Жанр: Электронное издание
Amur-batyushka-2
...ал Улугу. — Худа не делает. Кого лечит,
тот никогда оспой не заболеет.
Доктор после прививок хвалил Улугу, сказал, что, если бы не он,
ничего не удалось бы.
«Ты еще не знаешь, что я хочу рассказать начальнику про воронов
камень, — думал Улугу. — Погоди, не то еще будет!»
ГЛАВА СОРОК ПЯТАЯ
Максимов и Савоська сидели у входа в чум. Жерди тунгусского жилища
были полузакрыты берестой. За чумами — ягельная площадь, редкие березы в
зеленых мхах, низкие каменистые холмы. Кое-где среди камней виден снег.
Тут вершина хребта. По ягельнику бродят олени. Кажется, что тут низина,
тундра, а не верхняя точка водораздела. Лесистые горы — ниже. Додьга берет
начало из этих ягельников.
Александр Николаевич рисовал тунгуску. Савоська, следивший за его
работой, попросил карандаш, поправил на рисунке складку губ, а к уху
подрисовал подвеску из камней и серебряных колец, хотя в ушах женщины
ничего не было. Тунгусы захохотали. Захихикал и Савоська, видя, что
рисунок стал живей.
Подымаясь на этот болотистый водораздел, Максимов занес на карту
Додьгу. Топограф, ботаник и этнограф, он с ведома и при содействии
военного губернатора приглашен был Обществом изучения Амурского края для
исследования новой страны на средства, собранные в разных городах России и
Сибири. Если бы не общественные деньги, эта экспедиция не состоялась бы.
— Ты хорошо в тайге ходишь, — хвалил его Савоська.
Максимов втайне гордился похвалой гольда, который когда-то водил
самого Невельского. Некоторые ученые из Географического общества ненавидят
его, уверяют, что он неуживчивый человек. Максимов был у Геннадия
Ивановича перед отъездом на Амур и рассказал Савоське о встрече с
адмиралом.
— А как баба его? — спросил гольд.
— Она жива и здорова.
— Девки, говорят, выросли?
— И девицы большие, прелесть! И сынок растет!
Гольд много рассказывал Максимову про те времена, когда служил он у
Невельского в Амурской экспедиции.
В верховьях Додьги встретили кочующих оленных тунгусов. На обратном
пути Савоська принес Максимову клеща. Он уверял, что этот клещ — разносчик
смертельной болезни. Гольд говорил, что те, в кого он вопьется, болеют и
либо умирают, либо глупеют на всю жизнь.
В низовьях Додьги Максимов нашел новую разновидность черемухи, взял
образцы кварца. Савоська рассказал, что он знает в горах по Горюну места,
где из земли сочится керосин, и что такое же место есть на Сахалине, куда
амурские охотники ходят за соболями.
Александр Николаевич слушал гольда и думал, что еще многое надо
сделать исследователям, чтобы иметь хотя бы приблизительное понятие о
богатствах этого полупустынного края.
Додьга была впервые нанесена на карту. Максимов теперь ясно
представлял себе всю реку — от вершины водораздела, лежащего за областью
тайги, где между каменистыми куполами хребта слабые ручейки разрезали
глубокий мох, где на топкой равнине берестяные чумы и стада оленей. Там
дикие олени подходят к домашним оленухам и дают, как рассказали ему
тунгусы, особенно сильное и выносливое потомство. Там кривые березки, а на
бескрайных болотах редкие и низкие лиственницы, смолоду сожженные ветром,
стоят поодаль друг от друга, как падающие кресты на кладбищах. Ниже —
ельник, скалы, ручьи сливаются, журчит река, гниют кости кеты, выловленной
по осени крючками или погибшей после икромета и грудами затухшей на
перекатах. Еще ниже — дремучий безлюдный лес на сотни верст. Лес из
могучих берез, осин, пихт, лиственниц переходит в сплошную еловую тайгу.
Голые нижние ветви елей торчат, как ножи и копья, скрещиваются и образуют
непроходимые заграждения. Ельник сменяется лиственным лесом. Начинаются
рощи, кишащие зверями. Они перемежаются с болотами. На кочкарниках цветут
белые кисти дурманов, туманят голову путнику, забредшему на болото.
Водопой лосей... Утренний туман, тучи мошки, глубокие травы... Малинники,
смородинники... Рев медведя и сохатого...
Там, где долина шире, — рослые и толстые столетние дубы, ясени,
пробковые бархаты, а в подлеске — новые виды черемухи и сирени, орешник,
таволожник, вяз с острыми, как бы двурогими листьями, черная береза,
жасмин, акация, вьюн-лимонник, лианы-актинидии, виноград, в траве —
красные и желтые лилии, тюльпаны... Бурные рукава реки, завалы колодника,
озеро, протока в Амур среди тихих глубоких трав и высокая релка с пашнями,
с ветряной мельницей, с бревенчатыми избами русских крестьян.
В переселенцах Максимов видел главную силу, которой суждено
преобразить край. Он знал, что эти люди, освоившись, со временем пойдут
вверх по речкам, найдут там земли, пригодные для обработки, расчистят их
и, когда их потомки, или новые переселенцы, или отряды рабочих и
солдат-строителей поднимутся до ягельников на вершинах водоразделов,
обоснуют там селения, откроют недра, пробьют дороги и проложат через
хребты линии связи, край оживет. Но он понимал, что это все может
осуществиться только после свержения самодержавия в России, когда власть
будет принадлежать народу.
«Тогда преобразится русский Дальний Восток!» — думал Максимов. Пока
что среди громадного лесного океана он один с помощью нескольких солдат и
переселенцев делал первые шаги по его исследованию.
Егор знал про себя, какую чувствуешь усталость, когда возвращаешься
из тайги домой. Кузнецовы топили баню. Кровать Максимова поставили поближе
к столу, чтобы он и спал и работал, когда захочет. Они знали его
привычку — подыматься ночью и что-то записывать. Наталья взбила перины,
постелила свежие простыни.
— Отдохнешь, барин, за все дни сразу, — ласково улыбаясь, сказала она
Максимову.
— Никогда даром не сидит! — похвалил своего спутника Савоська, когда
тот ушел мыться. — Шестом всегда сам толкает. Невельской такой же был.
Когда больной ехал — и то все время толкает. Проводнику всегда помогает.
Максимов омуту Невельской. А писарь едет, никогда не толкается сам.
Полицейский тоже не толкается.
После бани и ужина Александр Николаевич сидел недолго.
— Намаялся! — молвила Наталья, когда он улегся и вскоре захрапел.
Она подумала, что есть же где-то у него жена и дети — и так ли
позаботится о нем его барыня, когда воротится он с Амура?
— Уж он всегда так благодарит за все... Бывают же такие люди
обходительные! — потихоньку говорила она Татьяне.
Этот чужой, уставший, седеющий человек, такой же таежник, как ее муж
и дети, представлялся Наталье своим, близким.
Ночью было душно. Собирались тучи. Максимов проснулся. Ломило ноги,
застуженные в экспедициях.
Александр Николаевич зажег свечу и посмотрел на барометр. Стрелка шла
на дождь. Максимов потер мозжившие колени. За окном слышался глухой шум
тайги. Он вспомнил про неизвестный, не описанный никем до него вид
черемухи, ее лепестки, кору, разрез, и на душе у него потеплело.
Максимов подумал, как напишет про найденные новые виды домой, а потом
поместит статью в журнале, будет демонстрировать додьгинский гербарий на
лекциях. Как обрадуется, прочитав письмо, старший сын его, смышленый
парень, любитель ботаники.
Он вспомнил, что жена в последнем письме жаловалась на дороговизну.
Семье жилось трудновато. Кроме старшего, который учился в гимназии, росли
еще двое мальчиков и маленькая дочка. Максимову, как исследователю,
оказывали большое уважение. В Петербурге на его лекции публика шла
толпами, но на службе он был не в чести, и жалованье его было невелико. Он
знал, что семья его живет в бедности. Его тяжелый труд исследователя давал
ему лишь скудные средства. Жена в Петербурге мужественно переносила все
тяготы и лишения, фанатически верила в значение исследований мужа. Он
подумал, что, по сути дела, он ей должен быть благодарен больше, чем
Географическому обществу или военному губернатору.
Ветер в тайге зашумел сильнее. От работы шестом ломило руку и плечо.
Александр Николаевич вспомнил, что Савоська тоже жаловался на больные
кости. Он подумал, что в России крестьянство живет в здоровом климате, а
тут переселенцы и гольды, проводившие долгие месяцы на зимней охоте, а
летом корчевавшие тайгу и работавшие по осушке болот, почти все больны
ревматизмом. От долгих скитаний по тайге в одиночестве у многих охотников
развиваются нервные болезни. Переселенцы тоскуют по родине. Все это
неизбежные явления, когда обживаются новые места. Край на тысячи верст
представляет собой как бы сплошное болото, изрезанное реками и ручьями.
Заболочены даже склоны хребтов, вершины гор. Под камнями на вершинах
водоразделов слышно журчание воды.
Но болота эти легко поддаются осушке. Заболочен лишь верхний слой
земли. Из века в век таявшие снега и дождевые воды задерживались в
дремучих лесах. Стоит человеку вырубить участок, как земля высыхает. Под
тонким слоем чернозема — плотная глина и пески: мертвая почва без всякой
бактериальной флоры. Крестьяне рыхлят ее, навозят или ищут на высоких
релках черные наносы, намытые в древности речками. Осушая край, люди
страдают, болеют, но они изменяют климат для будущих поколений.
Максимов знал, что со временем, когда эти земли будут густо населены,
климат переменится.
Мужики и бабы Храпели по всей избе. Максимов лег, укрылся одеялом и
подумал, что, по сути дела, они тоже исследователи, идущие все вперед и
вперед, и что русский народ веками изучает и осваивает новые земли. Ведь
когда-то и на том месте, где теперь Москва, стояли такие же дремучие,
заболоченные леса, как теперь на Амуре, но своим трудом и терпением народ
обжил их для нынешних поколений. И вот потомки тех русских, пришедшие
первыми на Дальний Восток, обживают редкие релки на берегах многоводного
Амура.
Чуть свет Александр Николаевич сидел у стола, разбирал ящик с корой,
камнями и образцами растений. Он прозанимался весь день. В доме Кузнецовых
ему работалось хорошо. Наталья хлопотала по хозяйству и, словно понимая
значение его труда, все делала тихо. Максимову это было приятно. Он еще
глубже вникал в дело.
«Хорошо, что русские крестьяне обосновались по Амуру, — подумал он,
закончив дело. — Где бы я занимался так в палатке или у гольдов!»
— Ну, что нашел у нас? — спросил Егор, воротясь домой.
Максимов показал кусок руды с прожелтью.
— Что же это? — спросил Федя.
— Золото, — ответил Максимов. — Вернее, порода, содержащая золото.
— А я уж и забыл про него, — ответил Кузнецов.
Он не желал выказать свое любопытство.
Егор взял камень, оглядел его со всех сторон и осторожно положил на
стол.
— Россыпи должны быть на Додьге повсюду, — сказал ему Максимов, —
поскольку в горах есть золотая руда.
Вечером собрались соседи. Заговорили про золото.
— Вот скажи, Александр Николаевич, велико ли у нас на речке
богатство? — спросил Федюшка.
— Я так рассуждаю, если бы было велико, Иван знал бы! — воскликнул
Барабанов.
— Надо самим поплескаться, — заметил Силин.
— Был случай, что Невельской по старой гиляцкой пуговице открыл
громадные запасы каменного угля на Сахалине, — стал рассказывать
Максимов. — Уголь оказался годен для пароходов, и сейчас там построен
Александровский пост, заведены большие казенные работы. А началось с того,
что заметил он у одного из гиляков, приехавших к нему за покупками,
необыкновенную черную пуговицу. Невельской ее хорошенько рассмотрел,
видит — уголь. Спросил, откуда тот брал камень. С этим гиляком он послал
своего офицера на Сахалин — и залежи были открыты. Так же и у вас. Мальчик
нашел золотые крупицы. В горах есть кварцевая руда. У меня взяты образцы.
Вполне возможна богатая россыпь.
— От этого золота только грех.
— Напраслина, дедушка. Золото имеет великое значение. Пусть ребята
открывают и моют. Настанет время, когда весь народ станет благодарить их
за открытие золота в новом крае, имена их станут потом разыскивать...
— Богатым все золото пойдет!
— Придут дни, что и богатых не будет. Богатство должно принадлежать
народу. Около золота встанут честные люди, и народ будет знать, сколько и
каких богатств в стране.
— Царствие-то небесное!
— Нет, не небесное. А на земле можно устроить хорошую жизнь.
— А вот, Александр Николаевич, копал я гольду огород и нашел... —
Егор отдал Максимову медный крест, выкопанный на Улугушкином огороде.
— Старинный русский крест, — рассмотрев его, сказал Максимов. — Вот
вам признак, что тут земля была обжита. А когда русские ушли, все
заглохло. Теперь все приходится начинать сначала. Тут кругом жили русские.
Обычно принято думать, что русская жизнь в крае была сосредоточена вблизи
устья Зеи, там, где теперь Благовещенск, и выше, ближе к Забайкалью. Там,
конечно, были главные городки, но и здесь, в низовьях, повсюду — на реке,
и на озерах, и на Горюне, и на Амгуни — есть остатки селений, валы,
заросшие лесом. Всюду, корчуя лес, переселенцы находят почву, рыхленную
когда-то прежде. А туземцы в один голос говорят, что это жили лочи.
«Охотское море — старейшее русское море, — подумал Максимов. — Еще
Петербурга не было, а уж Охотское море принадлежало России. Когда-нибудь
ученые еще займутся этим, все узнают. Ерофей Хабаров умный был мужик и,
видно, развил тут большие дела, а в России мало кто знает о его подвигах.
Личностью какого-нибудь прохвоста Нессельроде официальные историки
интересуются, изучают жизнь разных сиятельных бездельников, а подвиг
русских на Амуре не изучен. А встарь народ шел в надежде на новую жизнь и
сюда, и на Охотское побережье, и на нашу Аляску, уходил от притеснений и
горя. Величина России — величина ее горя. Но будет время, что величина ее
станет мерой счастья и радости».
— Завтра опять лес подсачивать* пойдем, — говорил Егор.
_______________
* П о д с а ч и в а т ь — подрубать, чтобы стекал сок и сохло
дерево.
— И я с тобой, — сказал Максимов. — Хочу посмотреть, какое то место,
где ты росчисть делать хочешь.
Максимов говорил крестьянам о значении исследований, о необходимости
разведки месторождений золота, железа, меди. Он уверял, что всего этого
здесь не меньше, чем на Урале, но нет людей, которые бы открывали.
Васька слушал внимательно и все запоминал. Он теперь мечтал сходить
когда-нибудь в тайгу с экспедицией.
На Додьгу приехали на лодке, которая вытащена была у Кузнецовых на
берег озера под релкой.
Когда проезжали устьем одной из проток, Александр Николаевич,
сидевший на веслах загребным, заметил (в то время как Егор завернул корму
к протоке), что вдали на возвышенном берегу видны соломенная крыша и
зеленое поле. Белая крыша напоминала Максимову китайские фанзы.
— Кто же это там живет, Егор Кондратьевич? — обратился он к рулевому.
— А это у нас китаец тут поселился и росчисть делает.
Егор рассказал историю Сашки.
— Можем ли мы на обратном пути заехать к этому китайцу? — спросил
Максимов.
— Пожалуй. Твоя воля, Александр Николаевич. А если не ждать нас, так
дадим тебе лодку.
— Да нет уж, все вместе. Или поздно будет?
— Да нет, нынче погода, поди, переменится. Рано управимся.
— Да, похоже, что переменится погода.
Утро в тайге душное.
— Ноги гудят! — жаловался дед.
Максимов взял пробы песков на Додьге, а потом вернулся на стан.
Вооружившись топором, он работал вместе с Кузнецовыми.
Час от часу парило сильней.
Крестьяне усердно работали топорами. Максимов видел, что их больше
занимает новая земля, чем найденное золото.
Александр Николаевич любил поработать, размяться. Физическая работа —
ему отдых. В Петербурге в те дни, когда жена отпускала прислугу, он с
большим удовольствием помогал ей. На даче был у него огород.
Работа среди тайги, с переселенцами была не только удовлетворением.
Он замечал, как Егор рубит дуб, а как липу, как какое дерево трещит, как
поддается рубке, каков сок. Древесина, заболонь. Даже одной и той же
породы деревья все отличались друг от друга, каждое росло, и жило, и
умирало по-своему. Для исследователя, всю жизнь мечтающего о лесах, а
живущего большую часть жизни в Петербурге, среди подлых чинуш и каменных
домов, это наслаждение — стоять вот так, в лесу, мыслью о котором живешь
всю жизнь, и действовать топором рядом с человеком из народа, у которого
обо всем есть свое суждение: и о муравьях и о пнях, о дубе, акации,
яблоне. Он говорит поясней любого петербургского ученого, какого-нибудь
всеевропейского знатока российской флоры, автора книг о Сибири, человека с
блеском и апломбом.
«Егор — сама мудрость народа, — думал Максимов. — Среди нашей
бестолочи, малограмотности, угодничества в простом народе встретить такого
Егорья-победоносца, как называет его мылкинский батюшка!»
Многое, что говорил Егор, следовало бы проверить. Максимов вспомнил,
что ученые в Петербурге не раз спрашивали его, не известны ли ему в Сибири
какие-либо знаменитые колдуны.
«Ищут колдунов, исследуют их методы, обосновывают научно, стараются
проверить народные средства, а сами поносят и унижают русский народ,
говорят, что он дик, темен, не способен к образованию и выше колдунов не
может подняться без помощи варягов. А право, и мне стоит задуматься.
Кузнецов уверяет, что хлеб на земле из-под березового леса лучше, белее».
— А что же китаец, ваш сосед, сеет?
— Да он и пшеницу, ячмень, бобы, овес, всего понемногу. Ярицу не
сеет. Они ведь черной муки не признают.
— Да, они белую. А как же он за два года такую большую пашню
распахал?
— Там и пашня и огород. Он третий год работает. Китайцы ведь
старательный народ.
— Да, трудолюбивый.
— Славный народ, Александр Николаевич!
Максимов замечал, что переселенцы всюду хвалят китайцев.
Сам Максимов изучал китайский язык. Он бывал в Китае и в Маньчжурии.
Жизнью китайцев на Амуре среди русских он интересовался особенно и решил
познакомиться с Сашкой.
— Чем же хороши китайцы, по-твоему?
— Они честный народ. Не крадут и не обманывают. Что китаец обещал —
сделает. И работает хорошо. Как мы сюда пришли, только и слыхали: китайцы,
мол, обманщики, воры. Их, мол, много, и китаец пойдет на Русь и всех
зальет, как водой.
— Кто же эту теорию вам изложил?
— Да господа... Говорил об этом Оломов. Вот в Николаевске есть
скупщик рыбы, был он иностранец, а теперь принял наше подданство, он все
нам говорит: «Бойтесь китайцев. Это народ ой-ой!» А Бердышов говорит, что
он то же самое и китайцам говорит: «Мол, русские ой-ой! Бойтесь русских!»
А сам торгует со всеми.
Егор не стал рассказывать, как однажды он сам наломал бока братьям
Гао за насилия, которые терпели от них гольды. И хотя он за гольдов
заступался, но выместил свое.
— А вот стали мы с китайцем соседями и видим, что можно жить. А нынче
зимой он женился.
— На китаянке?
— Нет, на гольдке. Нищая была, вся в заплатах ходила. Она жила в
семье свекра. Муж у нее умер, была лишним ртом. Китаец ее присмотрел и
высватал. Отдали ее охотно.
— Старая?
— Нет, она молодая. Свекор у нее слабенький, а семья большая, и все
девки. И славные девки. Но бедны.
— Как же ее зовут?
— Одака... Только уж больно некрасивая. Ее дома били, все ругали, со
свету сживали свекровь со свекром. Здоровая такая...
— А китаец ее не бьет?
— Нет, он ее не обижает, пампушки ей сам делает, — сказал Егор. — Ты,
мол, не умеешь как надо...
— Что же она — хотела за него идти?
— Да уж этого я не знаю. Разве их спрашивают... Китаец будто доволен.
Они работают дружно, для себя, и она старается. Я нынче весной их видел,
они у меня коня опять одалживали, так она с брюхом была.
— Теперь уж, поди, сын у Сашки, — сказал дед.
— Китайцы тут всегда на гольдках женятся, — продолжал Егор.
— Он не испугается меня? Есть у него паспорт? Я мундир, пожалуй,
сниму.
— Живет — и все. Росчисть сделал на протоке и живет, пока начальство
не прогонит. Голодному как бы прокормиться. А жаль, если прогонят. Как он
старается! Да нынче приезжал исправник, он ходил к нему, и купцы-китайцы
еще за него прошлый год похлопотали, так теперь уж он так придирки не
боится. А нынче зимой у него завелся помощник. Да весной еще один китаец
откуда-то приехал. Тому исправник обещал быка и денег выдать. Колькой
зовут по-нашему. Умный китаец. Вот они и живут: Сашка с женой, Колька и
Володька.
Под вечер Кузнецовы и Максимов заехали к Сашке.
На берегу встретил их сам Сашка. Жена его, гольдка Одака, та самая,
которую когда-то Кальдука хотел отдать китайцам вместо дочери, стояла чуть
поодаль. Одета она в дабовые штаны, как китаянка, у плеча китайская тяпка,
особая, для полки, а на руках — младенец. Ее волосы причесаны, а на лбу
челка. В волосах красная саранка. Лицо стало туже, взгляд спокойный,
осмысленный.
«Экая она форсистая стала! — подумал Егор. — Не узнать!» Вспомнил он,
как вечно кричал Кальдука на нее, бил, какая была она запуганная,
оборванная, как смотрела исподлобья! С Одакой произошло какое-то чудо,
трудно даже поверить!
Тут был как бы маленький кусочек Китая. Вокруг небольшие, но
тщательно разделанные росчисти. Правей — порядочная пашня, засеянная
хлебом. Максимов заметил на грядках гаолян, лук, чеснок, бобы. Посреди
росчисти стояла рыжая глинобитная фанза с белой соломенной крышей и
соломенным навесом, под которым виднелся длинный низкий столик. Дым шел от
костра.
Невдалеке стояли еще двое китайцев.
Колька, долговязый, нервный и подвижной, с худым черным лицом, качал
из реки воду журавлем и сливал ее из деревянного ведра в желоб. Вода
растекалась по грядкам и забегала в лунки. Третий китаец ходил между
грядок, передвигал дощечкой маленькие земляные валки, и тогда вода, минуя
политые ряды лунок, шла дальше.
«Когда они успели все это сделать?» — удивился про себя Максимов.
— У них все на грядках, — говорил Егор, — овес, гречиха, хлеба. Всего
понемногу.
Максимов не раз наблюдал, как китайцы обрабатывают землю. Егор
показывал офицеру их хозяйство и рассказывал про все со знанием дела. Он
показал особую китайскую тяпку, которую и сам завел.
Отвернувшись от Максимова, Егор вдруг услыхал у себя за спиной
разговор двух китайцев. Егор решил, что пришел Володька и толкует с
Сашкой, но, оглянувшись, удивился: Володьки не было. Это Александр
Николаевич говорил с Сашкой по-китайски. «Никак не отличишь!»
Налетел ветер, колебнул воду на протоке и выдул из волны слабого
белого барашка.
Через некоторое время китайцы оставили грядки и позвали гостей в
фанзу.
Сашка с мотыгой на плече, в широких штанах, улыбаясь во все лицо,
брел рядом с Максимовым.
Под навесом из соломы стоял маленький столик. Володька подал чашки с
лапшой, зеленый лук и палочки.
Хозяева, видя, что русский понимает их язык, насторожились. Максимов
почувствовал, что его боятся. Он сказал что-то смешное и понемногу рассеял
опасения китайцев.
Оказалось, что Николай — политический изгнанник, беглец. Он этого не
скрывал и полагал себя в России в безопасности.
«Будь Колька русским и соверши он в России такие же преступления
против царя, — подумал Максимов, выслушав его повесть, — был бы повешен.
Но Амур далек от столицы, и тут, видимо, решили вопрос проще, не вдаваясь
в политические взгляды: «Бежал из Китая, враг китайского правительства —
значит, может нам пригодиться. На всякий случай надо приютить».
В Хабаровке Кольке обещали быка и лошадь, но не выдали. Не дождавшись
обещанной помощи хабаровских чиновников, Колька поехал по реке и поступил
к Сашке в работники.
Максимов и Кузнецов гостили недолго.
Ветер все крепчал. В лесу по вершинам деревьев шел ровный грустный
гул.
Китайцам — Сашке, Володьке и Кольке — надо было в Уральское. Поехали
все вместе.
Едва перевалили озеро и поднялись на релку, как рванул сильный ветер.
Из-за сопок быстро шли облака.
Увидели Амур. Ветер рыл его воду, подымая пену на гребнях. Волны
белели, все меньше становилось синей воды, и все толще и выше подымались
катившиеся к берегу белые гребни.
В несколько минут ветер достиг большой силы и разволновал реку.
Крутые валы тяжко, с ревом валились на берег. С каждой косой волной мимо
селения пробегал грохот и удалялся по берегу. Песок кипел от пены и
сбегавшихся ручьев.
— Амур-батюшка разгулялся, — молвил Егор, подходя к дому.
Наталья стояла на крыльце, с тревогой глядя на реку. Тальники над
обрывом вдруг заметались, словно в ужасе. Животные жались к жилью.
Егор чувствовал, что надвигается сильная буря. Ветер стал доносить на
обрыв брызги волн.
Под далеким островом било баржу. В желтых волнах она казалась
маленькой черной лодкой.
— На открытом месте встали. Ветер-то оттуда, — сказал Егор с
тревогой. — Нынче ветры — сплаву* разбой хода. А когда все вместе идут,
посмотреть любо, как они выплывают.
_______________
* С п л а в — караван судов, идущий вниз по течению самосплавом.
С каждым новым порывом ветер все усиливался. Над бушующей рекой стоял
сплошной грохот.
Баржа вдруг пошла.
— Не с якорей ли сорвало? — встревожился Кузнецов.
Нос судна зарывался в гребнях волн. Ветер набирал страшную силу.
Видно было, как порыв его пронесся по лесистому склону сопки на венец и
затрепал там кедровую чернь.
На релке подался и затрещал старый белый ясень. Саврасый, бывало,
спотыкался о его большие корни, тянувшиеся к пашне. Ясень потрещал и
замер. Вьющийся по ветру лиственный лес вздымал зеленые кос
...Закладка в соц.сетях
