Жанр: Электронное издание
h-heine
...ей, стремившихся, наконец, засыпать
пропасть между искусством и жизнью. Эта пропасть, по мнению младогерманцев,
равно существовала в творчестве классиков и романтиков.
Нельзя представлять себе движение младогерманцев, как нечто цельное и
определенное. Группа писателей, входивших в школу "Молодой Германии", как
Гуцков, Лаубе, Винбарг, Мундт, Кюяе и- др., состояла из людей различных
творческих дарований. Правда, их объединяло стремление к осуществлению
выдвинутых ими новых задач, характерных для них, как представителей
осознающего себя буржуазного класса. Эти задачи делали из писателей "Молодой
Германии", по определению Гейне, "художников, трибунов и апостолов
одновременно".
Фридрих Энгельс в своей статье "Александр Юнг и Молодая Германия" так
характеризует хаос, царивший в среде писателей нового литературного
движения: "Молодая Германия" вырвалась из смуты бурной эпохи, но сама
осталась одержимой этой смутностью. Идеи, бродившие тогда в головах в
неразвитой я неясной форме и осознанные позже лишь с помощью философии, были
использованы младогерманцами для игры фантазии. Этим объясняется
неопределенность
и смешение понятий, господствовавшие среди самих младогермамцев. Гуцков
и Винбарг лучше других знали, чего они хотят, - Лаубе меньше всех. Мундт
гонялся за социальными фантасмагориями; Кюне, в котором сидел маленький
Гегель, схематизировал и классифицировал. Но при всеобщей путанице ничего не
могло получиться путного. Мысль о полноправности чувственного начала
понималась, по примеру Гейне, грубо и плоско; либерально-политические
взгляды носили личную окраску, а положение женщины давало повод к самым
бесплодным и спутанным дискуссиям. Никто не знал, чего ему ждать от другого.
Всеобщей неурядице того времени следует приписать и меры, принятые
различными правительствами против этих людей. Фантастическая форма, в
которой пропагандировались эти воззрения, могла лишь способствовать усилению
смуты. Внешним блеском младогермавских произведений, их остроумным,
пикантным, живым стилем, таинственной мистикой, которою облекались главные
лозунги, вызванным ими возрождением критики и оживлением беллетристики они
вскоре привлекли к себе младших писателей en masse, и через короткое время у
каждого из них, кроме Винбарга, образовался свой двор. Старая, дряблая,
беллетристика должна была уйти под напором юных сил, и "молодая литература"
заняла завоеванное поле, поделилась на лагери - и в результате распалась.
Так обнаружилась несостоятельность принципа. Оказалось, что все ошиблись
друг в друге. Принципы исчезли, все дело свелось к личности. Гуцков или
Мундт - вот как ставился вопрос. Журналы стали наполняться дрязгами
различных клик, взаимными счетами, пустыми спорами.
Легкая победа развила в молодых людях заносчивость и тщеславие. Где бы
ни появлялся новый писатель, ему приставляли к груди пистолет и требовали
безусловного подчинения. Всякий предъявлял претензию на роль единственного
литературного идола".
Впоследствии, в 1855 году, Энгельс высказался еще резче о "Молодой
Германии", снова подчеркивая идейную путаницу, господствовавшую в этой
школе, где плохо переваренные воспоминания о германской философии
перемешивались с элементами робкой политической оппозиции и с непонятными
обрывками французского социализма, в особенности сенсимонизма.
Теоретиком "Молодой Германии" выступил Лудольф Винбарг - один из
гамбургских друзей Гейне, по определению Энгельса, "цельный, сильный
человек, подобный блестящей статуе, отлитой из одного куска металла, без
малейшего пятнышка ржавчины".
Винбарг в своей книге "Эстетические походы" так сформулировал свою
идею: "Поэзияне является больше игрой прекрасных духов: она - это дух
времени, который незримо обуревает все головы, хватает за руку писателя и
пишет книги времени. Поэты не должны быть больше, как некогда, на службе
муз, они должны служить подлинной политической и трудовой жизни".
Винбарг, следуя идеям сенсимонизма, выступает проповедником новой
"религии общества", ренессанса старой и новой эпохи, здоровые начала которых
должны протянуть друг другу руки над трупом католического аскетизма. Разум и
чувственность, жизнь и поэзия должны притти в гармоническое сочетание и
явиться фундаментом будущего "эстетического общества".
Младогерманцы под непосредственным влиянием сенсимонистов провозгласили
"эмансипацию плоти", свободный сенсуализм, который наивно выражался в
протесте против установленных форм брака. Сенсуализм в таком примитивном
виде был выявлением протеста против спиритуалистических крайностей
(романтики и философской отвлеченности.
"Молодая Германия" признавала своими вождями двух писателей, которые
уже к тому времени оставили пределы страны: Берне и Гейне.
Младогерманцы почитали в Берне его публицистический пыл, его отношение
к литературе и науке как духовным факторам, которые должны быть неразрывно
связаны с действительностью. Мелкобуржуазный радикализм Берне был по духу
младогерманцам, а ненависть Берне к гнету деспотизма и стремление его к
республике как к средству избавиться от всякого зла соответствовали путаным
политико-социальным настроениям группы "Молодой Германии". Гейне для
младогерманцев был прежде всего идеологом крепнущего в своем мировоззрении
бюргерства, политическим писателем, чья ирония превращается в серьезные
удары бойца, который требует ниспровержения старого строя, чтобы на лучшей
базе воздвигнуть новое здание политического, социального и этического
порядка.
Младогерманцы с большим уважением относились к взятой Гейне на себя
роли посредника франко-германского культурного сближения. Они сами и их
читатели увлекались "Предисловием" к "Французским делам" Гейне, которое
распространялось в Германии в виде нелегально отпечатанной брошюры. В этом
предисловии к французскому изданию Гейне набрасывается ока прусскую реакцию,
на династию Гогенцоллернов, на лицемеров и ханжей Пруссии, на
философско-христианскую солдатчину, "на помесь светлого пива, лжи и песка".
Он выражает свое резкое недоверие монархическому пруссаку, этому долговязому
ханжествующему герою в штиблетах, с огромным желудком и огромной пастью и с
капральской палкой в руках, которую он обмакивает в святую воду, прежде чем
ею ударить".
Необычайно резкий тон "Предисловия", которое на ряду с прокламациями
Бюхнера и Вейдига служит первыми классическими образцами политического
памфлета в Германии, естественно, выв":л из себя прусскую придворную
камарилью. Сам король Фридрих-Вильгельм запросил своих министров, что ими:
предпринято насчет книги Гейне, и министры не преминули ответить репрессиями
против "Молодой Германии" в целом и против Гейне в частности.
Толчком к этим репрессиям явились литературные доносы Вольфганга
Менцеля. Этот литератор сперва находился в либеральном лагере и прославился
смелыми нападками на Тете, которого уличал в отсутствии гражданского
мужества и интереса к действительности.
Затем Менцель резко переменил фронт, занял реакционную позицию и
подвизался в качестве критика в "Штутгаргском литературном листке". Не стоит
вдаваться в разбор обстоятельств, которые побудили Менцеля проделать эту
позорную эволюцию. Вернее всего, он попросту испугался конкуренции со
стороны одного из наиболее талантливых младогерманцев, Гуцкова, который
создал свой орган печати, серьезно угрожавший литературной монополии
Менцеля.
Когда в 1835 году вышел роман Гуцкова "Валли", где автор поднял модный
вопрос об "эмансипации плоти" и в лице героини отразил мятущуюся,
колеблющуюся между скептицизмом и религиозностью современную ему
интеллигентную буржуазку, - Менцель с яростью обрушился на этот роман,
который он назвал "гнусным пузырем, наполненным наглостью и
безнравственностью". Религиозное вольнодумство Гуцкова он объявил
"французской болезнью". Подобно всем прочим тевтоманам, Менцель проявил
крайнее "французоедство". Франция для Менцеля - Источник всяческих зол:
"Молодая Германия", зараженная французской болезнью, "больная и
расслабленная, шатаясь на ногах, выходит из публичных домов, в которых она
торжественно совершала свое новое богослужение".
Менцель призывал уничтожить гидру вольнодумства и безнравственности:
"Если бы дать в Германии развиваться такой школе самой наглой
безнравственности и самой утонченной лжи, если бы немецкие издатели не
остерегались преподносить с похвалами публике подобный яд, нам скоро
пришлось бы увидеть прекрасные плоды. Но эта школа не разовьется...".
Нападение Менцеля-"французоеда" дало сигнал для наступления союзного
правительства на новое литературное движение. Имя Гейне, которого на ряду с
Берне "Молодая Германия" сделала зарубежным вождем школы, вызывало самую
новую ненависть у реакционеров, стоявших у государственной власти. В самом
названии "Молодая Германия" заключался жупел для дворянской реакции, потому
что под таким же именем на швейцарской почве возникла революционная тайная
организация немецких ремесленных подмастерьев, руководимая итальянским
заговорщиком Мадзини. Для полицейских шпиков, для цензоров и доносчиков не
было существенной разницы между революционными представителями
пролетаризированного ремесла и разногласной группой писателей, смутно
выражающих чаяния только начинающей крепнуть буржуазии.
Созданный немецкой реакцией миф о революционности "Молодой Германии"
был уже в сороковых годах решительно опровергнут Энгельсом, который начал
свою литературную деятельность в 1839 году в органе Гуцкова "Телеграф", но
скоро порвал с "Молодой Германией". Он примкнул к той левой группе
младогегельянцев, которая объединилась вокруг органа "Галесские летописи",
который издавал Арнольд Руге.
Восприемник и учитель Энгельса Карл Гудков открещивался от своего
протеже, когда в журнале Руге, переименованном в "Немецкие летописи", в 1841
году появилась статья Энгельса "Александр Юнг и Молодая Германия". Эта
статья достаточно строго разбирала сущность "Молодой Германии" и отличалась
резкими нападками на представителей "Молодой Германии", в том числе и на
Гейне, которому противопоставляется вождь немецких радикалов - Людвиг Берне.
Гуцков, как бы оправдываясь перед Юнгом, писал ему в 1842 году:
"Печальная заслуга введения Освальда в литературу (литературный псевдоним
молодого Энгельса. - А. Д.) принадлежит, к сожалению, мне. Несколько лет
назад один торговый служащий, по имени Энгельс, прислал мне из Бремена
письма о Вуппертале. Я исправил их, вычеркнул все личные выпады, которые
были чересчур резки, и напечатал их. С того времени он продолжал присылать
статьи, которые я регулярно перерабатывал. Вдруг он потребовал от меня,
чтобы я перестал поправлять его статьи. Он (начал изучать Гегеля, выбрал
себе имя Освальда и перешел в другие журналы. Еще незадолго до появления его
критической статьи против вас я послал ему в Берлин 15 рейхсталеров. Таковы
почти все эти новички... Нам они обязаны тем, что умеют мыслить и писать, и
первым же делом их является духовное отцеубийство. Конечно, вся эта пакость
не имела бы никакого значения, если бы ей не шли навстречу "Рейнская газета"
и журнал Руге".
Нападки Менцеля вдохновили союзное правительство Германии на принятие
решительных мер для сокрушения казавшегося ему опасным литературного
движения.
Десятого декабря 1835 года состоялось историческое заседание
германского союзного сейма. На этом заседании реакционнейшие дипломаты
Европы объявили беспощадную войну "Молодой Германии".
Австрийский посланник граф Мюнх-Беллинсгаузен произнес вступительную
речь, в которой дал определение литературе "Молодой Германии" как
"антихристианской, богохульственной и умышленно попирающей ногами всякую
нравственность, всякий стыд и все, достойное уважения". Во главе этой
литературы Докладчик поставил Гейне, у которого ом обнаружил "глубокую
неприязнь к христианству, уничтожение веры в бога и полную эмансипацию
чувственности от всех уз, излагаемых моралью и приличиями".
Австрийский дипломат взял на себя роль литературного критика и
охарактеризовал сочинения Гейне как со стороны их содержания, так и со
стороны их формы: "Нова полуостроумная, полупоэтическая внешняя оболочка
сюжета и избранная этими писателями обольстительная форма романа,
стихотворения, новеллы и политических писем; ново в особенности пущенное в
ход Генрихом Гейне и рассчитанное на соблазн юношества тесное соединение
богохульства с возбуждением чувственности, равно как своеобразное сплетение
сенюимонистских и фантастических идей и исходящая тоже преимущественно от
Гейне переработка всех этих элементов в полную систему отрицания божества и
безнравственности - систему, которую Гейне во втором томе своего "Салона" не
стесняется объявить новой религией мира".
Докладчик требовал прекращения подобного безобразия, и союзный сейм без
особых прений согласился с предложением Австрии.
Сочинения писателей "Молодой Германии" - Гуцкова, Винбарга, Мундта и
Лаубе - были запрещены. Относительно Гейне было вынесено еще добавочное
постановление, в котором говорилось: "Вместе с тем мы решили, что
относительно тех литературных произведений Г. Гейне, который уже
неоднократно подавал повод к запрещениям его писаний и сочинения которого,
до сих пор появлявшиеся в печати, почти все опасного содержания, - на
будущее время, где и на каком бы языке они ни появлялись, должны быть
принимаемы те же меры, которые постановлены относительно сочинений Гуцкова и
др.".
Не трудно расшифровать настоящее значение этого суконного,
канцелярского постановления: сочинения Гейне, не только написанные, но и
будущие, запрещались к печати и распространению в Германии.
Правда, не все немецкие государства выполняли со всей строгостью
постановления союзного сейма. Но Пруссия особенно ретиво вела политику
репрессий против писателей "Молодой Германии", и Гейне больше других
пострадал от этого постановления, поставившего его в тяжелое положение.
4
Когда союзный сейм вынес это запрещение, Генрих Гейне уже четыре года
жил в добровольном изгнании в Париже.
Он вращался в кругу крупнейших французских писателей. У него
установились дружественные связи с передовыми романтиками: Жорж Санд и
Бальзак, Жерар де-Нерваль и Дюма дорожили своими отношениями с Гейне,
которого высоко ценили за его блестящее остроумие и за роль организатора
культурных сношений между Германией и Францией. В литературных и
великосветских салонах Гейне был своим человеком. Представители литературы и
искусства заискивали перед ним, боясь стрел язвительного и остроумного
критика. Гейне писал статьи о литературе, о музыке, о живописи и о театре, о
философии и о политике.
На время как бы иссяк его поэтический источник. Только цикл стихов о
парижских женщинах, возникший в эту пору, является свидетельством его
непогасшего поэтического огня, питаемого на сей раз мимолетными чувственными
увлечениями веселыми парижскими гризетками.
Парижский вихрь вновь закружил поэта, и не даром Берне Филистерски
упрекал Гейне в его легкомыслии и отсутствии морали в отношении к женщине.
Как бы успокаивая эти филистерские нападки, хотя ничуть не заботясь об
этом, Гейне доказал, что и постоянство не чуждо ему: в конце 1834 года он
встретился с красивой парижской девушкой Кресценцией-Евгевией Мира, которая
под именем Матильды, модным тогда благодаря роману мадам де-Сталь, вошла в
историю как спутница жизни Гейне.
Матильда родилась в небольшой деревне Вино, под соломенной крышей
крестьянского домика.
Подобно множеству французских крестьянских девушек, приезжающих
ежегодно в Париж, чтобы попытать счастья, Матильда поселилась у своей тетки,
в столице, помогая ей вести торговлю в обувной лавке.
Там случайно увидел ее Гейне, фланировавший по парижским улицам.
Он знакомится с девушкой, он пленен ее красотой, жизнерадостностью,
непосредственностью.
Она приятно отличается от множества маленьких продавщиц и модисток,
благосклонности которых не трудно было добиться Гейне. Их отношения
продолжительное время остаются платоническими, и это еще больше разжигает
чувственность Гейне.
Он встречается с Матильдой на танцовальных вечерах, его терзают муки
ревности, когда Матильда танцует с другими. А может быть, это снова
неудачная любовь? Может быть, и она насмеется над ним, как некогда красивая
кузина Амалия Гейне?
Матильда по-своему практична. Она откровенно говорит своему
воздыхателю, что она не такая, чтобы позволить обольстить себя и бросить.
[Image010]
Матильда Гейне.
Вероятно, мадам Морель, тетка Матильды, влияла на Свою воспитанницу в
таком духе.
В цепях любви, так неожиданно возгоревшийся, Гейне преображается: он
весь заполнен мыслями о Матильде, он ничего не пишет своим друзьям, он
только в коротких записочках просит прощения за свое молчание. "Читайте
"Песнь песней" царя Соломона, в ней вы найдете все, что может сказать Гейне
в эти дни взволнованной любви.
Ему казалось еще так недавно, что он уже никогда не будет любить, но
вот, когда звезда его жизни горит на середине пути, волны любви бурно хлещут
через борт.
Ему кажется, что связь о продавщицей башмаков - временна, что он
освободится от обаяния Матильды.
Он боится этого и желает одновременно. Спутанные чувства, приносящие
боль, колебания...
После какого-то припадка ревности, летом 1835 года Гейне решает порвать
с Матильдой.
Он упаковывает чемодан, и уезжает из Парижа в замок Жоншер близ
Сен-Жермена, в поместье итальянской графини Христианы Бельджойозо. Отсюда он
пишет издателю Юлию Кампе письмо, в котором сообщает, что им недавно
овладела страсть, но обуздав ее, он весело и беспечно живет "в милом кругу
благородных людей и благородных личностей".
"Жизнь моя, - пишет Гейне, - теперь, наконец, очистилась от всякого
шлака".
Гейне увлечен графиней Бельджойозо, миланской патрицианкой, богатой,
независимой, остроумной.
Ей льстит, что известный немецкий поэт находится в кругу ее
поклонников. Он был королем ее салона, увлекательным собеседником, он любил,
чтобы слушали и ценили его саркастические замечания, его броские фразы о
литературе, искусстве, театре.
Графиня Бельджойозо не сумела или не захотела удержать у себя Гейне. Он
чувствует себя усталым в этом "придворном кругу" блистательной графини.
Его снова влечет простое "дитя природы" - Матильда. Забываются мелкие
размолвки и обиды.
Гейне бежит от чар Цирцеи замка Жоншер. В декабре 1835 года
возлюбленные снова вместе. Теперь он чувствует себя уже связанным
неразрывными цепями страсти. Он счастлив и одновременно тяготится ими.
Особенно его мучает то, что Матильда - некультурна, что она не понимает
многого из того, о чем думает и мыслит Гейне. "У нее чудесное сердце, -
находит Гейне, - но слабая голова".
Он помещает Матильду в пансион, одно из тех закрытых учебных
заведений "для благородный девиц", которых было так много в Париже.
Он с большим удовлетворением констатирует, посещая пансион, что его
"маленькая женка" лучше, чем он, может перечислить династии египетских
фараонов или рассказать в подробностях легенду о добродетельной Лукреции.
Но и тут он на нее смотрел слепыми глазами любви. Матильду никак нельзя
было назвать примерной ученицей пансиона, и та оторванная от жизни наука,
которую ей вбивали в голову, давалась с большим трудом (Крестьянской
девушке.
Вскоре Гейне пришлось взять Матильду из пансиона. Многому она там не
научилась. До конца своей жизни с Гейне она не могла овладеть немецким
языком, и писания Гейне так и остались для нее китайской грамотой.
Совместная их жизнь не представляется особенно счастливой. Матильда
вспыльчива. Гейне называет ее "домашним Везувием". Ее неразвитость часто
смущает Гейне. Его приятели считают Матильду добродушным, порядочным
созданием, но удивляются, что связывает культурнейшего поэта с этой
женщиной.
Матильда своенравна, капризна, расточительна. Гейне (нередко раздражает
нежелание ее считаться с материальными возможностями мужа. Но он быстро
успокаивается и только мягко упрекает "обаятельную мотовку".
Ее обаяние для Гейне заключалось в чисто французской веселости, в
естественной простоте и бесконечной преданности любимому мужу.
Французский бульварный журналист Александр Вейль в своих интимных
воспоминаниях о Гейне рассказывает маловероятную сплетню о том, что Гейне
"выкупил" Матильду у ее тетки за три тысячи франков.
Вейль приводит апокрифическую, но весьма характерную для Матильды,
"декларацию", сделанную ею Гейне в первый же день их совместной жизни:
"Анри! - оказала Матильда своему мужу, - я тебе отдала все, что может дать
честная девушка любимому человеку и чего он не может вернуть ей. Если ты
думаешь, что ты купил меня, ты ошибаешься. Если я согласилась стать твоей
любовницей, то это потому, что из всех людей, которые ухаживали за мной, ты
единственный мне понравился, и потому что мне сказали, что немцы вернее
французов. Но купил ли ты меня или нет, я не продалась. Знай, что я никогда
тебя не оставлю, любишь ли ты меня - или нет, женишься ли ты на мне - или
нет, будешь ли ты со мной хорошо обращаться - или плохо, - все равно я тебя
никогда не оставлю. Слышишь ли ты? Никогда, никогда, никогда!"
Матильда сдержала свое слово.
После того как союзный сейм вынес свое постановление относительно
"Молодой Германии", прусская полиция и цензура принялись действовать во всю.
Из находившихся в Германии представителей новей литературной школы
наибольшие преследования выпали на долю Генриха Лаубе. Это и неудивительно.
Лаубе был наиболее социальным из писателей "Молодой Германии", живших в
пределах страны. Гейне высоко ценил Лаубе: "Могу ли я говорить о "Молодой
Германии" без того, чтобы не вспомнить о великом пламенном сердце, ярче всех
прочих сверкающем из нее. Генрих Лаубе, один из писателей; выступивший после
Июльской революции, имеет для Германии социальное значение, вся величина
которого не может быть еще достаточно измерена".
Лаубе был брошен в тюрьму. Свирепый следователь Дамбах томил его
тяжелыми допросами. Наконец Лаубе заточили в крепость в Мюскау.
Пострадал и Гуцков, поплатившийся также тюремным заключением. Мундт
подвергся правительственной опале. "Молодая Германия" была разгромлена, и
немногие из участников литературного кружка имели достаточно мужества, чтобы
не пойти на компромисс и не отказаться от своей былой деятельности.
В ту пору, когда происходил этот разгром, Гейне уже не считал себя
идейно связанным с группой "Молодой Германии". Он чувствовал ее
беспомощность в. деле разрешения социальных задач, а республиканство
радикального крыла младогерманцев казалось ему внешним и не разрешающим
основных жизненных вопросов.
В письме к Лаубе, написанном примерно за месяц до постановления
союзного сейма, Гейне четко высказал свою основную мысль: "В вопросах
политики вы можете делать сколько угодно уступок, так как политические формы
государственности и правления - только средства; монархия или республика,
демократические или аристократические установления - все это совершенно
безразлично, пока не закончена борьба за основные жизненные принципы, за
самую идею жизни. Лишь впоследствии является вопрос, какими способами эта
идея может быть осуществлена в жизни, посредством ли анархии или
республики".
В этом же письме Гейне яростно обрушивается на Менцеля за его нападки:
"Если бы можно было пером вить веревки, то он давно бы был повешен. Это
низкая натура, низкий человек, которому следовало бы дать ногою такого пинка
в зад, чтобы пятка вылезла у него из горла".
Гейне убеждает Лаубе хорошенько Отхлестать Менцеля. И сам он это не
преминул сделать при первом удобном случае - в своей статье
"О доносчике", явившейся предисловием к третьей части "Салона".
Тевтоманы, "французоеды", выразители интересов отсталого
крупноземлевладельческого Юга Германии, также получили жестокий удар от
Гейне в этом памфлете. Они, по его мнению, - "старые кобели, которые все еще
лают, как в 1813 году, и их тявканье служит доказательством прогресса.
"Собака лает, караван движется вперед", - говорит бедуин. Они лают больше по
привычке, чем от злости, как старая паршивая дворняжка, которая тоже свирепо
лает на всякого чужого, не разбираясь, замышляет тот что-нибудь доброе или
злое". Этот памфлет написан в 1837 году, и он продиктован яростью против тех
преследований, которым подвергся Гейне за свою довольно далекую связь с
"Молодой Германией". Еще до постановления союзного сейма, в том письме к
Лаубе, которое мы цитировали, Гейне писал: "С остальной "Молодой Германией"
я не состою ни в какой связи. Я слышал, что они поставили мое имя в числе
сотрудников их нового журнала, я им никогда не давал на это разреше
...Закладка в соц.сетях
