Жанр: Электронное издание
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
...так, сосредоточимся на том, что в нас одновременно
и наиболее отделено от внешнего и наименее проникнуто
интеллектуальностью. Поищем в глубине самих себя
такой пункт, где мы более всего чувствуем, что находимся
внутри нашей собственной жизни. Мы погрузимся
тогда в чистую длительность, в которой непрерывно дей-
ствующее прошлое без конца набухает абсолютно новым
настоящим. Но в то же время мы почувствуем, что наша
воля напряжена до предела. Резким усилием наша личность
должна сжать саму себя, чтобы мы собрали ускольз
ающее от нас прошлое и толкнули его, плотное и неделимое,
в настоящее, которое оно создает, проникая в него.
Моменты, когда мы до такой степени овладеваем собой,
206 О значении жизни
очень редки, они составляют одно целое с нашими подлинно
свободными действиями. Но даже и тогда мы не можем
удержать себя целиком. Наше ощущение длительности,
то есть совпадение нашего я с самим собою, допускает
степени. Но чем глубже чувство и полнее совпадение,
тем больше та жизнь, в которую они нас уводят, поглощает
интеллектуальность, превосходя ее. Ибо существенная
функция интеллекта - связывать подобное с подобным,
и в рамки его могут вполне вписаться лишь повторяющиеся
факты. И к реальным моментам реальной длительности
интеллект, безусловно, также находит доступ, задним
числом восстанавливая новое состояние из ряда его внешних
снимков, как можно более сходных с тем, что уже
известно. В этом смысле состояние содержит интеллекту-
альность, так сказать, в "возможности". Но оно переходит
за ее границы, оно всегда несоизмеримо с нею, будучи
неделимым и новым.
Ослабим теперь напряжение, прервем усилие, толкавшее
в настоящее возможно большую часть прошлого.
Будь расслабление полным, не было бы больше ни памяти,
ни воли: это значит, что мы никогда не впадаем в абсолютную
пассивность, равно как и не можем стать абсолютно
свободными. Но в пределе мы можем предположить существов
ание, состоящее из беспрестанно возобновляющегося
настоящего: нет больше реальной длительности, нет ничего,
кроме мгновенности, которая умирает и возрождается
бесконечно. Таково ли существование материи? Не совсем,
конечно, ибо анализ разлагает материю на элементарные
колебания, самые короткие из которых имеют очень
малую, почти исчезающую, но все же не нулевую длительность.
Тем не менее можно полагать, что физическое существов
ание предрасположено ко второму направлению, как
психическое - к первому.
В основе "духовности", с одной стороны, и "материальности"
вместе с интеллектуальностью - с другой, существуют,
таким образом, два противоположно направленных
процесса, и от одного к другому можно перейти путем
инверсии, или, быть может, даже простой остановки, если
верно, что термины "инверсия" и "остановка" должны
здесь считаться синонимами, как мы это подробно покажем
немного далее. Это предположение подтвердится,
если рассматривать вещи сточки зрения протяженности,
а не только длительности.
Интеллект и материальность 207
Чем больше мы осознаем наше движение вперед в чистой
длительности, тем больше чувствуем взаимопроникновение
различных частей нашего существа и сосредоточение
всей нашей личности в одной точке, или, вернее,
на одном острие, которое вдвигается в будущее, беспрерывно
его разрезая. В атом и состоит свободная жизнь и
свободное действие. Отдадимся теперь течению: вместо
того, чтобы действовать, будем грезить. Тотчас же наше
я рассеется; наше прошлое, до сих пор объединявшееся в
неделимом импульсе, который оно нам сообщало, распадается
на тысячи и тысячи воспоминаний, которые становятся
внешними друг другу. По мере того, как они застыв
ают, прекращается их взаимопроникновение. Так наша
личность вновь нисходит в направлении пространства.
Она, впрочем, постоянно соприкасается с ним и в своих
ощущениях. Мы не будем останавливаться на этом вопросе,
который исследовали в другом месте. Ограничимся
лишь напоминанием, что протяжение допускает степени,
что всякое ощущение в известной мере протяженно и
что идея непротяженных ощущений, искусственно локализов
анных в пространстве, есть просто точка зрения
разума, внушенная скорее неосознанной метафизикой,
чем психологическим наблюдением.
Конечно, даже расслабляясь, насколько это возможно,
мы делаем только первые шаги в направлении протяженности.
Но предположим на миг, что материя и состоит
в самом этом движении, пущенном далее, и что физическое
- это просто перевернутое психическое. Тогда стало
бы понятно, почему дух так свободно чувствует себя и
так естественно вращается в пространстве, лишь только
материя внушает ему более ясное представление об этом
пространстве. Смутное представление о нем давалось духу
ощущением его возможного ослабления, то есть возможного
протяжения. Он вновь обнаруживает его в вещ
ах; но он мог бы получить его и без них, если бы имел
достаточно сильное воображение, чтобы довести до предел
а инверсию своего естественного движения. С другой
стороны, это позволило бы нам понять, что материя еще
более подчеркивает свою материальность под взглядом
духа. Сначала она помогла ему спуститься к ней, она дал
а ему импульс. Но, восприняв импульс, он не останавлив
ается. Формирующееся у него представление о чистом
пространстве есть только схема того предела, до которого
208 О значении жизни
могло бы дойти это движение. Овладев формой пространств
а, дух пользуется ею как сетью, петли которой могут
как угодно сплетаться и расплетаться; сеть эта, наброшенн
ая на материю, разделяет ее в соответствии с потребностями
нашего действия. Таким образом, пространство нашей
геометрии и пространственность вещей взаимно порожд
ают друг друга благодаря взаимодействию двух аспектов,
в сущности одинаковых, но противоположных
по смыслу. Пространство не настолько чуждо нашей природе,
как мы воображаем, а материя не так всецело протяженн
а в пространстве, как это представляется нашему
интеллекту и нашим чувствам.
Первый аспект изложен нами в другом месте. По поводу
второго ограничимся замечанием, что полная пространственность
заключается в совершенно внешнем положении
одних частей относительно других, то есть в полной
взаимной независимости. Но нет материальной точки,
которая не воздействовала бы на любую другую матери-
альную точку. Если признать, что та или иная вещь находится
именно там, где она действует, то придется допустить,
подобно Фарадею^, что все атомы взаимопроникают
и что каждый из них наполняет мир. В подобной гипотезе
атом или вообще материальная точка становится просто
точкой зрения разума, к которой можно прийти, продолж
ая достаточно далеко работу деления материи на
тела, полностью зависящую от нашей способности к дей-
ствию. И все же неоспоримо, что материя поддается этому
делению и что, считая ее делимой на внешние по отношению
друг к другу части, мы строим науку, которая дает
нам вполне удовлетворительное представление о реальности.
Бесспорно, что если и не существует полностью изолиров
анной системы, то наука все же находит способ разделить
Вселенную на системы, относительно независимые
одни от других, и она не совершает при этом явной ошибки.
Что это означает, как не то, что материя простирается
в пространстве, не будучи при этом абсолютно протяженной,
и что, считая ее разложимой на изолированные
системы, приписывая ей совершенно раздельные элементы,
которые меняют отношения между собой, оставаясь
сами неизменными, которые, как мы говорили, "переме^
Faraday. A speculation concerning electric conduction (Philos.
Magazine, 3.e serie, v. XXIV).
Интеллект и материальность 209
щаются", не изменяясь, - словом, приписывая ей качеств
а чистого пространства, мысленно переносятся тем самым
к пределу движения, тогда как она очерчивает лишь его
направление?
Трансцендентальная эстетика Канта, по-видимому,
окончательно установила, что протяженность не является
материальным свойством, подобным другим. Над понятием
теплоты, цвета или тяжести рассуждение не будет работ
ать бесконечно: чтобы узнать свойства тяжести или
теплоты, нужно прибегнуть к опыту. Совсем не так обстоит
дело с понятием пространства. Если допустить, что
оно дается нам эмпирически, благодаря зрению и осязанию
(и Кант никогда этого не оспаривал), в нем примечательно
то, что разум, управляясь с ним лишь собственными
силами, apriori вырезает в нем фигуры, apriori определяет
свойства этих фигур; но опыт, с которым он не соприк
асается, все же следует за ним в бесконечных усложнениях
его рассуждений и неизменно подтверждает их.
Вот факт, который выявил Кант. Но объяснения этого
факта, думается, нужно искать совсем не на том пути, по
которому пошел Кант.
Интеллект, каким нам представил его Кант, погружен
в атмосферу пространственности, от которой он так же
неотделим, как живое тело от воздуха, которым оно дышит.
Наши восприятия достигают нас, лишь пройдя через
эту атмосферу. Они заранее пропитываются там нашей
геометрией, так что наша мыслительная способность только
находит в материи те математические свойства, которые
были уже в нее заложены нашей способностью к восприятию.
Таким образом, мы убеждаемся в том, что материя
послушно повинуется нашим рассуждениям; но эта
материя, в том, что в ней есть умопостигаемого, - наше
собственное творение: реальности "в себе" мы не знаем, и
никогда ничего о ней не узнаем, ибо мы постигаем только
ее преломление сквозь формы нашей способности восприятия.
Если мы хотим что-либо утверждать о ней, тотчас
возникает противоположное утверждение, равно доказуемо,
равно вероятное: идеальность пространства, непосредственно
доказываемая анализом познания, опосредов
анно - антиномиями, к которым ведет противоположный
тезис. Такова руководящая идея кантовской критики.
Она побудила Канта безоговорочно отвергнуть так
называемые "эмпиристские" теории познания. На наш
210 О значении жизни
взгляд, она является решающей в том, чтб отрицает. Но
дает ли она решение проблемы в том, чтб утверждает?
Она берет пространство как совершенно готовую форму
нашей воспринимающей способности, как истинный deus
ex machina, о котором нельзя сказать, ни как он возникает,
ни почему он именно такой, а не иной. Она берет "вещи
в себе", о которых, по сомнению, мы ничего не можем
знать: по какому же праву она утверждает тогда их существов
ание, пусть даже "проблематическое"? Если непозн
аваемая реальность проецирует в нашу воспринимающую
способность чувственное многообразие, которое в
точности вписывается в эту способность, то не является
ли эта реальность тем самым отчасти познаваемой? И,
изучая этот процесс, не придем ли мы к предположению,
что между вещами и нашим духом хотя бы в одном пункте
существует предустановленное согласие, - гипотеза на
скорую руку, без которой Кант вполне резонно хотел
обойтись? В сущности, именно потому, что Кант не различ
ал степеней в пространственности, он и должен был взять
пространство в готовом виде; отсюда возникает вопрос,
как "чувственное многообразие" может к нему приспособиться.
По той же причине он считал материю полностью
развернутой в абсолютно внешние друг другу части: отсюд
а антиномии, тезис и антитезис которых со всей очевидностью
предполагают полное совпадение материи с геометрическим
пространством и которые исчезают, как только
мы перестаем распространять на материю то, что справедливо
в отношении чистого пространства. Отсюда, наконец,
вывод о существовании трех и только трех возможностей,
между которыми должна делать выбор теория познания:
или дух применяется к вещам, или вещи приспосабливаются
к духу, или нужно предположить таинственную согл
асованность между вещами и духом.
Но на самом деле есть и четвертая возможность, которую
Кант, очевидно, не принимал во внимание, - ибо он,
во-первых, не думал, что область духа шире интеллекта,
а во-вторых (что, в сущности, одно и то же), не приписыв
ал длительности абсолютного существования, apriori пост
авив время на одну доску с пространством. Это четвертое
решение состоит прежде всего в том, чтобы рассматривать
интеллект как особую функцию духа, направленную главным
образом на инертную материю. Затем оно заключается
в признании того, что ни материя не определяет формы
Интеллект и материальность 211
интеллекта, ни интеллект не предписывает своей формы
материи, ни оба они - интеллект и материя - не применяются
друг к другу в силу какой-то предустановленной
гармонии, - но что интеллект и материя последовательно
приспосабливались друг к другу, чтобы в конце концов
прийти к одной общей форме. Это приспособление должно
было к тому же происходить вполне естественно,
ибо одна и та же инверсия одного и того же движения созд
ала одновременно интеллектуальность духа и матери-
альность вещей.
С этой точки зрения, знание о материи, даваемое, с одной
стороны, нашим восприятием, а с другой - наукой,
является, конечно, приблизительным, но не относительным.
Наше восприятие, роль которого состоит в освещении
наших действий, осуществляет рассечение материи,
всегда слишком отчетливое, подчиненное нуждам практики,
а значит, требующее пересмотра. Наша наука, стремящ
аяся принять математическую форму, чересчур подчеркив
ает пространственность материи; поэтому ее схемы
обычно слишком точны и к тому же всегда нуждаются в
переработке. Чтобы научная теория достигла завершенности,
дух должен был бы охватить сразу всю совокупность
вещей и определенным образом расположить их относительно
друг друга; но в действительности мы вынуждены
выражать проблемы, одну за другой, в понятиях,
неизбежно носящих временный характер, так что решение
каждой проблемы бесконечно исправляется решением
следующих, и наука в целом является относительной, завися
от случайного порядка, в котором поочередно ставились
проблемы. В этом смысле и в этой мере науку и следует
считать условной. Но условность ее, скажем так, de
facto, anedejure.u принципе, позитивная наука касается
самой реальности, если только она не покидает своей обл
асти - инертной материи.
Рассматривая таким образом научное познание, мы
возвышаем его. Но зато теория познания становится делом
бесконечно сложным и превосходящим силы чистого интеллект
а. Действительно, недостаточно лишь определить,
с помощью тщательного анализа, категории мысли: нужно
показать их происхождение. Что касается пространств
а, то нужно усилием духа sui generis следовать за прогрессивным,
или, вернее, за регрессивным движением внепростр
анственного, нисходящего в пространственность. Под212
О значении жизни
нявшись вначале как можно выше в нашем собственном
сознании, чтобы затем постепенно спускаться, мы ясно
чувствуем, что наше я, напрягшееся было в неделимом и
действующем волевом акте, развертывается в инертные,
внешние друг другу воспоминания. Но это - лишь начало.
Наше сознание, очерчивая движение, показывает нам
его направление и заставляет нас предвидеть возможность
его продолжения до конца; само оно не заходит так далеко.
Напротив, если мы рассматриваем материю, которая
поначалу кажется нам совпадающей с пространством, то
обнаруживаем, что чем больше наше внимание сосредоточив
ается на ней, тем больше части, которые мы считали
рядоположенными, входят друг в друга, причем каждая
из них испытывает воздействие целого, которое, следовательно,
каким-то образом присутствует в ней. Итак, хотя
материя развертывается в направлении пространства, она
не доходит в этом до конца; отсюда можно заключить,
что она только продолжает гораздо дальше то движение,
зарождение которого сознание могло обрисовать в нас.
Мы держим, таким образом, два конца цепи, хотя нам и
не удалось захватить другие ее звенья. Всегда ли они будут
ускользать от нас? Нужно иметь в виду, что философия,
как мы ее определяем, еще не вполне осознала саму
себя. Физика понимает свою роль, когда она толкает материю
в направлении пространственности; но понимала ли
свою роль метафизика, когда она просто-напросто шла
по следам физики с призрачной надеждой двигаться далее
в том же направлении? Не будет ли, напротив, ее подлинной
задачей подняться по тому склону, по которому физик
а спускается, вернуть материю к ее истокам и постепенно
создать космологию, которая была бы, если можно так
выразиться, перевернутой психологией? Все, что кажется
положительным, физику и геометру, становится, с этой
новой точки зрения, остановкой или нарушением истинной
позитивности, которая должна определяться в понятиях
психологических.
Конечно, если принять во внимание удивительный порядок
в математике, полное согласие между предметами,
которыми она занимается, логику, присущую числам и
фигурам, нашу уверенность в том, что, как бы ни были
различны и сложны наши рассуждения об одном и том
же предмете, мы всегда придем к одному и тому же заключению,
- то можно усомниться в том, что столь, по-виПорядок
геометрии 213
димому, положительные качества являют собой систему
отрицаний, скорее отсутствие, чем наличие подлинной
реальности. Но не нужно забывать, что наш интеллект,
который констатирует этот порядок и им восхищается,
ориентирован в том же направлении, которое приводит
к материальности и пространственности его предмета.
Чем больше усложнений он помещает в свой предмет
при его анализе, тем сложнее порядок, который он в нем
находит. И этот порядок, и эта сложность по необходимости
действуют на него как позитивная реальность, ибо
они одного с ним направления.
Когда поэт читает мне свои стихи, это может так затронуть
меня, что я проникну в мысли поэта, в его чувства,
вновь переживу то простое состояние, которое он раздробил
на слова и фразы. Я сопереживаю (sympatise) тогда
его вдохновению, я следую за ним в непрерывном движении,
которое, как само вдохновение, есть неделимый акт.
Но стоит мне отвлечься, ослабить то, что было во мне напряжено,
как звуки, до сих пор растворенные в смысле,
предстанут передо мной раздельно, один за другим, в своей
материальности. Мне не нужно ничего для этого приб
авлять; достаточно, чтобы я нечто убавил. По мере того,
как я отвлекаюсь, последовательные звуки все более обособляются:
подобно тому, как фразы распались на слова,
так и слова распадутся на слоги, которые я буду восприним
ать поочередно. Пойдем еще далее в направлении грезы:
тогда уже буквы отделятся одни от других, и я увижу,
как они переплетаются и дефилируют на воображаемом
листе бумаги. Я буду тогда восхищаться четкостью их переплетения,
чудным порядком шествия, точностью, с какой
буквы вписываются в слоги, слоги в слова и слова во
фразы.
Чем дальше я буду продвигаться в совершенно отрицательном
направлении ослабления, тем большее протяжение
и усложнение буду создавать; чем больше, в свою
очередь, возрастет усложнение, тем сильнее я буду восхищ
аться непоколебимым порядком, царящим между элемент
ами. И все же это усложнение и протяжение не предст
авляют ничего положительного; они отражают недостаток
воли. С другой стороны, порядок должен расти вместе
с усложнением, так как он является только одной из его
сторон: чем больше символических частей мы замечаем
в неделимом целом, тем больше увеличивается число отно214
О значении жизни
шений между ними, ибо одна и та же неделимость реального
целого продолжает охватывать растущую множественность
символических элементов, на которые разложило
его ослабление внимания. Подобное сравнение в известной
мере поясняет, как одно и то же уничтожение позитивной
реальности, одна и та же инверсия некоторого
начального движения может одновременно создать протяжение
в пространстве и удивительный порядок, который
открывает в нем наша математика. Конечно, между этими
случаями существует то различие, что слова и буквы были
изобретены разумным усилием человечества, тогда как
пространство возникает автоматически, подобно остатку
при вычитании, если даны два первых члена'. Но в обоих
случаях бесконечное усложнение частей и их совершенная
координация созданы одновременно инверсией, которая,
в сущности, является остановкой, то есть уменьшением
позитивной реальности.
Все операции нашего интеллекта направлены к геометрии
как к пределу, где они находят свое полное завершение.
Но так как геометрия им по необходимости предшествует
(ибо эти операции никогда не дойдут до построения
пространства и не могут не принимать его как данное), то
очевидно, что главной пружиной нашего интеллекта, заст
авляющей его работать, является скрытая геометрия,
присущая нашему представлению о пространстве. В этом
убеждает исследование двух существенных функций интеллект
а: дедукции и индукции.
* Наше сравнение только развивает содержание термина t-oyoi,, как
понимает его Плотин. Ибо, с одной стороны, \"!fo"; у этого философа
есть сила производящая и осведомляющая, аспект или фрагмент "w^,
а с другой - Плотин иногда говорит о нем как о речи. В целом, отношение,
устанавливаемое нами в данной главе между "протяжением" (extension)
и "напряжением" (distension), в чем-то сходно с отношением,
предполагаемым Плотином (в рассуждениях, которые, вероятно, вдохновили
Равэссона), когда он делает из протяженности, конечно, не инверсию
начального Существа, но ослабление его сущности, один из последних
этапов процессии (см., в частности, Епп. IV, III, 9-11 и III, VI,
17-18). Однако античная философия не замечала, какие следствия вытек
али из этого для математики, ибо Плотин, как Платон, возвел матем
атические сущности в абсолютные реальности. В особенности же эта
философия позволила себя обмануть совершенно внешней аналогией
длительности с протяжением. Она толковала первую так же, как вторую,
считая изменение понижением неизменности, чувственное -
упадком умопостигаемого. Отсюда, как мы покажем в следующей главе,
явилась философия, не понимавшая реальной функции и назначения
интеллекта.
Геометрия и дедукция 216
Начнем с дедукции. То же движение, которым я черчу
фигуру в пространстве, порождает ее свойства: они видимы
и осязаемы в самом этом движении; я чувствую, я пережив
аю в пространстве отношение определения к его
следствиям, посылок к заключению. Все другие понятия,
идею которых мне подсказывает опыт, только отчасти
могут быть построены a priori, а потому определение их
будет несовершенным, и дедукции, в которые войдут эти
понятия, как бы строго ни связывать заключения с посылк
ами, будут причастны этому несовершенству. Но когда
я на глаз вычерчиваю на песке основание треугольника
и начинаю строить два угла при основании, я достоверно
знаю и понимаю, что если эти два угла равны, стороны
тоже будут равны, так что фигура может повернуться
вокруг самой себя и ничто в ней не изменится. Я знал это
гораздо раньше, чем выучил геометрию. Таким образом,
до геометрии как науки существует геометрия натуральн
ая, ясность и очевидность которой превосходят ясность
и очевидность других дедукций. Эти последние имеют
дело уже не с величинами, но с качествами. Они образуются,
конечно, по образцу первых и обязаны своей силой
тому, что под качеством мы различаем смутно просвечив
ающую величину. Заметим, что вопросы о положении и
величине суть первые, которые ставятся нашей деятельности;
интеллект, направленный вовне, на действие, реш
ает их раньше, чем появляется интеллект размышляющий:
дикарь лучше цивилизованного человека умеет измерять
расстояния, определять направление, чертить по
памяти подчас сложную схему пройденного им пути и
возвращаться, таким образом, к исходной точке по прямой
линии'. Поскольку животное не делает ясных выводов,
не образует отчетливых понятий, оно и не представляет
себе однородного пространства. Вы не можете взять
это пространство как данное, не вводя одновременно потенци
альную геометрию, которая сама собой выродится
в логику. Нежелание философов рассматривать вещи под
этим углом зрения вызвано тем, что логическая работа
интеллекта представляется им положительным усилием
духа. Но если понимать под духовностью движение вперед,
ко все новым и новым творениям, к выводам, которые
несоизмеримы с посылками и ими не определяются, то о
' Bastian. Le cerveau. Paris, 1882, V.I, p. 166-170.
216 О значении жизни
том представлении, которое движется среди отношений
необходимой детерминации, через посылки, содержащие
в себе свое заключение, придется сказать, что оно идет в
обратном направлении, в направлении материальности.
То, что с точки зрения интеллекта предстает как усилие,
само по себе есть отказ от усилия, расслабление. И тогда
как, с точки зрения интеллекта, автоматически выводить
геометрию из пространства, а из самой геометрии логику
есть petitio principii, - то, наоборот, если пространство
есть предел движения в направлении ослабления духа,
то нельзя брать пространство как данное, не полагая тем
самым логику и геометрию, находящиеся на пути, пределом
которого является чистая пространственная интуиция.
Недостаточно еще обращали внимание на то, как мало
значение дедукции в психологических науках и науках о
духе. Из положения, подтвержденного фактами, можно
вывести здесь заключение, поддающееся проверке только
до известного пункта, в известной мере. Очень скоро приходится
обращаться к здравому смыслу, то есть непрерывному
опыту реальности, чтобы согнуть выведенные следствия
и направить их вдоль изгибов жизни. Дедукция
применима в духовных вопросах лишь, скажем так, в мет
афорическом смысле и ровно в той мере, в какой духовное
может быть перенесено в физическое, то есть выражено
в пространственных символах. Метафора никогда не
заходит очень далеко, подобно тому как кривая лишь
ненадолго сливается с касательной. Как не поражаться
тому, сколько странного и даже парадоксального заключено
в этой слабости дедукции? Ведь это - чисто духовная
операция, выполняемая только силой духа. Казалось бы,
где еще дедукция должна чу
...Закладка в соц.сетях
