Жанр: Электронное издание
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
... О значении жизни
этого груза или натяжения эластичной нити, которая
могла бы связать углерод с кислородом в углекислоту.
Нить ослабнет, груз упадет, запас энергии дождется наконец
того дня, когда простой разряд даст возможность углероду
вновь соединиться со своим кислородом.
Таким образом, вся жизнь в целом, животная и растительн
ая, предстает, в сущности, усилием, направленным
на то, чтобы накопить энергию и затем пустить ее по
гибким, извилистым каналам, на конце которых она должн
а выполнить самые разнообразные работы. Этого и
хотел добиться сразу жизненный порыв, проходя через
материю. И он, без сомнения, достиг бы этого, если бы
его сила была неограниченной или если бы он мог получить
какую-то помощь извне. Но порыв конечен и дан
раз и навсегда. Он не может преодолеть всех препятствий.
Сообщенное им движение то отклоняется, то разделяется,
всегда встречает противодействие, и эволюция органического
мира есть не более чем развертывание этой борьбы.
Первым великим разделением, которое должно было произойти,
было деление на два царства, растительное и
животное, которые, таким образом, дополняют друг друг
а, хотя между ними и нет согласия. Не для животного
растение накапливает энергию, а для собственного потребления;
но расходование им энергии не столь прерывно,
концентрированно и, следовательно, не столь эффективно,
как того требовал первичный порыв жизни, напр
авленный главным образом к свободным актам: один
и тот же организм не мог выдержать с равной силой одновременно
двух ролей: постепенно накапливать и сразу
использовать. Вот почему, сами собой, безо всякого внешнего
вмешательства, в силу одного дуализма тенденции,
заключенной в первичном порыве, и противодействия
этому порыву со стороны материи - одни организмы отклонились
к одному направлению, другие - к другому.
За этим раздвоением последовало много иных. Отсюда -
расходящиеся линии эволюции, по крайней мере в том,
что в них существенно. Но нужно считаться и с отступлениями,
с остановками, со всякого рода случайностями. И
в особенности нужно помнить, что каждый вид поступает
так, как будто общее движение жизни остановилось на
нем, а не пересекло его. Он думает только о себе, живет
только для себя. Отсюда бесчисленные столкновения, сценой
для которых служит природа. Отсюда поражающая
Значение эволюции 251
и шокирующая нас дисгармония, в которой, однако, мы
не можем винить само жизненное начало.
Таким образом, в эволюции весьма значительна доля
случайности. Случайны чаще всего формы, усвоенные,
или, скорее, изобретенные. Случайно разделение первонач
альной тенденции нате или иные тенденции, друг друга
дополняющие и создающие расходящиеся эволюционные
линии; оно зависит от встреченных в таком-то месте и в
такой-то момент препятствий. Случайны остановки и отступления;
случайны, по большей части, приспособления.
Только две вещи являются необходимыми: 1) постепенное
накопление энергии; 2) отведение ее по гибким канал
ам в разнообразных и не поддающихся определению
направлениях, ведущих к свободным актам.
Этот двойной результат был достигнут на нашей планете
определенным образом. Но к нему могли бы привести
и иные пути. Вовсе не было необходимости в том, чтобы
жизнь остановила свой выбор главным образом на углероде
углекислоты. Основным для нее было накопление солнечной
энергии, но вместо того, чтобы требовать от солнца
разделения атомов кислорода и углерода, она могла бы
(по крайней мере, если рассуждать теоретически и отвлечься
от трудностей исполнения, быть может, непреодолимых),
предложить ему другие химические элементы,
которые можно было бы соединять или разъединять
с помощью совершенно иных физических средств. И если
бы ключевым элементом энергетических веществ организм
а был не углерод, то ключевым элементом веществ
телесных не был бы, вероятно, азот. Химия живых тел
была бы, следовательно, полностью отличной от теперешней.
И тогда могли бы возникнуть формы живого, не
имеющие ничего общего с теми, какие мы знаем, с иной
анатомией, с иной физиологией. Лишь чувственно-двигательн
ая функция сохранилась бы, если не в ее механизме,
то, по крайней мере, в ее действиях. Поэтому возможно,
что на других планетах, а также в других солнечных
системах жизнь развертывается в формах, о которых мы
не имеем никакого представления, в таких физических
условиях, с которыми она, с точки зрения нашей физиологии,
абсолютно несовместима. Если она стремится главным
образом к тому, чтобы завладеть энергией, которую
можно было бы расходовать в действиях взрывного характер
а, она, вероятно, выбирает в каждой солнечной системе
252 О значении жизни
и на каждой планете, как она это делает на Земле, средств
а, более всего способствующие получению этого результ
ата в созданных для него условиях. Так, по крайней мере,
говорит суждение по аналогии, и объявить жизнь невозможной
в иных условиях, чем на Земле, значит истолков
ать это суждение в обратном смысле. На самом же деле
жизнь возможна повсюду, где энергия спускается по
наклону, определенному законом Карно, и где причина,
действующая в обратном направлении, может замедлить
этот спуск, то есть, без сомнения, во всех мирах, примык
ающих к звездам. Пойдем далее: нет даже необходимости
в том, чтобы жизнь сгущалась и оформлялась в организмы
как таковые, то есть в определенные тела, предст
авляющие собой раз и навсегда созданные, хотя и эластичные
каналы для отвода энергии. Можно понять (правд
а, почти не удается себе это представить), что процесс
накопления энергии и ее расходования может происходить
на изменчивых линиях, пробегающих через еще не
отвердевшую материю. Тут могло бы быть все основное
для жизни, потому что существовало бы и постепенное
накопление энергии, и внезапный ее разряд. Между этой
жизненностью, неясной и туманной, и жизненностью определенной,
известной нам, было бы почти такое же различие,
как в нашей психологической жизни междусновидением
и бодрствованием. Таким могло быть состояние
жизни в нашей туманности до того, как завершилось
сгущение материи, если верно, что жизнь начинается в
тот момент, когда под действием обратного движения
возникает материальная туманность.
Понятно, таким образом, что жизнь могла принять
совсем иной внешний вид и очертить формы, весьма отличные
от тех, какие мы знаем. С другим химическим
субстратом, в других физических условиях жизненный
импульс мог бы остаться тем же, но на своем пути он мог
бы разделиться совершенно иначе, и в целом был бы прой-
ден иной путь, быть может меньший, а быть может, и
больший. Во всяком случае ни один элемент ряда живых
существ не был бы тем, что он есть. Но есть ли вообще необходимость
в том, чтобы существовал этот ряд и его элементы?
Почему единый порыв не мог бы запечатлеться
наодном-единственном бесконечно развивающемся теле?
Вопрос этот естественно возникает, когдасравниваешь
жизнь с порывом. И это сравнение оправданно, потому
Значение эволюции 253
что нет образа, заимствованного из физического мира,
который мог бы дать о ней более близкое представление.
Но это не более чем образ. В действительности жизнь относится
к порядку психологическому, а психическое по
самой своей сути охватывает нераздельную множественность
взаимопроникающих элементов. В пространстве,
и, разумеется, только в пространстве возможна множественность
раздельная: одна точка находится вне другой.
Но чистое и пустое единство встречается также только
в пространстве: это единство математической точки. Абстр
актное единство и абстрактная множественность будут
определениями пространства или категориями разум
а, - это все равно, так как пространственность и интеллекту
альность скопированы друг с друга. Но то, что по
природе является психологическим, не может ни приложиться
в точности к пространству, ни полностью впис
аться в рамки разума. Едина или множественна моя
личность в данный момент? Если я назову ее единой, запротестуют
внутренние голоса ощущений, чувств, предст
авлений, между которыми делится моя индивидуальность.
Но если я делаю из нее раздельную множественность,
против этого с той же силой восстает мое сознание;
оно утверждает, что мои ощущения, чувства, мысли -
только абстракции, производимые мною над самим собой,
и что каждое из моих состояний включает все другие.
Таким образом, я являюсь и множественным единством,
и единой множественностью', выражаясь языком интеллект
а, ибо только интеллект имеет язык; но единство и
множественность - это лишь снимки моей личности,
сделанные разумом, который нацеливает на меня свои
категории: я не вхожу ни в ту, ни в другую, ни в обе вместе,
хотя они, соединившись, могут отчасти сымитировать
то взаимопроникновение и ту непрерывность, которые я
нахожу в глубине самого себя. Такова моя внутренняя
жизнь, такова и жизнь в целом. Если жизнь в соприкосновении
с материей можно сравнить с импульсом или порывом,
- рассматриваемая в самой себе, она есть безграничность
возможностей, взаимодействие тысяч и тысяч тенденций,
которые, впрочем, являются "тысячами и тысяч
ами" лишь тогда, когда они оказываются внешними
' Мы исследовали этот вопрос в работе "Введение в метафизику"
(Revue de metaphysique et de morale, janvier 1903, p. 1-25).
254 О значении жизни
друг другу, то есть опространствленными. Соприкосновение
с материей определяет эту диссоциацию. Материя
разделяет в реальности то, что было множественным только
в возможности, и в этом смысле индивидуализация
является отчасти делом материи, отчасти следствием того,
что несет в себе жизнь. Это можно сказать и о поэтическом
чувстве: выражаясь в отдельных строфах, в отдельных
стихах, в отдельных словах, оно содержит в себе эту
множественность элементов, но создается все же матери-
альность языка.
Но через слова, через стихи и строфы пробегает простое
вдохновение, которое и есть всс в поэме. Так между разъединенными
индивидами все еще циркулирует жизнь.
Повсюду тенденция к индивидуализации встречает противодействие
со стороны противоположной и дополнительной
тенденции к ассоциации, а в то же время ею и доверш
ается, как будто множественное единство жизни, увлек
аемое в направлении множественности, делает тем большее
усилие, чтобы сжаться в самом себе. Какая-нибудь
часть, не успев еще отделиться, стремится уже соединиться
если не со всем остальным, то, по крайней мере, с тем,
что к ней ближе всего. Отсюда колебание во всей области
жизни между индивидуализацией и ассоциацией. Индивиды
рядополагаются в общество; но, едва образовавшись,
оно желает растворить в новом организме рядоположенных
индивидов, чтобы самому стать индивидом, который
мог бы быть, в свою очередь, составной частью новой ассоци
ации. На самой низшей ступени иерархии организмов
мы находим уже истинные ассоциации, колонии микробов,
и в этих ассоциациях, если верить недавно опубликов
анной работе, - тенденцию к индивидуализации путем
образования ядра'. Та же тенденция вновь обнаруживается
на более высокой ступени у протофитов, которые, вый-
дя из материнской клетки путем деления, остаются соединенными
друг с другом студенистым веществом, окружающим
их поверхность, равно как и у простейших, которые
вначале переплетаются между собою ложноножками
и в конце концов сливаются. Известна так называемая
"колониальная" теория происхождения высших организмов.
Согласно ей, простейшие одноклеточные образовали,
Serkovski, статья (на русском языке), разбираемая в Annee
biologique, 1898, р.317.
Значение эволюции 256
рядополагаясь, скопления, которые, в свою очередь, приближ
аясь друг к другу, дали скопления скоплений; так
все более и более сложные, а также все более и более
дифференцированные организмы возникли из ассоциации
едва дифференцированных и элементарных организмов'.
В этой крайней форме теория вызвала серьезные возражения;
по-видимому, все больше подтверждается, что полизоизм
есть факт исключительный и ненормальный^. И
тем не менее все происходит так, как будто бы всякий
высший организм порождался ассоциацией клеточек, которые
поделили между собой труд. Очень вероятно, что
не клеточки составили индивида путем ассоциации, а
скорее индивид создал клетки путем диссоциации^. Но
именно это и открывает нам в происхождении индивида
участие социальной формы, как если бы организм мог
развиться только при условии разделения своей субст
анции на элементы, обладающие признаками индивиду-
альности, и соединения их между собою по признакам
социальности. Многочисленны случаи, когда природа словно
бы колеблется между двумя формами и задается вопросом,
создать ли ей общество, или индивида: тогда дост
аточно бывает самого легкого толчка, чтобы склонить
весы в ту или другую сторону. Если взять довольно ^ольшую
инфузорию, как, например, stentor, и разрезать ее
на две половины так, чтобы каждая содержала часть ядра,
то обе половины порождают самостоятельного индивида;
но если произвести неполное деление, оставив между двумя
частями протоплазматическое соединение, то можно
заметить с обеих сторон полностью согласованные движения;
уцелеет или порвется связующая нить - и жизнь
примет либо общественную, либо индивидуальную форму.
Таким образом, мы видим, что уже в простейших орг
анизмах, состоящих из одной клетки, мнимая индивиду-
альность целого есть соединение неопределенного числа
возможных индивидуальностей, обладающих способностью
к ассоциации. И сверху донизу в ряду живых существ
проявляется тот же закон. Именно это мы и выраEd.
Perrier. Les colonies animales. Paris, 1897 (2-е ed.).
^ Delage. L'heredite, 2-е ed. Paris, 1903, p. 97. Ср. того же автора:
La conception polyzofque des Stres (Revue scientifique, 1896, p.641-653).
^ Эту теорию поддерживают Kunstler, Delage, Sedgwick, Labbe и др.
Развитие ее с библиографическими указаниями можно найти в труде:
Busquet. Les etres vivants. Paris, 1899.
256 О значении жизни
жаем, говоря, что единство и множественность - это категории
инертной материи, что жизненный порыв не
является ни чистым единством, ни чистой множественностью;
и если материя, с которой он сообщается, вынужд
ает его выбирать одно из двух, этот выбор никогда
не будет окончательным: он будет бесконечно перескакив
ать с одного на другое. В эволюции жизни в двух
направлениях - индивидуализации и ассоциации - нет
поэтому ничего случайного. Она исходит из самой сущности
жизни.
Существенным является также движение в направлении
мышления. Если наш анализ верен, то в истоках
жизни лежит сознание или, скорее, сверхсознание. Сознание
или сверхсознание - это ракета, потухшие остатки
которой падают в виде материи; сознание есть также и
то, что сохраняется от самой ракеты и, прорезая эти остатки,
зажигает их в организмы. Но это сознание, представляющее
собой потребность творчества, проявляется
только там, где творчество возможно. Оно засыпает, если
жизнь осуждена на автоматизм; оно пробуждается, как
только вновь возникает возможность выбора. Вот почему
в организмах, лишенных нервной системы, оно варьирует
в зависимости от способности организма к передвижению
и к изменению своей формы. У животных же, обладающих
нервной системой, оно пропорционально сложности
перекрестка, где сходятся пути, называемые чувствительными,
и пути двигательные, то есть пропорционально
сложности мозга. Как следует понимать это взаимодействие
между организмом и сознанием?
Мы не будем останавливаться здесь на том, что исследов
али в предыдущих работах. Ограничимся напоминанием,
что теория, согласно которой сознание связано, например,
с определенными нейронами и выделяется по ходу их работы
наподобие фосфоресценции, может быть принята
ученым в целях детального анализа. Это удобный способ
выражения; но не более того. В действительности живое
существо есть центр действия. Оно представляет собой
известную сумму случайного, введенного в мир, то есть
определенное количество возможного действия, количество,
меняющееся в зависимости от индивидов, а в особенности
от видов. Нервная система животного очерчивает
гибкие линии, по которым пойдет его действие (хотя потенци
альная энергия, которая должна освободиться, наЗн
ачение эволюции 287
капливается скорее в мускулах, чем в самой нервной системе);
его нервные центры своим развитием и формой
указывают на возможность более или менее обширного
выбора между более или менее многочисленными и сложными
действиями. Так как пробуждение сознания у живого
существа тем более полно, чем шире предоставленный
ему выбор и чем более значительной суммой действия он
обладает, то ясно, что развитие сознания будет казаться
соответствующим развитию нервных центров. С другой
стороны, так как всякое состояние сознания с известной
точки зрения есть вопрос, поставленный двигательной
активности, и даже начало ответа, то нет психологического
факта, который не предполагал бы работы мозговых
механизмов. Таким образом, все происходит так, как будто
сознание исходит из мозга и как будто бы сознательная
деятельность во всех деталях формируется сообразно деятельности
мозговой. В действительности же сознание не
исходлт из мозга; но мозг и сознание соответствуют друг
другу, так как оба они одинаково измеряют количество
выбора, которым располагает живое существо, мозг -
сложностью своей структуры, сознание - интенсивностью
своего пробуждения.
Именно потому, что мозговое состояние выражает
лишь то, что в соответствующем психологическом состоянии
относится к рождающемуся действию, психологическое
состояние говорит о выборе больше, чем состояние
мозговое. Сознание живого существа, как мы пытались
доказать в другом месте, едино со своим мозгом в том же
смысле, в каком заостренный нож составляет единство
со своим острием: мозг - это заостренный конец, которым
сознание проникает в плотную ткань событий, но он не
расширяется вместе с сознанием, как острие не расширяется
вместе с ножом. Таким образом, из того, что два
мозга, к примеру, мозг обезъяны и мозг человека, очень
сходны, нельзя заключить, что соответствующие сознания
можно сравнивать или соизмерять друг с другом.
Но, быть может, и сходство их не так велико, как
предполагают. Как не поражаться тому факту, что человек
способен выучить любое упражнение, создать любой
предмет, приобрести любой двигательный навык, тогда
как способность комбинировать новые движения у самого
одаренного животного, даже у обезьян, строго ограничен
а? В этом - мозговая характеристика человека. Челове9
А. Бергсон
О значении жизни
ческий мозг создан, как и всякий мозг, для того, чтобы
заводить двигательные механизмы и в любой момент дав
ать нам возможность выбрать среди них тот механизм,
который мы приведем в движение действием пружины.
Но он отличается от мозга животного тем, что число механизмов,
которые он может завести, а следовательно, число
пружин, между которыми он делает выбор, бесконечно.
От ограниченного же до неограниченного такое же расстояние,
как от закрытого до открытого. Это различие не в
степени, но в природе.
Поэтому и сознание животного, даже самого разумного,
коренным образом отлично от сознания человека. Ибо
сознание точно соответствует возможности выбора, которой
располагает живое существо; оно расширяется вместе
с возможным действием, окружающим, словно дымка,
действие реальное: сознание есть синоним изобретения и
свободы. У животного же изобретение всегда является
не более как вариацией на одну и ту же тему. Конечно,
ему удается своей личной инициативой расширить видовые
привычки, в которых оно заключено, но оно ускольз
ает от автоматизма лишь на одно мгновение, - как раз
на время, необходимое для создания нового автоматизма:
двери его тюрьмы открываются, чтобы тотчас же снова
закрыться; дергая за собственную цепь, он достигает лишь
того, что удлиняет ее. С появлением человека сознание
рвет эту цепь. У человека, и только у него, оно освобождается.
Вся история жизни до сих пор была историей усилий
сознания приподнять материю и более или менее полного
подавления сознания вновь и вновь падавшей на него
материей. Затея была парадоксальной, если только здесь
можно говорить о затее и усилии иначе, чем метафорически.
Речь шла о том, чтобы сделать материю, то есть саму
необходимость, орудием свободы, чтобы создать механику,
которая бы восторжествовала над механизмом, и использов
ать детерминизм природы для того, чтобы пройти
через петли натянутой им сети. Но повсюду, за исключением
человека, сознание попадалось в сеть, через петли
которой оно хотело проскользнуть. Оно осталось порабощенным
механизмами, которые пустило в ход. Автоматизм,
который оно стремилось вывести на путь свободы,
обвивает и увлекает его. Сознание не в силах его избеж
ать, потому что энергия, запасенная для действий, почти
полностью используется для поддержания бесконечно
Значение эволюции 269
хрупкого, крайне неустойчивого равновесия, в которое
оно привело материю. Но человек не только содержит в
порядке свою машину; ему удается пользоваться ею по
своему желанию. Он обязан этим, без сомнения, превосходству
своего мозга, который позволяет ему строить
безграничное число двигательных механизмов, беспрест
анно противопоставлять новые привычки прежним и,
вызывая раскол внутри самого автоматизма, добиваться
господства над ним. Он обязан этим своему языку, который
обеспечивает сознанию нематериальный остов, где
сознание может воплотиться, и освобождает его, таким
образом, от необходимости останавливаться исключительно
на материальных телах, поток которых может вначале
увлечь, а вскоре - поглотить. Он обязан этим социальной
жизни, которая, накопляя и сохраняя усилия, как язык
накопляет мысль, определяет тем самым средний уровень,
которого индивиды должны будут сразу достичь, и этим
начальным побуждением не дает заснуть посредственности,
а лучших заставляет подниматься выше. Но наш
мозг, наше общество и наш язык - только внешние и
различные знаки одного и того же внутреннего превосходств
а. Они говорят, каждый на свой манер, о той единственной,
исключительной победе, которую одержала жизнь
в данный момент эволюции. Они выражают различие в
природе, а не только в степени, отделяющее человека от
остального животного мира. Благодаря им мы догадываемся:
в то время, как все иные, полагая, что веревка натянут
а слишком высоко, сошли с края широкого трамплин
а, на котором жизнь восприняла свой порыв, человек
один преодолел препятствие.
В этом-то совершенно особом смысле человек и является
"пределом", "целью" эволюции. Жизнь, сказали мы,
выходит за границы целесообразности, как и других категорий.
По существу это есть поток, хлынувший сквозь
материю и извлекающий из нее все, что может. Не было
поэтому ни проекта, ни плана в собственном смысле слова.
С другой стороны, слишком очевидно, что остальная природ
а не была предоставлена человеку: мы боремся, как
другие виды, мы боролись против других видов. Словом,
если бы эволюция жизни столкнулась в пути с другими
случайностями, если бы, в силу этого, жизненный поток
разделился по-иному, мы очень отличались бы, и физически,
и морально от того, что представляем собой сейчас.
260 О значении жизни
А потому было бы заблуждением рассматривать человечество,
каким оно предстает нам теперь, как нечто предн
ачертанное в эволюционном движении. Нельзя даже сказ
ать, что оно есть завершение всей эволюции, ибо эволюция
осуществлялась на нескольких расходящихся линиях,
и если человеческий род находится на краю одной из
них, то иные пути были пройдены до конца другими вид
ами. Если мы считаем человечество смыслом эволюции,
то совсем на ином основании.
С нашей точки зрения, жизнь в целом является как
бы огромной волной, которая распространяется от центра
и почти на всей окружности останавливается и превращается
в колебание на месте: лишь в одной точке препятствие
было побеждено, импульс прошел свободно. Этой свободой
и отмечена человеческая форма. Повсюду, за исключением
человека, сознание оказалось загнанным в тупик:
только с человеком оно продолжало свой путь. Человек
продолжает поэтому в бесконечность жизненное движение,
хотя он и не захватывает с собой всего того, что несл
а в себе жизнь. На других эволюционных линиях прокладыв
али себе дорогу другие заключенные в жизни тенденции,
нечто из которых, конечно, сохранил и человек,
ибо все взаимопроникает; но сохранил он очень немногое.
Все происходит так, как будто неопределенное и неоформленное
существо, которое можно, назвать, по желанию,
человеком или сверхчеловеком, стремилось принять ре-
альные формы и смогло достичь этого, только утеряв в
пути часть самого себя. Эти потери представлены ост
альным животным миром и даже миром растительным,
по крайней мере, тем, что является в этих мирах положительным
и возвышающимся над случайностями эволюции.
С этой точки зрения значительно уменьшается та дисг
армония, которую мы наблюдаем в природе. Организов
анный мир в целом является как бы питательной почвой,
на которой должен был произрасти или человек, или существо,
которое духовно походило бы на него. Животные,
как бы ни были они отдалены от нашего вида, даже враждебны
ему, все же были полезными спутниками, на которых
сознание взвалило все то громоздкое, что оно тащило,
и которые позволили ему подняться - с человеком - до
таких высот, откуда открылся перед ним безграничный
горизонт.
Значение эволюции 261
Правда, оно оставило в пути не только обременительный
багаж. Ему пришлось отказаться и от ценностей.
Сознание у человека - это, главным образом, интеллект.
Оно могло бы, а вероятно, и должно было быть также и
интуицией. Интуиция и интеллект представляют собой
два противоположных направления сознательного труда:
интуиция движется по ходу
Закладка в соц.сетях
