Жанр: Электронное издание
159_204
...лучайного, вариативного, многосложного
присутствует во всяком продукте абстрагирования. Только
таким путем и достигается дискретизация объективной
(и субъективной) реальности на уровне научного познания,
т.е. формирование его объектов. "Идеализация, - пишет
А. Ф. Зотов, - это не просто мысленное конструирование
объектов, неосуществимых в материальной действительности.
Скорее это превращение в сознании некой совокупности
признаков и характеристик объекта в особый предмет мысленного
анализа" [83, с. 77].
Таким образом, идеализация представляет выбор, оформление
и полагание объекта научного познания, достигающие
на его теоретическом уровне предельного логического развития.
Естественно, что процесс идеализации осуществляется
только познающим субъектом, есть движение в сфере субъективной
реальности, результат которого закрепляется обычно
в знаковой форме. Благодаря этому результат может стать достоянием
ученых и обрести статус явления общественного созн
ания (что предполагает распредмечивание данной знаковой
формы, субьективирование заключенного в ней "содержания").
Следовательно, идеальный объект не может определяться
посредством категории идеального только на основании сво195
его "содержания", того, что в нем доминирует момент абсолютиз
ации, возведения до степени совершенства некоторых
эмпирически фиксируемых свойств или даже вовсе не прослежив
ается связь с какой-либо эмпирически известной ре-
альностью. Категория идеального по своей сути означает
"быть субъективной реальностью", а не "быть абсолютным,
совершенным, необходимо-всеобщим и т.п.", хотя последнее
значение, как уже отмечалось, эксплицирует один из моментов
содержания категории идеального. Ведь абсолютное в
чистом виде (абсолютно-всеобщее, абсолютно-необходимое,
абсолютно-совершенное и т.п.) есть достояние только субъективной
реальности. Оно может быть "выделено", "обособлено"
лишь в сознании, в мышлении, т.е. идеально, и затем
зафиксировано в знаковой или иной материальной форме, но
опять-таки лишь для сознания, мышления. Именно потому для
сознания и мышления, что без распредмечивания этой формы,
без "представленности" ее "содержания" в живом мышлении
она теряет свое качество "быть идеальным объектом",
деградирует до простой предметности.
Другой вопрос: что отражает в объективной действительности
этот выделенный мышлением и существующий в мышлении
"абсолют" и для чего он служит людям в их социальной
деятельности? Желая ответить на этот вопрос, мы
производим "поворот" проблемы идеального, она обращается
к нам уже другим своим ракурсом - возникает задача выяснения
онтологического смысла идеального объекта (всякого продукт
а идеализации вообще), его ценностной и целеполагающей
функции.
Так сказать, идеальным случаем идеальных объектов выступ
ают математические объекты, служившие со времен пиф
агорейцев и Платона удобным прибежищем для философского
идеализма. Вопрос о природе математических
объектов является довольно трудным, он выступает нередко
камнем преткновения для материалистического истолков
ания идеального. Поэтому его следует коснуться хотя бы
вкратце.
Основными математическими объектами, считают Бурбаки,
являются числа, величины и фигуры [48, с. 317]. Подчеркив
ая, что "эти объекты нам даны и не в нашей власти при196
писывать им произвольные свойства" [48, с. 317], Бурбаки
цитируют Ш. Эрмита: "Я думаю, что они существуют вне нас
с такой же необходимостью, как и предметы объективной ре-
альности, и мы их встречаем или открываем и изучаем их так
же, как физики, химики или зоологи" [48, с. 317].
Приведенные высказывания оставляют, однако, неясным
главный пункт: в каком смысле математические структуры
имеют объективный характер. Если в том смысле, что, будучи
произведенными творческой мыслью, выраженными в четкой
знаковой форме и признанными научным сообществом,
они оказываются как бы данными нам извне и не допускают
приписывания им произвольных свойств, то это общее место.
Так обстоит дело со всяким укоренившимся явлением общественного
сознания, со всякой духовной ценностью. "Содерж
ание" стихотворения Пастернака "Август" или, скажем,
си-минорной мессы Баха тоже задано нам извне и категорически
исключает произвольное обращение с ним.
Если же под объективным характером имеют в виду то,
что наличные математические структуры непременно воплощены
в знаковую форму, "представлены" в них и что эти
знаковые, кодовые их "представители" существуют объективно
реально (в книгах, в памяти и функционировании
ЭВМ и т.д.), то это тоже не более чем общее место. Заметим,
кстати, важную особенность знаковой, символической
"представленности" математического объекта: в силу его
чрезвычайной абстрактности, полной его отвлеченности
(в большинстве случаев) от всех эмпирических свойств, чистой
формальности он легко "представляется" и как бы "замещ
ается" графическим символом; тут налицо феномен одномерности
кода (предельная простота, точность и полнота
связи "содержания" с его кодовым воплощением), полная
"слитность" символа с его значением. Поэтому столь типично
отождествление математического объекта с его символом:
ведь оперирование математическим объектом зачастую
равносильно оперированию соответствующим символом.
В большинстве видов математической деятельности не возник
ает потребности в их специальном различении. Но все
это, конечно, не снимает проблемы способа существования
математического объекта.
197
В отличие от приведенных истолкований некоторые матем
атики и философы (к ним близок и Ш. Эрмит) признают объективно
реальное существование математических объектов самих
по себе, независимо от их знаковой или предметной объектив
ации и до нее, т.е. в виде особых духовных сущностей. Идеалистический
характер такой трактовки объективности математических
структур очевиден. До сих пор в зарубежной
математике сохраняется противостояние номиналистических и
реалистических подходов к решению проблемы существования
математических объектов.
Однако, как показано А. К. Сухотиным, эта альтернатива
во многом искусственна и проистекает из неразличения
"внутреннего" и "внешнего" языков математики (первый
представляет собой язык описания математических объектов
самих по себе, второй - язык описания их отношений к "внем
атематической реальности"): "Подход к математическим
объектам как реальности в рамках внутритеоретического языкового
каркаса заключает безусловные преимущества. В силу
такого понимания объекты становятся осязаемо-данными,
наглядными, с ними удобно оперировать. И в этом нет идеализм
а, если не претендовать на большее (на решение "внешних"
вопросов), ибо принятие языка еще не есть принятие
онтологии" [202, с. 37].
С позиций диалектического материализма недопустима не
только буквальная онтологизация математических структур,
ведущая к платонистскому, "реалистическому" их пониманию,
но и наивно-онтологическая их трактовка в материалистическом
ключе, игнорирующая диалектический характер
совершающегося в них отображения действительности. По
способу своего существования математические объекты как
таковые суть феномены субъективной реальности, но по своему
"содержанию" они объективны, ибо в конечном итоге
детерминированы объективной реальностью; существуя в
индивидуальном сознании, они обладают статусом явлений
общественного сознания. В этом отношении о существовании
математических объектов, например "точки", "числа",
"функции", можно говорить в том же смысле, что и о существов
ании "белого", "весны" или "дома". Это существующие
в мышлении понятия, в которых с разной степенью аб198
страгирования и опосредствования отображается объективн
ая реальность.
Разумеется, математические объекты имеют свою специфику.
Лейбниц писал: "Универсальная математика - это, так
сказать, логика воображения". И она должна изучать "все,
что в области воображения поддается строгому определению"
(цит.по [48, с. 319]). Математические структуры - это логически
упорядоченные ментальные структуры, точнее, это своего
рода репрезентации некоторых хорошо определенных интеллекту
альных структур [242], представляющих собой
аналоги наличных и исторически вероятных объективно ре-
альных структур, проекты и предвосхищения возможных дискретиз
аций и континуумизаций действительности, потенци-
ально существующих и творчески полагаемых связей,
отношений, целостностей. Производимые математическим
мышлением конструирования, сепарирования, упорядочения,
интеграции абстрактных отношений часто идут далеко впереди
эмпирически ориентированного познания, не предпол
агают прямого практического применения, из-за чего матем
атические структуры и модели создают впечатление
продуктов свободной игры теоретического мышления, а то и
квалифицируются даже как "свободные творения разума"
(см. [48, с. 337]).
Действительно, математическое творчество - яркое проявление
активности сознания и, следовательно, сущности
идеального, ибо оно обладает высокой степенью независимости
от наличной эмпирической данности. Однако его свобод
а относительна, носит конкретно-исторический характер.
Она всегда детерминирована экономическими и социальнокультурными
условиями, как об этом свидетельствует история
математики (см., например [198, с. 5-6]). Она ограничена не
только строгими формальными критериями и существующими
нормативами математической деятельности, но, по призн
анию Бурбаки, даже факторами "здравого смысла" (см. [48,
с. 27]). Диапазон творческой свободы нам заранее неизвестен,
хотя он не беспределен. Расширение этого диапазона связ
ано с реализацией наличных степеней свободы. Творческая
свобода есть воление, несет интенцию выбора, должна
"сбыться", чтобы оправдать себя именно в качестве свобо199
ды, а "сбывшаяся" свобода есть уже несвобода, объективность,
но и трамплин для нового порыва субъективности^.
Такова диалектика свободы творчества и ее продукта, составляющ
ая важнейший аспект диалектики идеального и матери-
ального. Поэтому "свободные творения разума" в математике
принципиально не отличаются от "свободных творений"
в других областях духовной деятельности. Они возникают и
существуют, как всякая культурная ценность.
Бурбаки приводят следующие слова Д. Гильберта, сказанные
им по поводу теории множеств Кантора: "Никто не может
изгнать нас из рая, созданного для нас Кантором" [48,
с. 377]. Но это верно по отношению к любой выдающейся духовной
ценности. Никто не может изгнать нас из рая, созданного
для нас Пушкиным и Моцартом, Львом Толстым и Рафаэлем.
Однако пребывание в этом раю означает постижение
смысла, обладание "содержанием", умение проникнуть за
врата предметности, чтобы обрести воплощенный в ней высокий
смысл. Оно по самой своей сути идеально. Ведь не
столь уж редко мы видим, как обладание "содержанием" замещ
ается лишь обладанием его предметной формой в качестве
стоимости или символа престижности (убогий способ
самоутверждения!).
Вопрос о существовании математических объектов является,
таким образом, частным случаем проблемы существов
ания ценностей. С аналогичной задачей мы сталкиваемся,
когда хотим уяснить способ существования произведения искусств
а. Само по себе произведение искусства - опредмеченный
результат творческого процесса. Это, по выражению
М. Е. Маркова, "материальное звено искусства" [141, с. 10];
оно должно быть воспринято, распредмечено, чтобы выступить
в качестве художественной ценности. "В ней запрограммиров
ано потенциальное поведение воспринимающего" [141,
с. 24], точнее, потенциальное художественно-смысловое пе^"Свобод
а всегда склонна к диалектическому переходу в свою противоположность.
Она очень скоро видит себя скованной, в подчинении
закону, правилу, необходимости, системе, отчего она, впрочем, не
перестает быть свободой" [138, с. 248]. Эти вопросы подробно анализируются
в работах [50, 61, 110, 149, 157].
реживание. Это "программирование", разумеется, вероятностно,
и оно действительно лишь для тех, кто знает "язык"
данного вида искусства, несет в себе "естественные коды"
внешней художественной предметности, кто стал "субъектом
интерпретации" [247].
Будучи само по себе материальным явлением, произведение
искусства обретает свое подлинное бытие лишь идеально, т.е.
в "субъективированной" форме. По словам А. В. Рубцова, "художественное
произведение функционирует как таковое лишь
начиная с момента возникновения собственно художественного
переживания, и лишь в апофеозе этого переживания оно в
полной мере выступает именно как произведение искусства"
[179, с. 113]^. Эстетическое переживание есть способ и результ
ат распредмечивания произведения искусства, центральный
момент конституирования художественной ценности [269], причем
последнее касается не только восприятия и "освоения"
произведения искусства, но и его созидания.
В этом вопросе мы целиком разделяем позицию Ю. И. Матьюс
а, который подверг глубокому критическому анализу концепцию
бытия ценностей Р. Ингардена. Стремясь утвердить
принцип объективного бытия ценностей, Р. Ингарден "неправомерно
обособляет и противопоставляет, с одной стороны,
условия реализации, или существования, ценности, а с другой
- сущность ценности. Существование противопоставляется
сущности, в то время как объяснение одного предпол
агает объяснение другого" [143, с. 167]. В итоге Р. Ингарден
вынужден допускать "идеальное бытие сущностей" [143, с.
167], трактуя объективность на манер природной объективности,
игнорируя специфику социальной объективности.
"Ценностью мы ведь не считаем само материальное отношение,
- подчеркивает Ю. И. Матьюс, - а только его значение,
чувственно переживаемое нами в общении с ним. Она
^Подобная точка зрения выражается иногда в крайней форме: "Музык
а как произведение искусства есть не набор звуков, а мелодия в
голове художника. Звуки, которые слышат люди, есть не музыка, а только
материальные средства, с помощью которых слушатели реконструируют
для себя воображаемую мелодию, которая существовала в голове
композитора" [246, с. 139].
идеальна, но не в смысле субстанциальной сущности, а в
смысле того, что существует в нашей голове, отражает некоторую
материальную связность и существует притом объективно.
Объективность эта основывается, с одной стороны, на
том, что мы находимся в отношении с некоторым объектом,
частью материального мира, а с другой стороны, на том, что
мы сами - своего рода продукт общественно-исторического
развития, осознаем мы это или нет. Ценность не существует
вне людей" [143, с. 170-171]. И поэтому "она обладает
всеми атрибутами идеального" [143, с. 171]. Аналогичная
позиция защищается и рядом других авторов (см. [236, с. 156;
270, с. 334-335]).
Перейдем теперь к понятию идеала, которое выражает одновременно
высшую ценность и высшую цель. В этом понятии
акцентируется главным образом аксиологический и праксеологический
аспекты проблемы идеального, взятые в
единстве. Конечно, здесь также требуется анализ онтологических
и гносеологических вопросов, ибо всякий идеал непременно
отображает отдельные свойства, тенденции объективной
действительности, базируется на определенных
знаниях. Тем не менее специфика идеала состоит в том, что с
ним связываются представления о совершенстве, должном
бытии, высшем образце, конечной цели. Как показано рядом
авторов [88, 236], эта предельность идеала является конкретно-исторической.
С каждой новой эпохой она видоизменяется,
знаменуя переоценку, уточнение, конкретизацию фундамент
альных ценностей и целей.
Взятый абстрактно, в качестве особого духовного феномен
а, идеал может рассматриваться как наиболее концентриров
анное выражение творческого характера деятельной способности
социального субъекта; ее неиссякаемым глубинным
истоком служит интенция прогрессивного обновления - постоянного
трансцендирования (в идеальном плане) наличного
бытия, в том числе и наличного духовного бытия. В этом
отношении идеал глубоко диалектичен: он полагает границу
творческой свободы, горизонт творческой активности - ее
возможностей и целей; но вместе с тем он полагает и преодоление
данного предела, "удаление" горизонта, возможность
новых возможностей и более высоких целей, ибо трансцен202
дирование всякого наличного бытия относится и к наличному
идеалу. Последний всегда выражает устремленность в будущее,
притом в такое будущее, которое наиболее желательно, свободно
от отрицательных свойств прошлого и настоящего (отсюда
важность рассмотрения идеала под углом диалектики настоящего,
прошлого и будущего) (см. [191, гл. II, #2]).
Идеал есть явление общественного сознания и постольку
подлежит анализу в двух отмеченных выше планах: по своему
конкретному "содержанию" и по способу своего существов
ания. Как и всякое явление общественного сознания, он определяется
посредством категории идеального, лишь будучи
взятым со стороны способа своего существования, социального
функционирования, как стратегический фактор сознательной
деятельности, имманентно присущий субъекту. Иде-
ал, отмечает А. И. Яценко, "возникает в голове субъекта и
поэтому субъективен, идеален по форме; имея своим источником
объективно существующие общественные отношения,
он в своем содержании является результатом творческих усилий
субъекта, содержит в идеальной форме не то, что есть в
объективной действительности, а то, что нужно субъекту, то,
что должно быть" [236, с. 155].
Отметим, что в цитируемой работе А. И. Яценко проведен,
пожалуй, наиболее результативный в нашей литературе
анализ понятия идеала. Автор выясняет гносеологические
"механизмы" формирования идеала (во многом близкие "мех
анизмам" построения идеального объекта теоретического
знания), "условия реальности идеала", особенности его возникновения
на уровне обыденного сознания и на теоретическом,
идеологическом уровне, подчеркивает центральную
роль общественного идеала в решении вопросов о смысле
жизни и человеческом счастье^ [236, с. 151-172].
^Чрезвычайно актуальная проблема общественного идеала в ее
отношении к таким животрепещущим вопросам, как смысл жизни,
счастье, основные мировоззренческие установки личности и пути ее
самореализации, получила серьезное теоретическое освещение в ряде
исследований (см. [65, 86, 149,270 и др.]). Однако в целом уровень разр
аботки этой проблематики все еще отстает, на наш взгляд, от запросов
современности.
А. И. Яценко показывает важность учета специфики иде-
ала в рамках каждой формы общественного сознания, общего
и особенного в структуре социального, нравственного, эстетического,
гносеологического идеалов [236, с. 154]. В этой
связи хотелось бы отметить, что в последнее время предметом
тщательного исследования стали идеалы самого научного
исследования [87]. Последние включают идеалы: 1) объяснения
и описания; 2) доказательности и обоснования;
3) строения (организации) знаний [197, с. 18-19]. Особый
интерес представляет выяснение процесса институционализ
ации "идеалов научности", поскольку тут ярко обнаружив
ается диалектическая взаимосвязь индивидуального и общественного
сознания, а это имеет первостепенное значение для
понимания способа бытия всякого идеала. Будучи явлением
общественного сознания, он существует в этом качестве, лишь
существуя во множестве индивидуальных сознаний, т.е. когд
а его "содержание" имманентно сознанию конкретных соци
альных индивидов, образующих класс, социальную группу,
научное сообщество и т.п., когда его "содержание"
становится "содержанием" субъективной реальности этого
множества людей, превращается в их убеждения, целеполаг
ающие принципы, мировоззренческие установки, во внутренний
стимул их деятельности.
