Жанр: Электронное издание
Amur-batyushka-2
...У мыса Удога велел мальчику слезть. Жалея сына, он оказал, что в
скором времени возьмет его из школы на несколько дней. Счастливый мальчик
побежал обратно в церковь.
— Откуда, Удога? — окликнул гольда Егор Кузнецов, когда тот подъехал
к Уральскому.
— В школу ездил, сынка Алексея проведал.
— У нас Петька тоже бегает. Это еще встарь говорили, что грамотников
будет больше, чем лапотников, — пошутил Егор, — все станут одной веры, а
толку не будет.
— Я нынче огорчился, — пожаловался гольд, — сын у попа учится, а сам
его боится. Жалуется, что поп по рукам линейкой больно бьет, — продолжал
Удога. — Но я рассудил, что хотя и тяжело ему, а пусть учится. Грамота
пригодится. Хотя и обижает поп ребят, но все же учит. Сын-то по-русски
читать умеет.
Старик слез с подводы и зашагал рядом с Егором.
— Конечно, если бы я русским стать захотел, тогда бы проще — ушел бы
в вашу деревню. Вон дочь живет с Иваном. И я бы дом построил. Не прогнали
бы. Но я, видишь, своего бросать не хочу. Ведь я сам грамоте учен, когда у
Невельского в экспедиции был. Тогда мы хотели всех своих учить.
«Дочь-то с Иваном, да надежен ли Иван?» — подумал Кузнецов.
Чувствуя, что Егор слушает с охотой, гольд оживился и стал
вспоминать:
— Жил Невельской в Николаевске. У нас пост был как крепость: городьба
из кольев, флаг висел, пушки были. Оттуда офицеров посылали по всему краю,
снимали планы, реки мерили. Потом сверху сплав с войсками спустился. Сам
Муравьев ехал. Тогда все узнавали, где уголь, где золото, куда какой рекой
проехать можно, где хорошая гавань. Невельской — так тот, бывало,
голодный, больной, а едет и маршрут чертит на бумаге. Себе никакой выгоды
не получал. Говорил, что так нужно. И мы с ним себя не жалели. Гиляк Позь
был, чуть не помер, голодный вел экспедицию через Сахалин, уголь искали. Я
лоцманил на сплаве. Довел до Николаевска корабли. На Императорскую гавань
ходил. Бывало, Невельской рассказывал нам, в каких бухтах порты можно
устроить, где дороги проложить, в какие страны ездить. Мост, говорил, на
Сахалин можно перекинуть с мыса Погиби через пролив, там ширина верст
семь, как Амур. Говорил, машиной можно возить людей. Говорил, можно канал
прорыть из Кизи к морю. Мы старались, железо искали... Ради такого дела
ничего не жалко было. А теперь словно все забыто... Вот так, — покачал
головой Удога и задумался. — Помню еще, как брат Савоська на пароходе из
Николаевска в Бельго приехал. Пароход был хороший, бегал быстро, русские
сами построили его на Шилке. Теперь пароходы из других стран привозят,
собирают в Николаевске, а Невельской говорил: «Можно бы своей силой здесь
корабли делать». Пароход гремит, дымит, вся деревня разбегается, бабы
ребятишек хватают, в тайгу гонят. Люди на лодках выезжают, хотят в пароход
стрелять из луков. А Савоська стоит на мостике... Люди наши как увидели
его — обомлели.
Старик довольно засмеялся.
— Я объяснил им, какой пароход, из чего сделан, сказал, что не надо
бояться. Я бы и сейчас мог таким делом заняться. Людям бы все рассказывал,
учил бы их... Повел бы экспедицию в тайгу или на море. Силы есть!
Удога заехал к дочери, но гостил недолго.
Возвратившись в Бельго, он все еще вспоминал Невельского, как тот
много работал и ничего за это не получал. Удога подумал, что и попу нечего
зря корыстничать. Он твердо решил не давать ему ничего за учение сына.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ
Мужики артельно строили баню. Бревна носили на руках в распадок.
— Тимошка, у тебя силы нету. Такого бревна один не можешь сдержать,
спотыкаешься. Ну-ка, Пахом, подхвати, подсоби! — говорил Егор.
Тимошка виновато кривился, тужился.
— Не надорвись... Лучше не хватайся один.
— Силин, почему у тебя такое прозвание? — приставал после работы
Бердышов. — В шутку, что ли, дали?
— Я откуда знаю! Есть имя такое — Сила. Вот я — Силин. Бывает же
Иванов! Че ты вяжешься? А ты пошто Бердышов?
— Кто-то из дедушек у меня со старинным оружием воевал, с бердышом.
Вот Кузнецов, так понятно. Сказывают, на Урале железо добывают, а у него
кто-то в роду ковал, кузнечил. А уж Силиных должна быть порода из себя
видная.
— Эх ты, гуран! — огрызнулся Тимошка.
— Какой же я гуран? Гураны с рогами.
— Эвон почта идет, колокольцы звенят. Эх, поехал бы я по всей земле
глядеть, где что есть! — вздохнул Силин.
— Доехал бы до своей деревни, откуда вышел на Амур, — с горестной
усмешкой молвил Пахом.
С открытием почтового тракта опять веселей стало в Уральском. Летнее
движение по реке не касалось крестьян. Лишь изредка приставали к берегу
пароходы и баржи. А зимой каждый проезжий останавливался погреться или
заночевать, беседовал, рассказывал новости.
Три подводы с грузом и сопровождающими солдатами поднялись на берег.
Один из приезжих, скинув шубу, объявил мужикам:
— Я являюсь посланным из канцелярии окружного начальника для
производства переписи живности. — У приезжего было острое веснушчатое лицо
и вздернутый нос. — Извольте мне соответствовать!
— Ах, пострел!.. — пробормотал дед Кондрат. — На что ж тебе наша
живность?
— Я тебе не позволю со мной так разговаривать, — строго сказал писарь
и, подумав, добавил с обидой: — Про то я могу рассуждать.
Остаток дня писарь отдыхал у Бормотовых. Почта ушла.
Писарь объявил, что есть распоряжение с этого года начать взыскивать
с переселенцев ссуду, выданную им для обзаведения на новых местах.
На другой день писарь ходил по домам, производя перепись коров,
лошадей и свиней.
— А медведя-то? — спрашивал Тимошка. — У нас хорошие медведи, умные.
Вот у Кузнецовых Михайло-то: он бревна колет и воду таскает. Запиши-ка.
— Кто это? — переспросил писарь, прослушавший начало рассказа.
— Медведь-то.
Писарь позеленел от злости, но не нашелся, что ответить.
— Вот и церковь построили... Теперь податью поплатиться велят, —
замечала Аксинья. — Все, как в Расее.
— Ладно еще, лекаря не прислали, — говорил Пахом. — У нас в Расее
лекарь ездит, так его просто нельзя принять. Ему перво-наперво подай
кушать. А чем его кормить? Ему наука не дозволяет кушать с нами, ему надо
на особицу. А у нас дома последние годы и куры-то передохли. А хлеб с
гнилушками если подать — кинет. В нашей стороне бедная жизнь.
— Верно, в Расее лекарь, — согласился Егор. Последние дни, что бы ни
делал Егор — молотил ли, ездил ли по дрова, — картины прошлой жизни
вставали в его памяти. Вспомнил он, как на старом месте приезжали писарь и
лекарь. — А то приедут из уезда и начнут назначать — то не смей, это не
моги, сюда не ступай!.. А тут уж такой прижимки нет.
— Как-то наши там поживают? Ох-хо-хо!.. — вздохнул дедушка Кондрат,
явившийся, как и другие мужики, к соседям, где «стоял» писарь. На этот раз
и старик, не в похвалу старой жизни, сравнил ее с новой. — Кланялись
нам... Каторга-то поклон принесла. Душа болит. Мы наладились, а они все
горе мыкают.
Писарь целый день сидел на лавке, ожидая почты, чтобы ехать дальше.
— Давай-ка пиши нам письма, — молвил дед. — Тебе за это дадим на
водку.
Курносому писарю и самому надоело бездельничать. Он переписал
живность, больше не стало повода бранить мужиков, и писарь поник,
заскучал. Ему хотелось бы выпить, но до сих пор не было предлога
потребовать с мужиков водки. «А теперь у меня есть право», — размыслил он
и быстро, приказав подать водки, достал бумагу и чернильницу.
Щурясь и клоня голову набок, любовался своим почерком. Писал он с
явным презрением к мужикам, как будто не то важно было, что они говорят, а
то, как ловко и с какой манерой водит он пером по бумаге.
Вскоре он опьянел и улегся спать.
«Вот таких-то в Расее хватает, — подумал Егор. — Надо бы и от этого
отбиться, Ваську бы грамоте как следует обучить...»
Ночью пришла почта. Писарь уехал вниз, а письма остались
недописанными.
Егор выехал с почтой вверх: была его очередь ямщичить. На Быстрый
Ключ следовало поспеть к солнечному восходу.
Егор замечал, что в эту зиму из Николаевска стали возить много
казенных грузов. Раз от разу обозы проходили все длинней, все больше
требовалось лошадей и ямщиков, а самой почты часто в кошевках совсем не
было.
Ночь стояла морозная и звездная. На Эккский станок, где был новый
телеграф, совсем не заезжали. Сопровождающий после Экки пересел к Егору в
кошевку и закурил, сидя спиной к ветру. Это был усатый пожилой человек. Он
жаловался, что работы стало больше, что морской порт из Николаевска хотят
переводить, и разные грузы перебрасывают оттуда во Владивосток и
Хабаровку, и что со временем, видимо, вся жизнь перекинется с низовьев
Амура на юг, в Приморье, где земля мягче, где теплей и лучше растут хлеба.
Сопровождающий мечтал построить во Владивостоке домик.
— Надоело ездить, — говорил он.
К восходу прибыли на Быстрый Ключ. На устье протоки, бежавшей из
таежного озера, на низкой релке среди рубленой тайги стояли три избы
переселенцев и почтовый станок. Почта пошла дальше. Егор простился с
разговорчивым сопровождающим, покормил коней и после обеда пустился в
обратный путь.
Не доезжая мыса, за которым скрылось Уральское, он свернул к Экки.
Навстречу ехал поп на лошади. Егор поздоровался с ним. Священник часто
посещал эккский телеграф, посылал посылки попадье в Николаевск.
Солнце шло к закату, но сияло ярко. Повсюду, куда ни кинь взор,
горели свежие снега.
Под боком сопки приютился бревенчатый дом на высоком кирпичном
фундаменте. От станка по обе стороны выбежали по просеке столбы, тянулись
звеневшие провода. Тут был строгий казенный мир.
Сергей Вихлянцев вырос в старой переселенческой деревне под
Николаевском. Он хром на одну ногу, поэтому отец считал его негодным для
работы в хозяйстве и послал учиться. Парень оказался любознательным и
способным. Он учился хорошо, поступил на курсы телеграфистов и, успешно
окончив их, получил чин и должность.
С женой и ребенком Сергей приехал со старого места службы в Экки.
Изба была крепкая, строена за ветром, под обрывом. Дров заготовлено вволю.
Аппараты новехонькие. Два солдата ходили на линию, если случался обрыв
проводов.
Ударили морозы, река застыла, покрылась густым туманом. В тайге
трещали деревья. На тысячу верст кругом, кроме маленьких, зарывшихся в
снега переселенческих деревушек, не было жилья.
Сергей не скучал. На станке тепло и уютно. Постукивает аппарат,
сообщая свежие новости. На столе — газета, на стене — географическая
карта. Телеграфист часто затевал разговор с телеграфистами других станков.
Другая половина дома отведена для жилья. Там широкая, сделанная самим
Сергеем деревянная кровать, а в зыбке, подвешенной к потолку, спит его
сын. Стол, стулья, шкафчик с книгами и другой — с посудой — между двух
обледеневших окон на Амур да горшок с цветами — вот и вся обстановка в
доме Сергея.
Рядом с телеграфом — зимовье, где останавливались ямщики. Уральцы,
гонявшие почту, бывая на новом станке, перезнакомились и подружились с
Сергеем.
Егор, подъехав к телеграфу, вытащил из саней пудовый мешок. Он привез
Сергею гостинец — белой муки.
— Я летом сам собираюсь расчистить клок да посеять, — с радостью
принимая подарок, говорил русый курчавый телеграфист.
Мука была кстати: паек из города задерживали. Сергей уж послал за ним
в Софийск солдата.
Жена Сергея завела квашню. Телеграфист надел ватную куртку и сходил
за дровами. Кузнецов попросил его приехать завтра утром в Уральское —
помочь написать письма на родину, сказал, что мужики дадут ему за это на
водку.
— Да я не пью, — весело ответил Сергей.
После ужина улеглись. В избе было жарко. Сергей лежал на кровати и
рассказывал Егору, что турки грабят и разоряют славянское население на
Балканах, что сербы и черногорцы сражаются против них. Он говорил, что
может начаться война с Турцией.
— Перевозки на Амуре идут — это к войне. Во Владивостоке порт
укрепляют. Если начнется война с Турцией, то можно ждать событий и на
Востоке. Могут за Турцией подняться англичане, а у них флот на всех
морях...
Он рассказал про англичан: как они завоевывают все новые и новые
земли во всех странах света.
Егор подумал, что раньше все такие события его мало касались, а
теперь он живет в другой стране, где и чужие государства близки и океан
рядом.
Поздно ночью Егор вышел на двор. Светло горела полная луна. Ночной
вид реки, гор и звезд, сияние снегов, тишина на миг околдовали мужика.
Густо звенели провода. На тысячи верст вокруг сопки, леса, пади,
заваленные снегами, застывшие реки. Егор подумал, что не только гул пурги,
но и другие бури — бури людской жизни — стали доноситься теперь сюда по
этим проводам. Он знал, что есть на свете разные народы и сильные
государства.
Прежде, в первые годы, Егора тревожила близость Китая, который, как
он слыхал, был многолюднейшим из государств; много толковали всегда про
китайцев проезжие господа, даже Барсуков, уверяли, что их надо бояться,
что они все возьмут своим числом. Но здешние люди говорили, что сами
китайцы народ ладный. С течением времени Егор совсем перестал видеть
возможных врагов в китайцах, хотя Барсуков пугал, что они со временем тут
могут всех окитаить. С другой стороны, вот там, за горами, раскинулось
море. Хотелось Егору повидать море, он, как и мальчишки его, тая дыхание,
слушал рассказы приезжающих из Владивостока и Николаевска. «Что идут
перевозки, что укрепляют порты — это хорошо», — думал Егор. Всякая
опасность для государства прежде всего отзывалась на мужиках. Мужик платил
подать. Мужика на старых местах брали в солдаты, отстаивать государство
приходилось своей кровью мужикам. Поэтому крестьяне всегда жадно ловили
всякий слух про дела государственные. Но на новом месте в солдаты не брали
и налогов не было, и, казалось бы, нечего было Егору тревожиться, но
именно тут, где и дети его освобождены от службы, весть о том, что может
начаться война с англичанами, озаботила его сильней, чем когда-либо.
Чем дольше жил Егор на Амуре, тем чаще слыхал он про англичан. На
море они били китов. Про англичан поговаривали, что у них большой флот, но
что среди них много пиратов, и слово-то «пират» Егор услыхал только здесь.
Говорили еще про Какого-то русского Семенова, который тоже пиратствовал на
море не хуже англичан.
«Надо звать на Амур своих, чтобы крепче стоять, когда дойдут сюда эти
бури, — думал Егор. — Пока что тут край земли, дикий угол».
Ученый-исследователь Максимов, офицер, бывавший в Уральском с военной
экспедицией, не раз рассказывал Егору о том, что, может быть, когда-нибудь
заселится сплошь и оживет великое пространство между Волгой и Амуром,
будут и города и железные дороги.
Что-будет, если на этих землях люди сядут так же густо, как в тех
странах, о которых говорил Сергей? Какая силища будет у такого
государства! И, может, станет Амур всей России батюшка, а не одним
переселенцам. И заживут люди между Волгой и Амуром, как между отцом и
матерью.
Утром Сергей и Егор на розвальнях, закутавшись в тулупы, съезжали с
высокого берега. На станке осталась жена Сергея, знавшая телеграфную
азбуку.
Мороз ударил градусов в сорок пять. Ночью было ясно, а сейчас в
густом тумане трудно разглядеть побелевшую голову лошади. Провода звенели
все сильнее.
Егор вспомнил, как, уезжая, полковник Русанов сказал мужикам, что
церковь развалится, а телеграф будет стоять веки вечные.
Из мглы, словно отвечая проводам, раздался мерный гудящий удар
церковного колокола.
Егору пришла мысль, что такими проводами можно связать Россию
воедино, так же как попы связывают людей единой верой.
Сергей рассказывал по дороге, как в бурю огромные деревья, падая на
землю, рвут провода, и потому обычно после Пурги работа телеграфа
прекращается. Теперь на разрывы линии ходит только один солдат. Сукнов как
раз поехал за пайком.
Иногда Сергею самому приходилось вставать на лыжи, ходить в сопки,
искать повреждения. Сергей рассказал, что На просеке, около телеграфных
столбов, он устраивает ловушки на зверей.
Подвода долго переваливала Амур. Время от времени в тумане проплывали
еловые вешки, торчавшие из глубоких сугробов.
Егор пытался представить, что будет здесь потом, когда оживут великие
просторы и откроются России и миру сибирские богатства. Как каждый русский
труженик, живущий за Уралом, он думал об этом будущем, глубоко верил, что
несет тяготы не зря и что такое время настанет.
А пока что вокруг была пустыня.
Колокол еще несколько раз ударил во мгле и стих. Слышно было лишь,
как скрипят и поют полозья саней.
— «Нынче сняли мы урожай пудов по сто двадцать с десятины, — диктовал
Егор. — Это ярицу... Гречиха с первого года родится хорошо». Написал?
«Поставили избу новую, леса тут бери сколько хочешь. Мы все живы и
здоровы, чего и вам желаем. Только первую зиму все сильно хворали цингой.
Не знаем, даст ли бог здоровья дальше, но про цингу теперь уж не слышно. А
как нынче собрали урожай — первые думы про вас: как-то вы там живете? Не
пора ли и вам подняться, тронуться по нашему следу...»
Дед всхлипывал. Всем вспомнилась жизнь на старых местах.
— Жаль старый край! Хорошо и там... А серость, кабала, беднота.
Егор представил всю родню свою: дядю Степана, Семку, Анну, Пелагею, —
все они воскресли в его памяти, измученные заботами и трудами. «Уж там
бревна не достанешь. Лес любо-дорого посмотреть, а подойти к нему — нужно
позволение!»
— «Прошлую зиму женили мы Федюшку, — продолжал диктовать Кузнецов, —
взяли невесту из соседней деревни. Осенью рыбачим большим неводом,
артелью, со здешними жителями — гольдами. Один невод, бывает, тянет пять
сотен рыбин, каждая фунтов по десяти, по пятнадцати и больше. Рыбы тут
много всякой, и лови, кто сколько хочет, но мало соли и, если много
наловишь, приходится вялить на ветру. Нынче построили мельницу и баню, а
то мылись в печах. Хлеб свой...»
«И то еще не все», — думал Егор. Не то хотелось написать ему. Не в
том главное, что на Амуре есть зверь и рыба, что земля родит, церковь и
мельница построены. Он понимал, что главное не в этом. Ему хотелось бы
написать, что живет он тут наново, все создает сам, что это будит в нем
небывалую силу, страсть к созиданию, какой никогда в нем прежде не бывало.
Он хотел чувство своей радости от новой жизни переслать на родину. «...А
от вас привезли поклон кандальники, сказали, что Семка ногу сломал. Мы
дали им хлеба. Дедушка теперь все говорит про вас, и все мы часто
вспоминаем. А земля и здесь хорошая. Была глухая тайга, а нынче места
обтоптались, построилась деревня».
Пришел Иван. Он только что возвратился из поездки по гольдским
селениям.
— Работает контора? Ты че, Сергей, в ярыги записался? — спросил он
телеграфиста. — Смотри, я грамотный, сейчас все разберу. Мог бы сам
написать соседям, да мне веры нет, они боятся, что я отвалю в их письме
чего-нибудь... Не в Расею ли письма пишем? Ну-ка, настрочи им от Ваньки
Бердышова: дескать, собирается на старые места, откуда они хотят податься.
Пусть прочтут в письме, что есть на Амуре Ванька Бердышов, по прозванию
Тигр, вышел из Забайкалья, родом ведется от расейских же поселенцев, но
одичал. И желает заехать обратно в Расею, посмотреть, откуда произошли его
дедушки. А почему такое прозвание — когда переселятся, узнают сами.
— Напишет, не развалится, — кивая на телеграфиста, сказал Тимоха.
Сергей молчал.
Начал диктовать свое письмо Пахом. Когда он передавал поклоны близким
и соседям, лицо его стало грустным, выражение глаз было детски робкое.
— «Торговля тут не в пример нашей...» В наших-то местах торговли
нету — как бы извиняясь, что пишет такое, обратился он к мужикам и к
Бердышову. — Там, где мы жили, на деньги и не продают, только на обмен.
Ничего не поделаешь!.. Мы не на Каме были, а двести верст в стороне. К нам
купцы, бывало, приедут и без денег все возьмут.
— На что деньги, когда и так даром все забрать можно! — подхватил
Федор.
— Ну, пиши: «По реке тут плавучие лавки ходят, и в них все есть, что
только угодно, — можешь купить. И начальство не шибко притесняет... Мы
живем от города далеко. Купили ружья, потому что звери подходят близко.
Живем на самом берегу. Земля родит, только требует силы много...»
Федор Барабанов в письме кланялся братьям, а про себя написал
коротко. Помянув о материной могиле, он нахмурился и, отойдя в сторону,
долго сидел задумавшись. У всех была тяжесть на душе от воспоминаний о
былом.
— Го-го-го! — вдруг вскочил Федюшка. — Уж они там живут! Уж, поди, в
Расее всех передрали и недраных никого не осталось!
Парни засмеялись.
— Там реку-то, говорят, всю поделили.
— Молодые вы, дураки! — рассердился дед.
— Ну, Тимошка, пиши письмо, — сказал Егор.
Силин махнул рукой.
— Нечего писать...
— Как нечего? Надо написать, — заговорил Сергей. — Урожай собрал на
Амуре?
— Это мало важности, что я урожай собрал. Я везде могу прокормиться.
Я самый выгодный человек для царя. Меня на какое болото ни кинь — я
проживу. Мне много не надо.
— Чудак ты, Тимофей! Ну, тебе не нравится, так узнай, как дома живут,
что там у них нового. Родина же там!
— Вот ты, помнишь, спрашивал, откуда у меня такое прозвание, —
обратился он к Бердышову. — У нас дедушка рассказывал, что еще его дед был
прозван «Силин». Будто бы сильный был мужик. Невзрачный, а сильный. Клали
полную телегу мешков с хлебом, а он подымал ее за колеса. И грыжи не
нажил.
— А внуки — те уж не в него, — язвительно промолвил дед.
— Видишь, он был силен, а у нас уж той силы-то нет, род извелся от
натуги да голода. Теперь только слава, что Силин, а уж без силы. На старых
местах народ изникает, слабеет. Нечего туда и писать зря! Если туда
писать, так надо им подвижку сделать. Призвать их к новому-то.
— Вот и призови, — сказал телеграфист.
— Не-ет! Я напишу сам, а то вы смеяться будете.
— Как ты напишешь — ты неграмотный?
— Почем ты знаешь? Туда писать — надо заманивать. Кто со старого
места тронется по вашим письмам?
— Народ ищет, где бы жизнь устроить по-новому. Куда бы уйти. Кто на
Амур... В урманы... Беловодье какое-то появилось, — толковал дед. — А
устроится на новых местах и думает: «Не зря ли старую-то землю кинули,
хорошая там земля, кому она достанется, если вся родня оттуда выедет,
может, там как-то надо устроиться?..»
Верно, и там хорошо! Любил Егор и ту землю, и те горы, и ту реку.
«Хорошо у нас там, сколько про горе ни вспоминай... Не отступился ли я от
своего, перейдя сюда? Родина ли мне тут? Не там ли надо было стоять?»
В зыбке закричал ребенок.
— Вон наша родина-то орет, — кинулась к зыбке Наталья.
Она ласково заговорила, утешая ребенка и расстегивая кофту.
Егор просветлел. Сразу, одним словом жена направила по-новому все его
мысли.
«Да, Алешке уж тут родина!» — подумал Егор.
Третий сын родился у него. «Один сын — не сын, — говаривал он, — два
сына — полсына, три сына — сын. Моим детям уж тут родина».
Силин начал, как и все, с поклонов, перечислил всю родню, описал, как
построил дом, как завел пашню.
— Да еще пиши так, — продолжал он, — пиши, пиши, не смейся: «Тут на
телеге ездишь — колеса красные от ягоды. На деревьях пирожки растут. Весло
в реку воткнешь — стоймя плывет, не тонет: рыбы много». Иначе их не
зазовешь!.. — при общем хохоте заявил Тимошка.
— Вот я не пойму, почему деды мои ушли из теплой стороны, от
яблоков, — перебил его Бердышов. — Расейским хочется на Амур, а мне в
Расею.
Гости стали расходиться.
— Ты бы взялся сына грамоте учить? — спросил Егор телеграфиста.
— Пожалуй, — охотно согласился тот.
Наутро Сергей увез письма в Экки, чтобы со станка отправить их первой
почтой.
Дедушке Кондрату сладу не было со внуками, когда речь заходила про
жизнь на старых местах. Васька и Петрован плохо помнили, как там жилось,
но ничто российское, по их мнению, в сравнении со здешним не шло.
— Живете вы тут, верно, сытней и лучше, но старые-то места помнить
надо.
— В России ичигов нету, — говорил Петрован. — Зимой — лапоть, летом —
лапоть... Да еще, дядя Ваня сказывал, лаптем щи хлебают.
— Река — мелкая.
— Соболя нету, только зайца лови.
— Тебе хорошо, — отвечал дед, грозя белым дряблым пальцем. — Тебе уж
после меня в землю ложиться. А мне-то как — первому: болота, глина, а я
один буду... — Старик всхлипнул. — Тут и кладбища нет. Зароют на бугре. А
потом какой-нибудь дурак кости вытряхнет... или водой их размечет...
Расстроенный старик пошел запрягать коня, чтобы ехать за дровами.
День был сумрачный, небо заволокло тучами.
Едва дед завел Саврасого в оглобли, как в воротах появился Бердышов.
Иван был навеселе. Мохнатая соболья шапка его в снегу.
— Ну что, дедка? Письма уехали? Слава богу!.. Ты не серчай на меня.
Ты ведь только говоришь про Расею, а сам, поди, рад, что выбрался оттуда.
От волнения руки у старика затряслись, и он выронил оглоблю.
— Нет, ты не думай так. — Дед отставил дугу в сторону. — Там земля,
знаешь, вся сплошь запахана...
Дед подозревал, что все неуважение к старой родине идет от Ваньки
Бердышова.
— Ну, что ты расстроился? — воскликнул Иван. — Я пошутил. Сам же я
русский, всегда Расею помню и желаю туда съездить.
Иван, тряся головой,
...Закладка в соц.сетях
