может бьп таковым иначе, чем в силу Истины». (De vera
religione, с. 39). ыИ я сказал себе: разве Истина есть
ничто, только потому, что она не разлита ни в конечном,
ни в бесконечно пространстве? И Ты воззвал ко мне
издалека: ыДа, она есть. Я есмь сущий». И я услышал, как
слышат в сердце, и всякое сомнение совершенно покинуло
меня. Скорее я усомнился бы в том, что я вижу, чем что
есть Истина» (Confes 7.10).
Так, простой и неприметный факт нашего знания - xoтя бы
лишь знания о бессмысленности и тьме нашей жизни
удостоверяет нас не только в нашем собственном,
{39} внутреннем сверхъэмпирическом бытии, но и в бытии
божественного, вечного и всеобъемлющего, сверхмирного
начала Истины, хотя бы лишь как света чистого знания.
Отдавая себе отчет в факте знания и в его природе, мы
впервые oткрываем, наряду с эмпирическим предметным
миром, наличие иного, абсолютного бытия - хотя лишь в
первых его неясных и самых общих очертаниях - и нашу
непосредственную, исконную принадлежность к нему. А этим
открываются новые перспективы в вопросе о смысле жизни.
Как бы тягостна нам ни была бессмысленность всей
эмпирической жизни, как бы ни затрудняла она нас в
поисках смысла жизни, мы впервые теперь начинаем
понимать, что мы искали этот смысл не там, где есть
вообще надежда его найти и что этой темной и хаотической
областью совсем не исчерпывается бытие: мы оставили еще
необследованным тот первичный, более глубокий его слой,
который дан нам в лице нашего собственного,
непосредственно в нас обнаруживающегося внутреннего
бытия и в лице тех последних, абсолютных глубин, к
которым мы прикасаемся изнутри. Наши горизонты
расширились: целый, новый и неизмеримо более глубокий,
значительный и прочный мир - мир истинного, духовного
бытия - впервые обрисовывается, хотя лишь смутно и
частично. Что эмпирическая жизнь, как таковая - будь то
наша личная жизнь, будь то жизнь мировая - бессмысленна,
не удовлетворяет условиям, при которых осуществим смысл
жизни, это принадлежит к самому ее существу, это
вытекает уже из того, что она подчинена потоку времени,
ч
...Закладка в соц.сетях
