Жанр: Электронное издание
Bersen03
...ыло у Леры
всегда, и сейчас она раздумывала только -
какое.
Как обычно и бывает, выход оказался там, где его и не думаешь искать.
Ранний утренний звонок разбудил Леру, но не заставил проснуться
окончательно.
- Попросите гражданку Михальцову, - услышала она женский голос в
телефонной трубке.
- Сейчас, - ответила Лера. - Узнаю, дома ли гражданка.
Она взяла с тумбочки бронзовый бюстик Пушкина и три раза коротко постучала
по трубе парового отопления.
Услышав ответный стук сверху, Лера сказала в трубку:
- Она подойдет ровно через минуту.
Волей-неволей пришлось просыпаться совсем, вылазить из-под теплого одеяла
на холодный пол и шлепать к двери,
чтобы открыть Зоське.
Зося Михальцова жила как раз над Лерой, но не в квартире, а по сути на
чердаке, и телефон там был не положен. Но
ведь человек не может жить посреди Москвы без телефона, это просто ненормально -
и Зоське звонили по Лериному
номеру.
Зося была на три года моложе Леры. Сейчас, когда и самой Лере уже
исполнилось двадцать пять, казалось, что Зоська
жила в их дворе всегда, но на самом деле это было не совсем так. Лера отлично
помнила, как та появилась здесь -
шестилетняя, маленькая, с мышиной светлой косичкой.
Зосина мама Любовь Петровна устроилась дворничихой, и ей тут же дали
служебную жилплощадь - эту самую
комнату на чердаке. Кажется, за Любой Михальцовой числилась даже не комната, а
койко-место. Но чердачная квартира все
равно пустовала, жил там только слесарь, тоже занимавший одну комнату, - и Люба
устроилась попросторнее.
Ее две комнаты находились в самом конце необозримого обшарпанного коридора
с холодными стенами,
закрашенными облупившейся масляной краской. От входной двери и от туалета было
еще идти-идти, чтобы попасть к Любе.
Пришедшие сюда впервые вообще пугались: не верилось, что в этом мрачном, сыром
жилище могут жить люди.
Но Люба жила, и даже неплохо жила. Во всяком случае, открыв дверь в ее
апартаменты, гость ахал - таким
неожиданным теплом и уютом веяло на него прямо с порога. Уютными казались
сводчатые - по форме крыши - потолки,
и полукруглые чердачные окна, и круглый стол с бахромчатой скатертью, и даже
трещина в стене, завешенная большой
фотографией Зосиных покойных бабушки и дедушки.
Обстановка в двух крошечных комнатках была более чем простая, но это
никому не мешало чувствовать себя здесь
как дома. Как не мешало этому отсутствие горячей воды и ванной, и то, что
холодная вода была зимой не просто холодной, а
ледяной: слишком близко к улице проходили трубы.
То есть, наверное, Люба очень даже ощущала все эти "удобства", но она была
такая тихая, безответная, так радовалась
тому, что может жить с дочкой не в общежитии, а в квартире, - что ей и в голову
не приходило жаловаться.
Каждый, кто приходил в этот дом, тут же проникался щемящим, пугающим
чувством беззащитности этих двух
одиноких женщин - Любы и ее дочки, и даже как-то терялся: как же они живут вот
так, одни? Хотя мало ли женщин живут с
детьми в одиночестве, и гораздо хуже...
Но Зосю впервые увидели не дома, где она была словно бы защищена самой
беззащитностью своей матери, а во дворе,
где действовали довольно жесткие детские правила. Эту жесткость Зося сразу же
ощутила на себе.
Дело в том, что звали ее Жозефина. Один Бог знает, почему Любе пришло в
голову назвать единственную дочь таким
странным именем - даже в Москве странным, не говоря уж о городке под названием
Обоянь, откуда она привезла девочку,
как только немного обустроила свое жилье.
Но когда Зося впервые вышла во двор погулять, держа в руке скакалку, и
сообщила девчонкам и пацанам, как ее зовут,
- в ответ ей раздался такой хохот, что она покраснела и слезы выступили у нее на
глазах.
- Жозефина?! Вот это да! - громче всех хохотал Женька Стрепет из второго
подъезда. - Что ж ты думаешь, мы
тебя так и будем звать? Нет, мы тебе другое придумаем имя!
И они начали наперебой придумывать.
- Жозя!
- Физя!
- Тогда уж лучше просто Жопа!
Это была обычная жестокость восьми-девятилетних детей, с которой мало кто
не сталкивался в детстве. Но для
маленькой Жозефины все это было настоящей трагедией. Она бросила скакалку и, в
голос разрыдавшись, убежала домой.
- Жозя! Физя! - неслось ей вслед.
Все это повторялось с завидным упорством, когда бы Жозефина ни вышла во
двор. Неизвестно, почему так травили
эту маленькую беленькую девочку из-за такой ерунды, как вычурное имя, - но дети
уже не могли остановиться. Ко всему
добавлялось еще и то, что Жозефина была "из деревни", и это давало
дополнительный повод к насмешкам.
Трудно сказать, чем кончилась бы эта травля, длившаяся несколько недель,
если бы не Митя Гладышев.
Митя появлялся во дворе редко - у него не много времени было для прогулок
- но метко. И неудивительно - он
был душой двора, а это ведь и у каждого отдельного человека так: душа, она же не
может быть видна постоянно - когда,
например, человек жует свой повседневный бутерброд или мчится за утренним
автобусом. Но уж если она у него есть, то
никуда и не денется.
Митя возвращался с занятий, держа в руке футляр со скрипкой, и вполне мог
не заметить Жозефину, спрятавшуюся
под покатой подвальной крышей возле его подъезда. Тем более что уже смеркалось,
а после своих скрипичных уроков Митя
вообще мало что замечал. Но он все-таки услышал шмыганье и тихое иканье,
доносившееся из-под крыши, тут же заглянул
туда и извлек на белый свет Жозефину.
- Чего ревем? - спросил Митя, присев перед ней на корточки и с усмешкой
вглядываясь в опухшее личико.
Ему было в это время четырнадцать, а он уже заканчивал Центральную
музыкальную школу и, конечно, имел право
насмешливо относиться к сопливой мелочи.
- Ничего-о! - прорыдала Жозефина.
- Ничего - не бывает. Скажи, скажи - может, я тоже с тобой пореву! Ну, что
молчишь?
Жозефина подняла на взрослого мальчика голубые зареванные глаза и,
проникнувшись к нему неожиданным
доверием, сообщила:
- У меня плохое имя!
- Плохое? - удивился Митя. - Думаешь, бывают плохие имена? И как же тебя
зовут?
- Жо.. Жозефина... - выговорила она с опаской.
Митя не выдержал и тоже улыбнулся.
- Да-а, вот это фантазия! Ну и что? Разве ты не можешь жить со своим
именем?
- Я могу. - Глаза Жозефины снова стали наливаться слезами. - Я могу, но
они же не могут! Они меня дразнят,
придумывают другие имена всякие, и к тому же я - из деревни!..
- Из деревни - ничего, - возразил Митя. - Ломоносов тоже был из деревни. А
как тебя мама дома называет?
- Так и называет - Жозефина. Ей нравится.
- А внимания ни на кого не обращать ты разве не можешь - тем более, маме
нравится? - спросил Митя.
Он разговаривал с ней так серьезно, несмотря на то что был совсем
взрослый, - что Жозефина прониклась к нему
полным доверием.
- Не могу, - вздохнула она. - Я бы отсюда насовсем уехала обратно в
Обоянь, но бабушка умерла, и мама сказала,
что я теперь буду жить здесь с ней всегда.
- Не уезжай в Обоянь, - попросил Митя. - Ты мне нравишься. А им скажи...
Скажи, что тебя зовут... Какое-нибудь
простое имя... Да, скажи, что тебя зовут Зося, вот и все! Зося - это красивое
польское имя, по-моему, можно считать его
уменьшительным от Жозефины. И заодно можешь сказать, что твоя прабабушка была
польская королева и враги ее сослали в
эту Обоянь. Чтобы они заткнулись насчет деревни, если уж тебя это так удручает.
А если не заткнутся - можешь сказать,
что я их убью. Меня зовут Митя Гладышев, я живу в этом подъезде, в седьмой
квартире, и они меня знают. Поняла, Зося?
И он исчез в темноте подъезда, словно растворился под звон дождевых капель
о крышу подвала.
Но самое удивительное, что так и получилось, как он сказал! Как только
Митя дал ей имя, Зося словно заново
появилась в их дворе - и никто, ни один человек, как по мановению волшебной
палочки, не обидел ее больше! Ей даже не
пришлось говорить про польскую королеву - всем и так понравилось ее новое имя, и
ее наконец признали здесь своей.
Лера обо всем этом узнала позже, от Мити: в то время она болела свинкой и
целый месяц не показывалась во дворе.
Нельзя сказать, чтобы Лера очень уж дружила с Зосей в школьные годы. Всетаки
сказывалась трехлетняя разница в
возрасте, да и учились они в разных школах. Но они отлично знали друг друга, и
знали, что могут рассчитывать друг на друга
всегда. И разве этого мало?
Поэтому Лера не находила ни странным, ни утомительным, что Зосе звонили по
ее телефону.
Оставив дверь открытой, Лера снова забралась в постель, легла на Костину
подушку. Она любила поспать подольше и
с удовольствием использовала аспирантскую возможность не бежать чуть свет на
лекции. А Костя в свои аспирантские годы
чуть свет уезжал в Институт, к улиткам.
- Да, конечно, - говорила Зося по второму аппарату в прихожей. - Конечно,
поеду опять. Нет-нет, самолетом
дорого! Я без претензий...
"Интересно, куда это Зоська собирается, да еще самолетом?" - подумала
Лера, поняв, что заснуть не удастся.
- Спасибо, Лер. - Зоська заглянула в комнату.
Она мало изменилась с тех пор как пятнадцать лет назад впервые зашла к
соседке Лере, жившей прямо под ее
чердаком. Те же тоненькие, прямые и мягкие как пух светлые волосы, те же голубые
глаза - маленькие, как и все черты ее
лица, как и остренький носик. Внешность у Зоси была не слишком примечательная,
но милая - в маму Любу. И она была
похожа на птичку-синичку.
- Не за что, - ответила Лера. - А ты что, ехать куда-то собираешься?
- Да ведь я езжу уже, ты разве не знаешь? - удивилась Зося.
- Куда это? Ничего не знаю!
- В Турцию, челночницей. Я как раз с фирмой говорила, которая шоп-туры
организует.
- Надо же! А я думала, ты в детском саду своем работаешь.
- Нет, какой теперь детсад!
- Но тебе же нравилось?
- Ой, теперь не до того, чтоб нравилось, - махнула рукой Зося. - Мы же на
квартиру на очереди, ты знаешь? А
теперь - пожалуйста, предлагают только кооператив. Или ждать еще лет сто, тоже
вариант. Кооператив - ты
представляешь, сколько он теперь стоит? Но я уже не могу, Лер! - воскликнула
Зося. - В Сандуны ходить всю жизнь -
дело хорошее, но когда вода замерзает в кране... И трещина такая стала, прямо
ветер свищет. Кажется, дунь, и развалится
стена. А никому дела нет. Говорят, не хотите кооператив - ваши проблемы, значит,
можете подождать. А эти поездки -
Лер, ты себе не представляешь! Раза за три можно первый взнос оплатить...
- Подожди, Зоська, не сыпь так быстро, - остановила ее Лера. - Я все
поняла, но ты мне расскажи подробнее.
Пойдем на кухню, кофе пить.
Глава 6
Выслушав Зоськин рассыпающийся мелкими горошинками рассказ о челночных
поездках в Турцию, Лера тут же
заявила:
- Слушай, а мне можно с тобой?
- Тебе-е? - глаза у Зоси округлились. - Тебе-то зачем?
- Что значит - зачем? Думаешь, я живу как у Христа за пазухой? Нет, ты не
подумай, я не жалуюсь, но и хвастаться
особо нечем.
И Лера рассказала Зосе историю с лекарством.
- Да и вообще, - добавила она, - мне двадцать пять лет. Не шестнадцать,
конечно, но и не семьдесят. А я, чтобы
колготки купить, специально деньги должна откладывать. Нормально это, как ты
думаешь?
- Разве я говорю? - заоправдывалась Зося. - Но странно это как-то: ты - и
вдруг... Хотя, - тут же возразила она
себе, - туда кто только не ездит! Кандидаты наук даже есть, вот не поверишь!
- Да ладно, можно подумать, я принцесса крови. Почему бы и не я? Ты когда
едешь? Возьмешь с собой?
- Через месяц, в декабре. Загранпаспорт нужен, есть у тебя?
Загранпаспорт у Леры был: предполагалось, что она как пишущая диссертацию
по Италии поедет в Рим. В результате
недолгих и незвестных Лере интриг поехала доцент Рыбкина, и даже Ратманов ничего
не смог сделать.
Но эти подробности были теперь неважны - главное, паспорт был.
Лера и не знала, что эти поездки, оказывается, давно уже отлично налажены:
ей не пришлось возиться ни с визами, ни
с билетами, надо было только подождать до декабря - и пожалуйста, все готово,
можно ехать.
Самолетом, конечно, было дорого. Все-таки это ведь не экскурсия, а
коммерческая поездка, какой смысл тратить
лишнее на билеты? Зося объяснила все это, немного смущаясь, но Лера и не
предполагала, что предстоит роскошное турне.
- Да брось ты, Зось, - отмахнулась она. - Я что, дура, по-твоему, простых
вещей не понимаю? Поедем поездом,
куда нам спешить?
Меньше всего Лера думала о такой ерунде, как комфорт; она думала совсем о
другом...
Ее пугала эта поездка. Это было первое событие в Лериной жизни, перед
которым она испытывала страх, лишь смутно
догадываясь о причине. Конечно, в газетах вовсю писали о всевозможных ужасах,
подстерегающих несчастных челноков, -
и все-таки причина Лериной робости была не в тех опасностях, которые можно
внятно описать в газете.
Она чувствовала, что с этим так случайно возникшим в ее жизни делом
связана какая-то другая жизнь - та, которой
она совсем не знала. И она не могла понять: ведь это же интересно - новая жизнь,
новые люди, ведь она всегда любила
радостный трепет предчувствия, связанный со всем, что ново. Почему же так
сжимается сердце, когда она думает об этой
нынешней новизне, почему возникает в груди такая пронизывающая пустота?
"Может, я просто стесняюсь? - размышляла Лера. - Стесняюсь становиться
торгашкой? Да нет, какое там!"
Она никогда не стеснялась ни простой работы, ни простых людей. Вернее, она
даже не отличала себя от людей,
которых принято называть "простыми" - например, от Зоськиной мамы Любы. Лере
повезло: она с детства знала людей,
при которых просто невозможен был снобизм; ничего подобного не было и в ней.
Но тогда почему же?..
Лера ожидала, что известие о ее поездке вызовет шок у мамы и Кости. Насчет
мамы она не ошиблась. Глаза у
Надежды Сергеевны округлились, когда она узнала, что Лерочка уезжает уже через
неделю - и куда, и зачем!
- Но ведь сколько людей теперь ездит, мама, - пыталась успокоить ее Лера.
- Ты же сама, помнишь, носки
турецкие дяде Штефану в подарок покупала на рынке?
- Но Лерочка... - Надежда Сергеевна едва не плакала. - Я ничего плохого не
хочу сказать про ту женщину, что
продавала носки, но ведь она... Ведь она явно не училась в МГУ. И потом, у нее
на лице лежала печать такой
безысходности... Совершенно ясно, почему она торговала носками - скорее всего,
дети, муж-пьяница. Но ты-то почему?
- А я - потому что учусь в МГУ и дальше собираюсь учиться, - объяснила
Лера. - Слава Богу, каждый день на
лекции ходить уже не надо, вот и останется время для забот о бренности земной. И
ведь я не собираюсь всю жизнь этому
посвятить - ну что ты, мам! Съезжу один раз, денег заработаю, посмотрю - даже
интересно!
Лера старалась, чтобы голос ее звучал как можно более убедительно. Не
хватало еще, чтобы мама поняла, что
последней каплей - или наоборот, первой? - стало ее лекарство... И она
обернулась к Косте, ища поддержки:
- Ведь правда, Коть, даже интересно? Все-таки это же Константинополь,
Царьград, Византия... И эмиграция первой
волны, и все... Нет-нет, действительно интересно!
Она искала у Кости поддержки, но сама не поняла, почему слегка вздрогнула,
получив ее.
- Наверное, ты права, Лерочка, - согласился Костя. - Я тоже думаю, что
надо использовать любую возможность
для того чтобы посмотреть мир. Конечно, хотелось бы в Италию, по твоей
специальности. Но для начала и Турция
интересна. В самом деле, Константинополь...
Лера только вздохнула - и тут же отогнала от себя печаль этого непонятного
вздоха. В конце концов, даже хорошо,
что Костя пока еще не понимает... Что у него нет ощущения этой новой жизни,
которая разверзается перед его женой. Ведь
иначе он наверняка возражал бы, просил не ехать, они бы, может быть, даже
поссорились...
Лера рисовала в воображении эти неприятные картины семейного разлада и
радовалась, что ничего подобного не
происходит.
С Митей можно было поговорить об этом спокойнее, он ведь не мама, не
ужаснется. То есть Лера и не собиралась с
ним говорить об этом - он сам поймал ее за руку, когда она, на бегу
поздоровавшись, летела мимо него через двор.
- С Зоськой едешь? - спросил Митя, перехватывая Леру; ей волей-неволей
пришлось тормознуться.
- Да, а что?
- Ничего. - Он смотрел на нее с обычным своим выражением: голова чуть
наклонена, глаза прищурены, и не
поймешь, интересно ему или смешно. - А что так, вдруг?
- Ой, Мить, ну это долго объяснять, сейчас времени нет!
Но все-таки Лера объяснила в двух словах, что к чему. Когда знаешь
человека почти двадцать лет, можно объяснить
быстро - в надежде, что он и так поймет. Она даже добавила про Царьград, вызвав
откровенную насмешку.
- Вот про это только не надо мне рассказывать! Вещая Олега нашлась! Ладно,
лягушка-путешественница, когда ты
едешь?
- Скоро. В конце декабря.
- В конце декабря?.. - сказал Митя задумчиво. - К Новому году хоть
вернешься?
- Ну конечно! Как раз тридцать первого, представляешь?
- Представляю. Скажи Косте, чтобы такси заказал заранее. На вокзале ни
одного не будет, увидишь. Я однажды тоже
из Праги под Новый год прилетел - думал, пешком буду добираться. Ну, счастливо
тебе!
Они мало разговаривали с Митей в последнее время, и всегда вот так, на
ходу. Лера понимала, что не может всю
жизнь быть столько же времени на разговоры, сколько бывает в ранней юности, - и
все-таки жалела, что не может...
Они ведь раньше могли говорить бесконечно и бессонно, и им никогда не
надоедало. Во время одного из таких
бесконечных разговоров Митя даже спел ей - как раз об этом.
- О том, как мы сидим с тобой и говорим, послушай, - сказал он и
прикоснулся к струнам - осторожно, легко,
вслушиваясь в первый аккорд так, как будто слышал гитарный голос впервые.
Так, на любимой бульварной скамейке дворовой молодежи, она впервые
услышала эти стихи: "Ты задумался, я сижу,
молчу, занавесь окно, потуши свечу", - и едва не заплакала.
- Ты сентиментальна, Лерка, - улыбнулся Митя. - Даже не верится.
- Это плохо? - спросила Лера.
- Как это может быть плохо - если человек способен на чувство? Да и
вообще...
Но что "вообще" - не объяснил.
Но это давно было, Лере едва исполнилось пятнадцать. А у Мити тогда, в его
двадцать лет, было гораздо больше
свободного времени, чем теперь. Правда, он и тогда занимался по сто часов в
сутки, но - меньше ездил, что ли? Конечно,
тогда ведь не очень-то можно было ездить. А сейчас его и в Москве-то редко
увидишь: то конкурс где-нибудь в Европе, то
турне...
Но в данную конкретную минуту Лере некогда было думать об этом, и
вспоминать было некогда: она бежала к Зоське,
чтобы узнать, купила ли та доллары. Покупку долларов можно было считать
ответственным мероприятием по целому ряду
причин. Потому что от их количества зависела вся поездка; потому что, хоть все
на такую мелочь давно плюют, но покупать
их не в банке - дело-то подсудное; потому, наконец, что доллары покупались на
деньги, вырученные Лерой в антикварном
магазине за старинное кольцо с сапфиром - даже не Лерино, а прабабушкино,
перешедшее к Лере в день совершеннолетия.
На деньги, вырученные за колечко, вся их семья могла бы жить довольно долго. Но
не каждый же день колечки продавать, а
поездка - долговременный источник.
- Ой, я как вспомню, каково их везти - доллары! - рассказывала Зоська,
когда они с Лерой уже пили чай за
круглым столом с бахромчатой скатертью. - Их же вывозить разрешают - ну просто
кошкины слезы. А там знаешь как
обидно бывает: ведь каждый доллар на счету, как не взять лишних? Еще и из-за них
невозможно самолетом лететь: они же
звенят под прибором. А в поезде могут и не найти. Хотя, конечно, если не повезет
на таможне и вцепятся... Но я тебе потом
покажу, как спрятать - едва ли найдут.
Лера слушала Зоську, и ощущение гулкой пустоты внутри становилось все
более гнетущим. И снова не могла она
понять, в чем дело. Ее не пугали разговоры о таможне, о том, что придется
прятать доллары, - а тяжесть в груди не
проходила, и тоска не отпускала, грызла сердце.
Лера уезжала ранним декабрьским утром в Стамбул, так и не поняв, что же с
нею происходит.
"Но все-таки ведь и правда интересно, - говорила себе Лера уже в пути,
устроившись на жесткой вагонной полке. -
Я ведь даже на Украине, можно считать, не была: Крым не Украина. А тут Болгария,
Румыния..."
Через Болгарию и Румынию предстояло ехать автобусом: в фирме сообщили, что
это еще дешевле, и они с Зоськой тут
же согласились.
- Автобусом не так уж и трудно, - сказала Зося. - Тем более, только от
границы, всего одна ночь. Я однажды от
самой Москвы трое суток автобусом ехала - вот это тяжело было. Мужики все
напились, пристают...
"Жалко, что ночью, - думала Лера. - Хоть в окно бы посмотреть".
Она уже успела привыкнуть к дороге, поспала, и настроение у нее
улучшилось. В самом деле, зачем предаваться
какой-то необъяснимой тоске, когда мелькают за окном новые земли и влажное тепло
юга уже вливается в тамбур во время
коротких остановок?
- Лер, - напомнила Зоська, - деньги же надо спрятать, забыла?
- Да, правда, - вспомнила Лера. - Ну, в туфли, что ли? Или в лифчик?
- Нет, это ерунда, - возразила Зоська. - В лифчик сразу полезут, первым
делом, если искать начнут. А спрятать
надо в трусы. В пакетик целлофановый положить, в тряпочку завернуть - и между
ног.
Леру немного смутили Зоськины физиологические откровения, но тут же ей
стало смешно, и она кивнула. Чтобы
спрятать деньги, пришлось выйти в туалет: соседки по купе, мрачноватые тетки с
крашенными в один и тот же цвет
волосами, сидели как монолиты и выходили только по очереди, а проделывать эту
процедуру при них не хотелось.
Приближение к границе почувствовалось сразу - по той нервозности, которая
воцарилась в вагоне. Лера и сама
ощутила неприятный холодок страха - на этот раз не какого-то необъяснимого
чувства, а именно страха. Это было так ново
для нее, так странно, что она тут же разозлилась на себя.
Страх - до дрожи - не прошел и когда пошли по вагонам пограничники. Вид у
них был такой серьезный и лица
пассажиров они сличали с фотографиями так внимательно, словно именно в этом
вагоне, именно в этом купе предстояло им
обнаружить злостного нарушителя границы.
Лере показалось, что их как-то слишком много: сначала зашли одни, потом
другие, заставили всех выйти и осмотрели
все купе. Потом - еще какие-то двое.
- Доски есть? - тут же спросил один из них, глядя прямо на Леру.
- Что? - растерянно спросила она. - Зачем нам доски?
- Ну, иконы, иконы - везем? - поторопил парень.
- А! Нет, иконы не везем. - Лера улыбнулась с облегчением.
- Водки сколько?
- По две бутылки, как положено, - ответила Зоська. - Могу показать.
Но показывать не пришлось. Удовлетворившись их ответами, пограничники -
или это были уже таможенники? -
исчезли. Лера вздохнула было с облегчением, как вдруг в дверях купе возникла
следующая группа. На этот раз ее возглавляла
женщина, высокая, полная и чернобровая, почему-то казавшаяся неопрятной.
- Женщины, долларов сколько везем? - спросила она уверенным и властным
тоном.
Лера, Зоська и две их попутчицы переглянулись, не зная, кто должен
отвечать.
- Как в декларации написали, - наконец ответили они вразнобой.
- Так-таки и по декларации? - прищурилась таможенница. - На Турцию,
значит, поглядеть едем, товаров не будем
приобретать? Ой, ну смех с этими челноками, хоть бы за дуру меня не держали!
Неожиданно она отступила в коридор и скомандовала оттуда:
- Вы три, - она кивнула на монолитных теток и Зоську, - выйдите. А вы, -
кивок в Лерину сторону, - в купе
останьтесь.
Выходя в коридор, Зоська испуганно оглянулась на Леру, но таможенница уже
закрывала за ней дверь.
- Женщина, а мне кажется, у вас-то лишние доллары и есть, - сказала она,
внимательно глядя Лере прямо в глаза.
Глаза у самой таможенницы были цепкие, ощупывающие - казалось, ее взгляд
сейчас проколет Лере лицо.
- Почему же вам так кажется? - спросила Лера.
Сердце у нее заколотилось так быстро, что она испугалась, как бы не
участилось дыхание.
"Хорошо еще, что я не краснею, - успела подумать она. - Хорошо, что не
блондинка..."
- Насмотрелась тут на вас. Чутье у меня как у собаки, - коротко объяснила
таможенница.
Потом неторопливо, старательно ощупывая, провела руками по Лериной груди,
животу.
- Ну-ка, расстегните халат, - велела она.
Лера принялась расстегивать пуговицы, стараясь, чтобы не дрожали руки.
- Снимайте халат, снимайте, - поторопила таможенница. - Теперь лифчик.
Так, туфли тоже снимайте. И дайте-ка
мне их сюда!
Оставшись в одних трусах, Лера нагнулась и подала таможеннице туфли. Та,
не отводя взгляда от голой Леры, быстро
ощупала их изнутри и, чтобы не нагибаться, поставила на полку.
- А в трусах у вас что? - медленно протянула она. - Ну! Между ног - что?
- Вы не знаете, что бывает между ног? - спросила Лера, прищурившись.
- Знаю, вы меня не учите. А белое, вон то - что?
- У меня месячные - что, нельзя?
- Что-то много вас с месячными челночат! - хмыкнула женщина. - А если я
сейчас и трусы скажу снять, и
проверю, какая у тебя там гигиена?
- Пожалуйста, - пожала плечами Лера. - Если вам не противно... Снимать?
- Ладно, - таможенница наконец поморщилась. - Хотя и надо бы...
"Сейчас проверит на этот самый прозвон, - билось у Леры в висках. - Найдет
эти чертовы доллары - и что тогда?
Хорошо, если просто отберут, а если вообще обратно отправят?"
- Одевайтесь, - коротко бросила таможенница. - Некогда тут с вами, а то
бы...
Не дожидаясь, пока Лера оденется, она вышла из купе, не став больше никого
обыскивать.
Придерживая на груди руками незастегнутый халат, Лера опустилась на полку.
- Лер, ну ты не переживай так, - шептала Зоська, когда они вышли вдвоем в
коридор. - Не нашла же, что еще
надо? Но ты молодец, не растерялась! Я же тебя и не предупредила даже, что
говорить в случае чего... Теперь все нормально
будет, ведь, считай, повезло!
- Повезло, - машинально кивнула Лера.
Она никак не могла стряхнуть с себя оцепенение, овладевшее ею с той самой
минуты, когда таможенница велела снять
халат. И снова: это не страх был - то непоня
...Закладка в соц.сетях
