Жанр: Электронное издание
h-heine
...жила в идиллической
любви с Шопеном, дружеские отношения между ней и Гейне оборвались.
Гейне высоко ценил Бальзака и, лежа в "матрацной могиле", любил
вспоминать о том, как он гулял со знаменитым романистом по саду Тюильри.
Немецкий писатель Альфред Мейснер, познакомившийся с Гейне в феврале
1847 года и друживший с ним до последних дней его жизни, оставил нам много
ценнейших воспоминаний о последних годах жизни Гейне.
Между прочим, Мейснер рассказывает о встрече с Гейне на банкете
фурьеристов. ;
"Ежегодно, 7 апреля, в годовщину смерти Фурье, его почитатели
собирались в большом зале ресторана Валентине. В этот вечер внешний вид зала
преображался. Там, где обычно справлял свои оргии канкан, там за столами,
украшенными цветами, сидело несколько сотен мужчин и женщин - верующих в
утопическое переустройство мира по заветам Фурье".
Мейснер замечает, что никогда еще манифестация социализма не проходила
так торжественно, как на этом банкете. Ведь это происходило незадолго до
революции 1848 года, и над праздничными столами собравшихся уже носилось ее
веяние.
"Среди гостей были я дети в белых праздничных платьях, украшенные
венками и цветами, как бы в предчувствии того царства мира и благоденствия,
за которое должны бороться их отцы. Бюст Фурье из белого мрамора стоял
посреди зала на сером цоколе. Звуки оркестра наполняли зал. Произносились
тосты - за "гений Фурье, за мирное объединение всех народов, всего
человечества". Немецкие фурьеристы приветствовали "братский народ по эту
сторону Рейна, который свободнее всех других наций в религиозных убеждениях,
прогрессивнее в своем развитии".
Здесь был и Гейне. Он пришел почтить память Фурье, учение которого
оказало влияние на его миросозерцание. Он преклонялся перед стойкостью
Фурье, который голодал и безропотно переносил свою нищету, но не был в
состоянии спокойно переносить бедствия своих собратьев. Гейне припоминал,
как он нередко видел Фурье в сером истертом сюртуке. Последний быстро
проходил мимо решетки Пале-Рояля с тяжело нагруженными карманами, потому что
он был вынужден лично ходить в погреб за вином и к булочнику за хлебом.
Гейне рассказывает, что он однажды спросил у своего приятеля, как это может
случиться, что такие люди, такие благодетели человечества, голодают во
Франции. На это друг саркастически ответил: "Конечно, это не делает чести
прославленной стране интеллигенции и, без сомнения, не могло бы случиться у
нас в Германии: правительство тотчас бы взяло людей с таким образом мыслей
под свое особое покровительство и отвело бы им на всю жизнь даровую квартиру
и стол".
На банкете провозглашались тосты за возрождение Польши, раздавленной
русским самодержавием, за окончание войн на земле, за "постепенную
эмансипацию женщин".
Упиваясь гуманными и неясными лозунгами, последователи Фурье были
растроганы до слез. Они бросались друг другу в объятия, клялись посвятить
свою жизнь пропаганде идей учителя.
После окончания банкета Мейснер вышел с Гейне на улицу Сент-Оноре,
освещенную газовыми рожками.
[Image017]
Генрих Гейне.
Карандашный рисунок неизвестного художника, относящийся а концу 1857
года. Хранился в Дюссельдорфской художественной галлерее.
Там толпились отдельные группы. Приземистый человек с круглым веселым
лицом в синих очках стоял у выхода. Гейне обратил внимание Мейснера на него.
- Вы тоже были там? - спросил кто-то незнакомца в синих очках.
- Нет, - ответил тот коротко, - я только проходил мимо и остановился,
увидев сборище. Ах, это вечная песня всех сектантов! Хвала Иисусу Христу,
который спас нас от грехов, хвала Сен-Симону, благодаря которому мы поняли
суть жизни, хвала Фурье, который нам открыл социальные законы! Чепуха! Когда
наконец кто-нибудь воскликнет: "Хвала и слава здравому человеческому
рассудку, который никому не поклоняется!"
Человек в синих очках пожал плечами и медленно удалился.
Мейснер спросил у Гейне, Кто этот человек. Гейне объяснил, что это -
Прудон, "разрушительный принцип в образе философа, пользующийся к тому же
изобразительностью поэта. Виктор Гюго оказывается слабым по сравнению с
силой его антитез, и Александр Дюма мог бы у него позаимствовать живость его
фантазии. Его произведения или, говоря полицейским языком, его прокламации
читаются, как романы! Они ходят во Франции по рукам, и никто не обращает
внимания на то, что при перелистывании страниц выпадают драконовы зубы,
которые однажды прекрасно взойдут из земли и дадут благословенную жатву".
Мейснер отмечает, что при этом Гейне улыбнулся, но это не была невинная
улыбка, которою Гейне сопровождал в кругу своих друзей свои остроты, - это
была разрушительная улыбка, та самая, которая облечена в слово в "Атте
Тролле", "Зимней сказке" и политической лирике.
Не только в сенсимонистах, фурьеристах и Прудоне видел Гейне
подготовителей грядущего социального переворота. Он ценил как "новых
учителей церкви" - Луи Блана и Пьера Леру.
Конечно, предлагаемые Луи Бланом и Леру средства перестройки мира в
корне своем мелкобуржуазны и реакционны. Луи Блая, впоследствии предатель
рабочего движения (в эпоху революции 1848 года, выдвигал проект выпуска
большого национального займа для создания "общественных мастерских".
Леру видел спасение в мирном проведении "религии солидарности".
Эти учения играли огромную роль для пролетариата своего времени, потому
что они прежде всего с удивительной проницательностью раскрывали
противоречия капиталистического общества. Маркс и Энгельс в
"Коммунистическом манифесте" указывали, что утопические социалисты дали
много плодотворных идей научному социализму. Но утопический и
мелкобуржуазный социализм стремился устранить социалистические бедствия
мирным путем, стараясь притупить борьбу классов.
Гейне уважал идеи борцов за "улучшение морального и материального
состояния низших классов". Но он понимал, что "докторами революции явятся не
они, эти мечтатели, строящие мост на двух подпорках - одна из
материалистического гранита прошлого столетия, другая - из мечтательного
лунного света будущего". И о" чувствовал, что победа коммунизма обеспечена
еще и потому, что враг, с которым коммунизм борется, не имеет никаких
нравственных устоев. "Нынешнее общество защищается только в смысле простой
необходимости, без веры в свое право, даже без самоуважения, совершенно так,
как защищалось то старое общество, гнилые балки которого обрушились, когда
пришло время".
5
В феврале 1847 года Карл Гейне приехал в Париж. Между ним и Генрихом
состоялось примирение.
Карл Гейне обязался выплачивать пенсию на старых основаниях, а взамен
Гейне дал письменное обязательство никогда не помещать в печати ни одной
строки, могущей показаться хоть чем-нибудь оскорбительной для семейства
Карла Гейне и родственников, его жены, парижских банкиров Фульдов.
Материальное положение Гейне видимо улучшилось, зато литература понесла
огромные потери: Гейне обязался уничтожить почти готовых четыре тома
"Мемуаров", над которыми он уже работал в течение семи лет.
Так миллионер обезопасил себя от ядовитого пера Гейне. Из крупнейшего
автобиографического труда Гейне до нас дошел лишь небольшой отрывок,
описывающий дни детства.
Но примирение пришло поздно. Организм был расшатан, и конфликт с родней
безусловно сыграл пагубнейшее влияние на здоровье Гейне. Друг поэта Генрих
Лаубе утверждал, что "сотни боев в литературе и политике не причинили ни
малейшего вреда этому грозному воину, но единственный удар, нанесенный
семьей, разбил его".
Так писал Лаубе, потрясенный внешним видом Гейне, высохшим, как скелет,
обросшим седой бородой, потому что нервная раздражительность не позволяла
ему бриться, с сухими, в беспорядке спадавшими на лоб волосами, с судорожно
двигавшимися губами, с напряженно поднятой вверх головой, так как зрачок
правого, единственного уцелевшего глаза мог видеть только сквозь узкую
открытую щель между веками.
Из всей своей семьи только с матерью и сестрой он поддерживал нежные
отношения. Оба его брата, Густав и Максимилиан, были пустыми, тщеславными
филистерами; один из них был на службе у австрийского, другой - у русского
деспотизма. С ними поэт имел очень мало общего.
В январе 1848 года Гейне уже с трудом передвигался по улицам.
Он посетил в последний раз свою приятельницу Каролину Жобер, вернулся
домой в фиакре, а по лестнице его втащил слуга на спине. Едва он свалился на
диван, как начались страшные боли и конвульсии, которые удалось успокоить
только при помощи морфия. Все чаще приходилось прибегать к действию
наркотиков, и однажды Гейне обронил замечательную фразу, что между опием и
религией нет существенной разницы.
Через несколько дней после этого визита к Жобер Гейне был помещен в
лечебницу его друга, доктора Фотрие. Матильда вместе с неразлучной подругой
Паулиной последовала за ним.
Единственною заботой Гейне было желание скрыть от матери несчастье,
приключившееся с ним. В письмах к Кампе он просит не сообщать ничего о
случившемся ни матери, ни сестре. Тело его разбито, но голова здорова,
свежа, полна остроумия.
Февральская революция застает его в больнице.
"Какое несчастье, - вздыхает Гейне, - переживать такие революции в моем
состоянии! Я должен был бы выздороветь или умереть".
В мае 1848 года Гейне в последний раз вышел на улицу. "С большим трудом
доплелся я до Лувра и почти упал без чувств, когда добрался до того
благородного зала, где стоит на своем пьедестале благословенная богиня
красоты, милейшая Венера Милосская. Я долго лежал у ее ног и плакал так
бурно, что даже камень мог бы сжалиться надо мной. И богиня смотрела с
состраданием вниз, но в то же время безучастно, словно она хотела сказать:
"Разве ты не видишь, что у меня нет рук, и, значит, я не могу тебе помочь".
После этого раза уже не суждено было ему больше выходить на улицу,
Матильда по настоянию врачей увезла Гейне в Пасси. Он жил там на маленькой
вилле, лежал на матраце, постеленном в саду, среди цветов и деревьев.
Громы революции проносились над Францией и Германией. Полуослепший,
парализованный поэт, правда, при первой вспышке народного восстания
почувствовал, как холод пробежал по спине и стал колоть руки, словно
булавками.
Но это волнующее настроение сменилось пессимизмом, соединенным с
апатией. "Я ничего не скажу о современных событиях; это всеобщая анархия,
мировой ералаш, очевидное безумие бога. Старика придется посадить за
решетку, если так будет продолжаться".
В "МАТРАЦНОЙ МОГИЛЕ"
В ТЕЧЕНИЕ, тридцатых и сороковых годов, вернее сказать за все время
господства денежных тузов во главе с "королем буржуа" Луи-Филиппом,
накоплялось недовольство оппозиции. Оппозиция эта была чрезвычайно
разнородна по своему социальному составу. Промышленная буржуазия,
представленная в палатах меньшинством, составляла видную часть оппозиции.
Чем резче развивалось самодержавие денежной аристократии, тем сильнее
проявляла себя промышленная буржуазия, выступавшая против господствующей
системы в защиту развивающейся промышленности. Дальнейшие кадры оппозиции
вербовались из тех слоев, которые были совсем устранены от участия в
политической власти, в первую очередь из мелкой буржуазии, крестьянства и
защитников их интересов - передовой интеллигенции.
Брожение в различных слоях населения Франции вылилось в открытое
восстание, два мировых экономических события подготовили для него почву.
Первым из этих событий надо считать картофельную болезнь и неурожаи
1845 и 1846 годов. Растущая дороговизна вызвала в 1847 году кровавые
столкновения не только Во Франции, но и на всем континенте. В отдельных
местах Италии вспыхнули мятежи, а в Мюнхене произошло восстание против
короля Людвига Баварского, столько раз осмеянного Гейне и сделавшего страну
игрушкой в руках своей фаворитки, танцовщицы Лолы Монтес.
Второе экономическое событие, ускорившее приход европейских революцией
1848 года, - это всеобщий промышленный и торговый кризис в Англии.
Последствия этого кризиса "е замедлили отразиться на континенте.
Французская оппозиционная буржуазия, пользуясь начавшимся сильнейшим
брожением, начинает проводить по всей Франции так называемую кампанию
банкетов. Свержение монархии вовсе не в интересах буржуазии. Оппозиция
только хочет получать большинство в палате и устранить от власти свору
биржевиков, чтобы передать эту власть промышленным магнатам.
Близорукое правительство Гизо не учло серьезности положения, и когда
Луи-Филипп пошел на уступки, было уже поздно. Начались уличные стычки между
рабочими и армией. Армия была обезоружена. На месте Июльской монархии
возникло Временное правительство.
Временное правительство, созданное в результате февральских баррикад
было далеко не однородно по своему составу: рядом с большинством,
составленным из представителей буржуазии различных мастей, начиная от
умеренных республиканцев и кончая династической оппозицией во временном
правительстве, выступали представителями рабочего класса Луи Блан и Альбер.
"В июльские дни рабочие завоевали буржуазную монархию, - пишет Маркс - в
февральские дни они завоевали буржуазную республику".
Повторилась старая история: рабочие, кровью своей создавшие республику,
постепенно были отстранены от власти. Буржуазия всех разновидностей делала
попытки разделить силы пролетариев, противопоставить одну часть другой.
Временное правительство с этой целью образовало батальоны "мобильной
гвардии", кадры которой состояли в большинстве из неустойчивых элементов
люмпен-пролетариата. Временное правительство выставило против парижского
пролетариата под видом рабочей гвардии армию в 24 000 молодых головорезов.
Правда, правительство ошиблось в своих намерениях создать рабочую армию
против самих же рабочих. Но все же, когда рабочим стало ясно, что буржуазия
во имя республики ведет борьбу против пролетариата, они начали 22 июня
грандиозное восстание. Пять дней они с беспримерным мужеством держались
против всех вооруженных сил буржуазных республиканцев.
"Вечером 25 июня Париж буржуазии устроил иллюминацию, в то время Париж
пролетарский сгорал в огне, истекал кровью, испускал стоны". - Так писала в
номере от 29 июня 1848 года пером Маркса "Новая Рейнская газета".
Скептицизм Гейне, высказанный в начале Февральской революции, нашел
свое оправдание. Во временном правительстве Франции он увидел "многих жалких
комедиантов и с грустью констатировал, что никогда еще "народ, великий
сирота, не вынимал из революционной урны пустых билетов, более ничтожных,
чем эти временные правители".
Революция во Франции нашла немедленный отзвук в различных германских
государствах. Германская буржуазия, не желавшая больше переносить узы
феодально-бюрократического режима, подняла знамя восстания. Разнородные
массы оппозиции, мелкая буржуазия и крестьянство и промышленный пролетариат,
не имевшие четкой программы действия, пошли на поводу у буржуазии.
Мелкие германские монархи, спасая положение, призвали к власти
либеральных министров. Союзный сейм в первых числах марта поднял
черно-красно-золотой флаг как германское знамя. Но этот маневр не дал
реакции желательных результатов. Южногерманскис либералы, собравшиеся в
Гейдельберге, постановили созвать во
Франкфурте-на-Майне национальное собрание для быстрого избрания
германского правительства.
Между тем 1 3 марта вспыхнула в Вене настоящая революция. Всемогущий
Меттерних, глава не только габсбургской, но и европейской реакции, бежал в
Лондон.
Это послужило сигналом к восстанию в Берлине. Прусское правительство
надеялось справиться с движением, но выступление берлинаких рабочих решило
судьбу феодальной монархии.
На улицах Берлина произошли, подобно Парижу и Вене, ожесточенные
уличные бои. Пролетариат одержал победу на баррикадах. Прусский феодализм
был сражен, но рабочий класс был еще недостаточно зрел, чтобы удержать
власть. Бразды правления перешли в руки буржуазии. Ее рейнские вожди,
Кампгаузен и Ганземан, составили новое министерство. В это министерство
входили и представители обуржуазившегося дворянства.
Министерство Кампгаузена и Ганземана поторопилось устранить рабочих из
народного ополчения. Это правительство не желало опираться на народные массы
и таким образом держать под угрозой ко-року и феодалов. Оно заискивало перед
дворянством. Из страха перед рабочими буржуазия вошла с монархической
реакцией в соглашение.
Неудавшееся парижское восстание в июне 1848 года явилось сигналом для
европейской реакции.
Маркс отмечает, что лишь только "парижские рабочие были побеждены,
перебиты и разгромлены, как сейчас же по всей Европе новые и старые
консерваторы я контрреволюционеры подтаяли головы с наглостью, показывавшей,
как хорошо они понимали значение этого события".
Франкфуртское национальное собрание, составленное из мелкобуржуазных
демократов и либералов, дошло до того, что выбрало прусского короля
Фридриха-Вильгельма IV в германские императоры.
Германская реакция при таких условиях повела наступление даже на такую
безобидную организацию, как "демократическое" собрание во Франкфурте.
Мелкие немецкие буржуа и либеральствующие демократы ограничились
революционными фразами, но защитить себя не сумели. Между тем, прусское
правительство стало открыто вооружаться, предлагая мелким и средним
государствам Германии взять на себя роль палача революции. В результате
Франкфуртское национальное собрание бежало от избранного им имперского
правителя из Франкфурта в Штутгарт. Здесь его постиг бессловный конец, так
как вюртемберг-ское правительство разогнало его вооруженной силой.
Отдельные восстания, вспыхнувшие против монархической реакции в
Дрездене, в отдельных частях Рейнской области, в Бадене и в
Баварско-Рейиском Пфальце, были жестоко подавлены прусскими войсками.
Обнаглевшая реакция нашла в себе достаточно силы, чтобы расправиться и
с (Национальным движимом в некоторым других странах. Совместными действиями
Пруссии и России была раздавлена Венгерская революция.
Гейне жадно следил за развертывавшимися событиями в Германии, хотя и
писал: "Я не могу заниматься ими много, потому что получаемые мною #из
отечества печальные вести действуют на меня так раздражающе, что мое
здоровье только ухудшается каждый раз как дойдет до меня такая весть".
Это раздражение больного поэта выливалось в резко сатирические формы
"Современных стихов". Половинчатая революция в Германии, трусость и
предательство буржуазии нашли себе яркое и полновесное отражение в сатирах
Гейне той поры.
Когда Франкфуртское национальное собрание объявило красно-черно-желтое
знамя национально-революционным знаменем объединенной Германии, немецкие
политические лирики били в литавры, празднуя победу. Гофман фон-Фаллерслебен
приветствовал "блеск божьей милости, осенившей Германию", Дингельштедт
восторженно воспевал "полет сказочного времени", Фрейлиграт восклицал: "Ура,
ура, ты черный, красный, золотой!", прославляя флаг, развивавшийся над
франкфуртским собранием.
Гейне оказался прозорливее радикальных политических лириков. В
стихотворении "Михель после марта" он видел, что кроется за революционным
знаменем буржуазии. Недолгое пробуждение наро-да-Михеля окончилось новым
угарным сном, чудесная сказка свободы отцвела быстро. Тевтоманы, казалось,
воскресли из гробов, чтобы объединиться в борьбе за монархию:
И видел я: Арндт и Ян-крокодил,
Времен прошедших герои,
Опять восстали из могил
За кайзера горою.
Все бурши - юности былой
Товарищи, буяны -
Пылали к кайзеру душо"
Когда бывали пьяны.
Я видел попов, дипломатов род
В грехах своих поседевший,
Влиянья римского старый оплот,
Над храмом единства потевший.
А Мижель-добряк, терпеливый умом,
Заснул и храпит в угаре.
И вновь пробудился под нежным ярмом
Тридцати четырех государей.
Гейне не жалел своей язвительности для разоблачения старых врагов - тех
радикалов и филистеров-"революционров", которые предали революцию как мещане
и обыватели, боявшиеся подлинной социальной революции.
Демократы показали свою образину "старогерманских" националистов и дали
повод к острому стихотворению "Ослы-избиратели":
Свобода наскучила исподволь,
И вся республика явно
Желает, чтобы один король
Правил самодержавно.
Звериная курия собралась -
Писались памфлеты и книги,
Партийная вражда развилась.
Завязались интриги.
В центральный комитет ослов
Старо-ослы входили,
Кокарды они поверх голов
Черно-красно-златые носили.
Была еще партия лошаков,
Но голосовать не смела -
Боялась крика старо-ослов
И без голоса сидела.
Один из "тевтоманов-ослов" произносит речь:
"И мы свой ослиный совет вам даем -
Осла на престол поставить,
Мы осло-манархию оснуём,
Где только ослы будут править".
Гейне издевается над выборами германского императора и со свос-fe
стороны предлагает кандидата в императоры - немецкого радикала Якоба Венедея
из Кельна, филистера, бывшего одно время пелитамигрантом, игравшего в
достаточной мере реакционную роль во франкфуртском собрании.
Против Якоба Венедея направлены сатирические стрелы стихотворения
"Кобес I". Гейне облекает свою сатиру в романтические формы. Он вызывает к
жизни призрак "белой дамы", бродящей по старинному замку и роющейся в
грязных реликвиях павшей феодальной монархии.
Мышиным пометом воняет тут.
Гниет от плесени и пыли
И паразиты пышный скарб
В жилище превратили.
При коронации горностай
Важнейшим был атрибутом.
Для кошек ремароких теперь
Родильным стал приютом.
Добрейшие немецкие демократы обратились к этому реквизиту для того,
чтобы объединить Германию под эгидой немецкого кайзера. Тщетно напоминает
Гейне, ссылаясь на свою "Зимнюю сказку":
И правду сказал немецкий поэт, Спустясь к Барбароссе в Кифгайзер:
Внимательно дело я все рассмотрел, Нам вовсе не надобен кайзер.
Но уж если выбирать кайзера, то Гейне советует взять "не патриция, а
лучше плебея: берите себе не лиса, не льва, берите овцу поглупее. Берите
сына Колонии, Кобеса - дурня из Кельна, в своей он дурости гений почти, он
будет править дельно".
И в дальнейших строфах Гейне дает развернутую биографию своего
кандидата в кайзеры - бывшего радикала, "Златоуста среди рабочих", ныне
филистера из филистеров, педанта и мещанина с ног до головы...
Кайзером был выбран прусский король Фридрих-Вильгельм IV, неоднократно
уязвленный Гейне, достойный потомок рода Гогенцоллернов, - того самого, о
котором Гейне сложил свою уничтожающую "Дворцовую легенду":
Есть в одном туринском замке
Изваянье: жеребец
Любит женщину, и к самке
Просодомски льнет самец.
Многих знатных поколений
Стала матерью она,
Но порода без сомнений
В них была отражена.
Коль найдешь не без причины
Мало в них людских примет.
Сразу видишь лошадиный
В королях сардинских след.
Нрав конюшенный и тупость,
Издающий ржанье рот,
И лягающая грубость
И во всех поступках - скот.
Мысли ты обрел, последний,
Христианские вконец,
За период многолетний
Только ты - не жеребец.
Гейне, уже в "Зимней сказке" требовавший гильотины для королей,
невольно сравнивает английскую и французскую буржуазные революции с
трусливой и половинчатой революцией немецкой буржуазии. Революция 1649 года
казнила английского короля Карла, Великая французская революция
гильотинировала Луи Капета и его жену. Немецкая буржуазия поступает иначе:
Французу и бритту душевность чужда
По самой сути; но немец всегда
Душевен, - он пребудет душевным
Даже в терроре самом гневном.
От немца, пока на земле он живет.
Их величествам будет почет.
Карета в шесть упряжей, в коробках,
Кони в черных султанах, в попонках,
Высоко на козлах, с тиутом, в крепдешине,
Плачущий кучер, - так будет в Берлине.
На место казни монарх подвезен
И верноподданно там казнен.
В борьбе революции с контрреволюцией побеждает последняя. В 1849 году
революционные силы разбиты и разрознены, отдельные неорганизованные
восстания подавлены. В глубокой скорби Гейне разражается одним из сильнейших
своих стихотворений, носящим хронологическую дату в виде заглавия: "В
октябре 1849 года":
Стих шторм, что воздух рвал, свистя.
Вновь стало тихо в каждой щелке;
Народ германский, как дитя,
Рождественской вновь радуется елке.
Реакция наступает по всем линиям: "последний форт свободы пал и кровью
Венгрия исходит". Но Гейне завидует мадьярам, сраженным в борьбе за
национальную независимость:
Но в этот раз, свиреп и яр.
Бык заключил союз с Медведем;
Ты пал, - но не тоскуй, мадьяр:
И худший стыд знакам твоим соседям.
Ты обречен был честно пасть
К ногам животных, все ж могучих,
А мы, мы отданы во власть
Волков, свиней и грязных псов вонючих.
"Быки и медведи" прибегли к грубой силе для того, чтобы подавить
революцию, и вот:
Лай, хрюканье и вой, - едва
Снести победный смрад умею;
Но стой, больной поэт: слова
Тебя волнуют, помолчать - умнее.
Однако Гейне не мог молчать. Надрываясь, он неустанно
...Закладка в соц.сетях
