Жанр: Электронное издание
Amur-batyushka-2
...синья. Она была мягкая и слабая душой женщина, ей хотелось, чтобы так
было.
— Церковь взыщет с грешных, — говорил поп. — Кто дерется и грешит, не
уйдет от наказания. У меня ни один грешник не избегнет наказания! Пусть в
храм несут грехи... Пойдут сюда молодые и старые, понесут горе и радость.
Здесь, у церкви, в этой земле ляжет прах наш, — потрясая ружьем, гудел
поп. — Священна будет ограда сия для потомков. Здесь положим мы якорь
народа нашего, кости мучеников за амурское дело!..
Молодой чиновник устанавливал аппарат, желая заснять необычное
зрелище паствы с ружьями и вооруженного попа на фоне церкви.
— Вот, господа, снимочек будет!.. Амурские колонизаторы. Малайка уж
есть, теперь этот... Так альбом и составится!
Пришел Илья. Он заметил Дельдику.
— Я хотела, чтобы ты ко мне Айдамбо позвал, — улыбаясь, сказала ему
девушка. — Но теперь уж не надо. Он сам ко мне подходил. Мы с ним
разговаривали, — с потаенной гордостью молвила она, блеснув из-под
пушистых ресниц вишневыми очами.
Сидя на скамейке на берегу озера, Айдамбо рассказывал Дельдике, как
он строил церковь, копал огород, садил с попом овощи, а потом все лето
ездил по рекам и озерам — гонял шаманов.
Дельдика слушала его и куталась в шаль точно так же, как это делала
Дуня.
За это лето Айдамбо много раз свободно беседовал с женщинами и
девушками. Ему приходилось объяснять им, что надо креститься. У орочен,
удэгейцев, гольдов он помогал попу уговаривать народ.
Мимо проходил Иван.
— Надел поповскую одежду и думаешь, поди, стал умный? — Иван
прыснул. — Ты и жениться раздумал?
— Как раздумал?
— Ко мне не приходишь.
— Я русским хочу стать.
— А ты попом заделался. В подряснике в деревню не покажись. Наши
засмеют.
«Ивану не нравится?.. Или не хочет мне отдать девушку? Обманывает
меня? Я так трудился, так старался!.. Что же теперь делать, как же
научиться жить правильно? Неужели нет на свете человека, который мог бы
мне сказать, как надо правильно жить?»
Тревожило Айдамбо и другое. А что, если Иван прав? В душе Айдамбо
временами шевелилась неприязнь к попу.
«Вдруг окажется, что я на самом деле неправильно все делал? Почему
неправильно, не знаю. И как будет правильно, тоже не знаю».
Тем временем Бердышов спорил с попом.
— Ты что же моего охотника себе забрал? — спрашивал Бердышов.
— Я его крестил, научил труду, — отвечал поп, — человека из него
сделал.
— Он из-за невесты пошел креститься, — отвечал Бердышов, — это я ему
велел.
— Вот и не стану венчать, коли так! — густым басом воскликнул
священник.
— А невеста-то у меня, — усмехаясь, сказал Иван и похлопал попа по
плечу.
— Миром надо, миром, — сбавляя тон, забубнил поп в бороду. —
Уговоримся, Иван Карпыч, не подеремся, поделимся.
— А то давай драться. Ты мужик здоровый, с тобой славно подраться, —
сказал Иван, засучив рукав.
— Эй, Ванька Тигр с попом из-за охотника драться хочет! — закричали
подростки, подбегая к мужикам.
— Не подерутся, — отвечал Егор Кузнецов. — Милые бранятся — только
тешатся.
«Может быть, Иван на самом деле мне скажет, как жить надо? —
оставшись в одиночестве, с надеждой размышлял Айдамбо. — Пусть бы только
Дельдику мне отдал. Уж тогда бы я знал, как мне жить».
Сердце Айдамбо не знало покоя.
Подошел отец.
— Что же людям надо от меня? — спросил его Айдамбо.
— Шкуры надо! — отвечал Покпа. — Без хорошей шкуры не проживешь.
Оломов впал в гнев.
— Перепорю всех! — орал он на вятских мужиков, сунувшихся к нему с
какой-то жалобой.
Те надеялись, что на гулянке барин окажется подобрей. Оломов
побагровел от злости, накричал на них и отогнал.
— Вон, вон! С глаз долой!.. Сюда хочу назначить им нового пристава, —
обратился он к Барсукову. — Скажу вам откровенно: все эти фламандские
нравы мне претят. Из этого добра не будет. Я полицейский, и мне за этих
мужиков отвечать. Их надо обуздать. Нельзя позволить им вообразить себя
какими-то вольными поселенцами. У меня на этот счет бумага секретная.
— Ну да, тут близок океан... — заметил Барсуков. — Могут быть
опасения по части иностранцев.
— Нет, совсем не то, — отвечал исправник. — Иностранцы на виду и мало
беспокоят меня. Да они люди благоразумные и практичные, главным образом
очень дорожат тем, что тут порто-франко, умело этим пользуются. Они с
полицией уживаются отлично. В Николаевске есть американец, так он однажды
поставил в известность полицию о разговорах, которые вел один ссыльный.
Американцы — торговцы, коммерсанты. Они, знаете, хотят заработать и хорошо
жить. Вот и все их идеи. То же, собственно, что у полиции, — пошутил
Оломов. — Я уж не знаю, какая там у них в Америке демократия, а тут мы
сходимся. Только за ними приходится следить, чтобы не искали подставных
лиц для занятия запрещенными иностранцам промыслами. А то золотым
промыслом закон не позволяет заниматься иностранцам, так они ищут
подставных лиц, и, кажется, Бердышов нагрел их на этом деле. За
американцами надо следить по части уголовных дел, а политическим они не
сочувствуют, так как политические — народ нищий и с них не заработаешь. А
вот сущую опасность для нас представляют разные такие разночинцы вроде
Максимова. Знаете его? Ученый географ, приехал из Петербурга и живет в
Мариинске. Зачем только их пускают сюда! Знаете, неприятно его поведение и
разговоры тоже нехорошие. Амур слишком удален от Петербурга, и тут может
быть стремление к революционности. А подавить будет трудно. Вот что
опасно! Могут забыть бога и царя! Надо поменьше разных ненужных
экспедиций. Говорят, что сей Максимов знаком с адмиралом Невельским по
Петербургу. Адмирал, при всем своем громком имени, личность весьма
недоброжелательная. Он, как говорят, всюду, где возможно, льет грязь на
чиновников, которые трудятся в Приамурье... Оскорбляет ученых, опровергает
авторитеты! Послушайте-ка, что рассказывает про него Телятев, недавно
приехавший из Петербурга, поинтересуйтесь... Телятев — талантливый
человек. Решаюсь назначить его сюда становым. Он тут наведет порядки,
отучит уральских мужиков умничать!
Барсуков знал, что из центра России приехал полицейский офицер, что
Оломов хочет определить его на должность станового, но что убрался Телятев
со старого места из-за каких-то злоупотреблений и из-за этого пока дело
стоит.
— О! Это штучка с ручкой! — говорил Оломов про нового станового. — И
как раз наступает на будущий год время взысканий ссуд, выданных на
переселение. Будем еще облагать кое-какими сборами. Я сам, ей-богу, не
могу сладить с мужиками. А Телятев найдется. Он выкрутится...
Оломов заговорил о том, что важнейшим мероприятием по благоустройству
новоселов он считает удачное проведение приказа о разбивке округа на новые
станы с назначением в каждый из них полицейского офицера.
— Мы сделали большое дело, надо сознаться! Теперь будет больше
полицейских станов. — И, придя в хорошее настроение, Оломов пошутил: —
Полиция — тоже переселенцы!
Приезжие чиновники и попы ушли отдыхать в домик. Там для них были
приготовлены постели. На дворе, сидя на пеньке, остался лишь Петр Кузьмич
Барсуков.
Поп собрал уральских крестьян.
— Ну, погуляли, порадовались, а теперь есть к вам дело.
Мужики обеспокоенно переглянулись.
— Живете вы в достатке, сыны. Каждый из вас стяжает для себя. А
церковь? — подняв палец и выкатив глаза, грозно спросил поп. — Не надо
забывать об украшении церкви, а то ведь тут бревна одни. Надо нам наложить
на себя обязанность, а То гордыня может обуять.
— Видишь ты какой, — молвил дед Кондрат.
— Сколько же тебе надо? — спросил Тимоха Силин.
— Ты уж до нашей косы добрался, — обратился к священнику Егор
Кузнецов. — Рыбу ловить приехал, а позволения не спросил. А что, если бы я
погнал тебя?
Мужики вспомнили попу все обиды. Но поп чувствовал, что возьмет свое.
— Тут господ нет, церковь мужицкая, — заговорил он. — К кому же мне
обращаться?
Егор думал: «Хитер поп. Хотя он и амурский, и гусей стреляет, и на
медведя ходит, но все же это поп, и он станет все тянуть, да еще будет
когтем от начальства».
— Может, тут и молитва хлеще пойдет, с нового-то места скорей господа
достигнет, — продолжал поп. — От новой земли молитва угодней. — Мысль эта
ему понравилась. — Земля сия не запятнана грехами. Мне нет расчета вас
разорять. Не оберу. Но и без поборов вас по тайге пустить — бога забудете.
— Уговор вот какой, — весело сказал Егор. — Худо молиться будешь,
земля не уродит, тогда уж мы тебя палками выгоним из деревни.
Поп ударил с мужиками по рукам.
Барсуков хотел было сказать, что урожай не от попа зависит, что все
это глупости, но спохватился.
Довольные необыкновенной сделкой, мужики толпились на берегу.
— А це бы наса так? — спросил гольдский купец Писотька. — Соболей
поймал — долю попу, а его пусть хорошо саманит.
— Что, Алеша, невеселый? — встретив Айдамбо, спросили бабы.
— Иван обещал девку отдать, — отвечал молодой гольд, — а не знаю,
отдаст ли.
— Он всем так отвечает, — молвила Наталья.
— Уж мы заступались за тебя, — ласково добавила Таня.
Айдамбо нравился бабам.
— Вот уж красавец! Черненький! Сама бы влюбилась, — смеясь, говорила
Наталья.
— Страдает!
Бабы обступили Ивана на берегу.
— Почему Алешке жениться не дозволяешь? — спросила Наталья. —
Дайте-ка мне хворостину, сама не нагнусь, — попросила она.
— Бабы, мне сегодня не до смеху... У меня сегодня печаль.
— Вот за это тебе еще, что не до смеху! За печаль! Знаем твои
печали!..
— С горя да с печали сравнялась шея с плечами!
— Бабоньки, хватайте палки! — воскликнула Татьяна.
— Бейте его!..
Видя, что бабы не шутят, Иван хотел бежать, но в него вцепились и не
пускали.
— Егор девку отбил, а ты срамишься, за старика ее хочешь выдать.
Мужики смеялись, глядя, в какой оборот попал Иван.
— Так тебе и надо!
— Эй, бабы! — закричал Силин. — Шут с ним! Он же злопамятный.
— Убьем тебя! — кричала Бердышову Арина.
— Паря, беда! Пьяные бабы страшней мужиков! — сказал Бердышов. — А ты
почему думаешь, что я злопамятный? — спросил он Тимоху.
Илья с Дуняшей рассаживались в разные лодки. Они прощались на берегу,
когда появился Иван с веслами.
Илья посмотрел на Бердышова с видом превосходства и ухмыльнулся.
— Что скалишься? Смотри старайся, а то отобью...
— Эй, Иван, — толкнул его в бок Егор, — хватит с девками баловать!
Поедем.
Егор оттолкнулся от косы.
— Пошел! — крикнул Силин.
— Ну-ка, давай! — воскликнул Бердышов.
Гулко забили весла по воде. Лодки пронеслись через озеро, и, когда
гребцы подняли весла, длинная вереница лодок, бесшумно скользя, вошла в
протоку.
Толпа богомольцев, дома и палатки — все скрылось, и только зеленые
маковки церкви и звонницы виднелись над чащей.
Навстречу лодкам открывались громадные, по-осеннему бледные воды
Амура.
— Весной вода в речке красная, — говорил Кузнецов, цепко держа весла
жилистыми руками, — а осенью густая, грести тяжело, пароходу и лодке идти
трудно.
— Я в Амуре горную воду сразу узнаю, — отозвался с соседней лодки
Иван. — Горная вода — черная, а сейчас идет коренная.
Поодаль от берега стояли пароход и баржа. Лоцман готовился к отвалу.
Тамбовцы сговорились с ним плыть вниз на барже и полезли из лодок на ее
борта.
Буксирный пароход пыхтел, разворачивался. Матрос на корме готовился
кинуть конец.
Илья увидел, как Дуня полезла на баржу и как ее там обступили
солдаты. Он забеспокоился.
— Кидайся в воду, — посоветовала Таня.
Пароход взял баржу на буксир, и тяжелое судно тронулось.
— Завтра будут дома, — сказал Иван.
— А у тебя рука тяжелая, — заметил ему Тимоха Силин.
— Откуда знаешь?
— Ты пьяный меня вчера ударил.
Дуня долго махала с борта белым платком. Илья приехал домой, сел на
ту скамейку, на которой Дуня обещала ему за Дельдику глаза выцарапать, и
сердце его защемило. Он долго смотрел вслед уходящей барже.
Ночью ударил мороз. Красные и желтые пятна на сопках тускнели, лес
редел, выступали синие зубчатые гребни сопок, похожие на комья руды с
прожелтью, со ржавчиной. Только на Додьге, в теплом ущелье, ярко краснели
клены, а нежно-желтые осины, казалось, подвинулись из лесу поближе к
людям.
Погода переменилась. Полили дожди. По ночам шел снег.
Пурга, мороз, лед на лужах радовали Илюшку. Он ждал зимы, как бы
торопил ее. Сопки уже побелели, река стала похожа на огромную черную
отмель, мелкие волны цвета зыбучих мокрых песков лениво и слабо ползли к
берегу.
— Вот когда вода тяжелая! — оказал дед.
Посредине Амура выступила заваленная снегом, белая, тонкая, очень
длинная коса, поделившая поверхность черной воды на два озера. Белые
сопки, казалось, выросли за рекой. Мимо прошел пароход с сугробами на
палубах и пристал где-то за рекой между сопок.
В Уральском часто говорили теперь про церковь. В эти дни забылись
проделки Гао и торгашество в храме, корысть и назойливость попа, драки,
охота на гусей, пьянство. Помнилось торжество, общая радость, слезы
волнения, просветленные лица, толпа в белых платках и светлых платьях. В
сырой, конопаченной мохом церкви крестьяне чувствовали себя заодно со всем
народом и своей родней, оставшейся на старых местах, и терпеливо
выстаивали такие же непонятные, но торжественные службы.
Когда с озера сквозь белый вихрь, крутившийся над черной рекой,
доносились звуки колокола, чувство торжества вновь овладевало душой
крестьян. Хотелось бы им чего-то поясней, попонятней поповых проповедей —
новая жизнь многое открыла людям, пришедшим на Амур. Но пока что, кроме
попа и колокола, у них ничего не было.
Колокол звонил и в пургу, и в туман, и в осенний холод, напоминая
людям о старых местах, с которых пришли они сквозь великую Сибирь на
берега Амура.
Пришел пароход. Опять Ивану привезли товары. Сгружали ящики, тюки,
мешки. А из Иванова амбара часть товаров опять носили на берег, грузили на
этот же пароход. Савоська уезжал в низовья. Он должен был сгрузить все на
устье Амгуни, где его ждал доверенный Ивана, его дальний родственник,
старик Бердышов с поисковыми рабочими. Савоська должен был провести всю
партию туда, где Иван на водоразделе между Горюном и Амгунью занял
участок, с тем чтобы начинать разработки.
А за рекой, на сопках, загудели провода. В маленьком стойбище Экки
заканчивали постройку телеграфного станка*. С последним пароходом туда
прибыл молодой чиновник с женой и ребенком. Чиновник нанял одного из
гольдов сторожить станок и топить печь. Туда же назначены были два
солдата, которые должны были в случае обрыва проводов ходить по линии,
искать повреждение.
_______________
* С т а н о к — телеграфный пункт, пост.
Одним из этих солдат был Андрей Сукнов. Он и прежде работал на
проводке телеграфных линий, а теперь выпросился у полковника служить на
станке.
По свежевыпавшему снегу бродил он на лыжах с сопки на сопку. Внизу,
за Амуром, среди лесов вились дымки. Белела вырубленная релка, как
маленькое пятнышко.
По черному Амуру плыли льдины, похожие на стынущее сало. На одной из
них с края на край испуганно бегала крохотная рыжая коза.
Провода гудели все сильней, хотя в воздухе стояла тишина. Где-то
далеко-далеко начиналась буря.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ
Синдан жил у Гао.
— Общество торговцев должно мне помочь, — говорил он. — Кто я теперь?
Разоренный изгнанник.
Гао кормил Синдана и поил ханшином, но Синдан замечал: ему уже не
выказывали былого уважения.
Одежда его обтрепалась, штаны и куртка лоснились. Живя у Гао, он
временами забывал свою ненависть к Ивану, который хотя и разорил его, но
был далеко. Синдан злился на своего хозяина.
«Почему он невежлив со мной? Он стал пренебрегать мною, тяготиться.
Уж не такой я тут почетный гость, как бывало. И чем дальше, тем хуже».
Синдан был грубый и жестокий человек. Он привык теснить, терзать
людей и вскоре возненавидел Гао, потому что жил с ним и не смел тиранить
его.
Несколько лет Синдан был властным и богатым. Он и сейчас не верил,
что нельзя восстановить былого могущества, хотя он и гол и разорен, товары
его потоплены, а лавка сожжена. Синдан привык верить, что торговцы
всесильны.
«Если они захотят, все будет мне возвращено. Я опять стану хозяином
речки. Тогда уж отомщу не только тунгусам, но и самого Юкану закопаю живым
в землю. Гао пожалеет, что пренебрегал мной. Почему он не хочет помочь
мне? Семья Гао так богата и влиятельна, что может всего достигнуть. Стоит
только поехать на Горюн, припугнуть дикарей, дать взятку русскому
начальству. О-е-ха! Если бы мне власть, я бы показал! Нет напрасно я щадил
дикарей. Это они меня подвели, знал бы раньше, я бы с них три шкуры
содрал. Но почему Гао не хочет мне помочь?»
Синдан ждал съезда торговцев. По осени они обычно съезжались к Гао
для азартной игры.
«Напрасно выбрали старшиной Гао. Надо избрать Чензу. Ченза —
смельчак. Его брат Ян Суй также мог стать председателем. Он помнит зло.
Иван стрелял дробью по его собакам. Он долго будет помнить зло, всю жизнь.
Кто будет судить Ивана? Неужели Гао допустит, чтобы Бердышов остался
безнаказанным?»
Синдан содрогался от ярости и, стараясь не глядеть на хозяина,
тучный, все еще могучий, ссутулившись, выходил из фанзы и долго смотрел на
реку.
Близок ледоход, а он все сидит и ждет чего-то... Ехать в Сан-Син? Но
с тех пор как убили Дыгена, Синдан опасается ехать на родину. Дыгена
застрелили на его речке.
Синдан приходил и ложился в углу фанзы на грязные лохмотья.
— Иди кушать, — звал хозяин.
Синдан молчал.
«Гао ездил к русским, был в церкви, — думал Синдан. — Хочет перед
русскими выслужиться. Дает им деньги. Понимаю, зачем он это делает. Это
может быть полезно всему обществу. Но мое дело разве этому помешает? Дать
русскому начальству богатую взятку, заплатить попам и чиновникам — и все
сразу решится. Правда, нужно много денег. Для этого надо собрать их.
Председатель должен позаботиться и об этом. А я пойду снова на Горюн и за
два года выбью из гольдов такой капитал, что хватит дать взятку всем
начальникам и раздать все долги».
Завыли ветры, волны заходили по реке. По утрам лужи затягивал ледок.
В Бельго приехали братья Чензы — Ян Гуэй и Ян Суй. С низовьев явился
торговец Чжин, а с озера Болен — долговязый, сутулый У.
Все сочувствовали Синдану, но никто не говорил прямо, что надо
отобрать Горюн у Бердышова. Только молодой Ян кричал, что следует убить
Ивана.
Хвастовство брата Чензы не нравилось Гао. Ему надоели призывы к
убийству. Он чувствовал разницу между собой и членами своего общества.
«С русскими можно жить и торговать, — думал Гао. — Русские крестьяне
работают и кое-как торгуют. С ними можно стать по-настоящему богатым.
Только не надо сторониться их, не надо ссориться с ними. На родине мы
никогда не чувствовали бы себя свободными торговцами. Всякий маньчжурский
чиновник, какой бы ни был он началъник, хотя бы генерал, — торгаш сам.
Надо стать русским. Тогда можно разбогатеть. А мои друзья лавочники из-за
своих грошовых дел могут все испортить. Сначала надо отвязаться от Синдана
раз и навсегда».
— Надо действовать осторожно! — говорил Гао. — Мы добьемся своего
лишь терпением. Надо ждать, хотя бы пришлось ждать годы. Пусть
представится удобный случай.
— Старая песня! — Синдан усмехнулся. — Чего еще ждать? Долго ли еще
ждать? — Он подбежал к Гао. — А я тебе окажу, что надо дать взятку
исправнику.
Торговцы зашумели.
— Молчите! — крикнул Гао Да-пу. — Иди на место! — сверкнул он глазами
на Синдана.
Маньчжур отошел. Каждый почувствовал, что Гао был в ударе. Его любили
и уважали за дерзкий, острый ум и мужество. Перед торговцами был старшина,
всевластный Гао, вольный казнить и миловать. Черные глаза Гао пылали. Это
был тот Гао, который однажды собственноручно закопал живым в землю
орочена, своего врага. Он не только избежал наказания, но и заслужил этим
поступком великое уважение. Гао первый из торговцев выдумывал новые
наказания за то, что не отдают долгов.
— Дать взятку? — с едкой злобой воскликнул он. — Дать взятку! О-е-ха!
А у Ваньки Тигра нет языка? А у него нет денег на взятку? И дикари не
расскажут, как ты мучил детей?
— Ты сам подучил меня, — оправдывался Синдан.
— Кто? Я? — Тут Гао стал перечислять все преступления Синдана. — Надо
уметь все делать тихо, не под носом у тигров. О-е-ха! Я старшина, я ваш
начальник. Изобью бамбуками! Тебя, младший Ян, за призыв к резне, за
непочитание старших приказываю наказать бамбуками. Не смейте ссориться с
русскими!
— Хо-хо! — закричали торговцы.
Яна повалили на пол, но Гао тут же простил его.
Синдан, ссутулившись, сидел в углу. Ярость его, казалось, стихла, но
на самом деле она лишь ушла в глубь его души, чтобы пустить там корни во
все стороны и потом явиться с новой мощью. Синдан понимал, что Яна хотели
бить, но стремятся укротить, заставить молчать его.
Наутро приехал Ченза.
Он сразу заговорил про Ивана Бердышова.
— Ивана нельзя жалеть, — утверждал он.
Все опасались Бердышова. Похоже было, что Иван задумал вывести всех
соперников на Амуре.
— Нет, суда нельзя избегнуть! — поднимая оба кулака, завопил Синдан.
— Смерть Ивану! — кричали торговцы.
В это время дверь широко распахнулась, и в фанзу в обледенелой одежде
вошел Иван Бердышов.
— О-е-ха! — ужаснулся Ченза.
— Я легок на помине, — строго сказал Иван и поставил ружье в угол.
— А, Ваня, дорогой! — с неподдельным восторгом обнял его Гао. — Ну,
иди садись. Мы с тобой всегда братки. Надо хорошо поговорить.
Иван ехал в лодке, подбитой полозьями, то на веслах по воде, то на
собаках, выгоняя их из лодки на двигавшиеся льдины. Он замерз, измок и,
поравнявшись с Бельго, кинулся в лавку, зная, что завернуть лучше всего к
Ваньке Гао; Ему известно было, что торговцы в эту пору съезжаются к Гао и
что Синдан живет там.
На всякий случай у Бердышова в обоих карманах было по американскому
револьверу.
...Иван возвращался из Тамбовки. Он ездил туда как бы по торговым
делам. Он хотел еще раз повидать и Дуню и ее отца. Но Спирьки в деревне не
оказалось. Управившись с полевыми работами, он уехал вместе с Дуней, а
куда — никто не знал. Иван не мог понять, почему он исчез. Сказали, что
ушел на лодке.
Иван жил у Родиона, без дела не сидел, по округе скупал меха и
собирал долги и все ждал Спиридона и Дуню.
Лед пошел. Иван поехал домой на лодке, с собаками, — так и не
дождался Спирьку. Дольше нельзя было сидеть в Тамбовке.
Котяй Овчинников сказал ему перед отъездом из Тамбовки, что Спирька
говорил, будто ищет хорошее место, хочет еще раз переселиться, что он
собирается за перевал.
— Илья будет у него зятем, и они с ним уйдут.
«От меня не уйдут!» — думал Иван.
...Бердышов выпил.
— Меня еще рано резать, — сказал он. Подходя к фанзе, он слышал, о
чем говорили торговцы.
Все с тревогой посмотрели в угол. Богатырь Синдан сидел там, как
загнанный зверь. Он видел, что его бывшие друзья перепуганы, что горячие
речи их пусты.
«Вот когда вы струсили», — подумал Бердышов и сказал:
— Ну, Синдан, иди сюда, чего боишься?
Синдан не шел. Иван, медленно ступая, приблизился к нему. Чем меньше
расстояния оставалось между ними, тем слабее чувствовал себя Синдан и,
наконец, в ожидании удара низко склонил голову, словно силы совсем
покинули его, опустился на колени и пал ниц.
— Ты что это? Опять ложишься? Ты уже один раз ложился передо мной —
не помогло. Вставай... Ванька, — обратился Бердышов к хозяину, — подыми
его, а то я боюсь, что его трону, еще больше напугаю.
Иван присел на кан.
Торговцы стали уговаривать Синдана и подняли его на ноги.
Иван и члены общества быстро разговорились. Все видели в Бердышове не
страшного Ваньку Тигра, сокрушающего их торговлю, а гостя. Хозяева были
вежливы, умели забыть неприятности и выказать себя радушными.
Гао решил всем показать, что нет такого разговора, на который он не
осмелился бы.
— Ваня, дорогой! Это хороший человек, — показал он на Синдана. — Ты
его погубил совсем. Нам его шибко жалко. Надо об этом деле поговорить и
ему помогать.
Иван выпил водки и почувствовал, что хмель ударил ему в голову.
— Пожалуй, говори, только смотри: я пьянею, не натворить бы
чего-нибудь.
— Зачем! — испугался Гао. — Наша тебе братка!
— Ну, раз братка, то говори.
— Зачем ты его погони, как так можно? Надо его обратно пустить на
Горюн-речка.
— Он же хотел ехать жаловаться в город. Почему не поехал?
Торговцы молчали.
— Я согласен. Как-то надо ему помочь, — сказал Бердышов.
Все оживились.
— Там, где можно, всегда надо избежать ссоры и договориться, —
толковали торговцы.
Добрые отношения их председателя и Бердышова вдруг по-новому
представились всем. Они поняли, как справедлив их старшина.
— Но обратно на Горюн его нельзя пустить. Он туда больше не пойдет.
— Тогда надо платить! — воскликнул Гао.
— Сколько? — спросил Бердышов.
Отражая пламя красной свечи, заблестели и выступили из темноты
широкий лоб и щеки Синдана. Торговцы подступили ближе. Начался общий
разговор.
Иван предлагал за Горюн триста рублей.
— Мало! Мало! — закричали торговцы.
— Речка не его! Ему Горюна б
...Закладка в соц.сетях
