Жанр: Электронное издание
Amur-batyushka-2
...ала она, искоса поглядывая
на Илью.
Илья вдруг вскочил с лавки. Он вытаращил глаза и с удалью, топая еще
сильней Терешки, сплясал такие коленца, что все диву дались. Потом,
оборвавши свой танец, он заложил пальцы в рот, дико просвистал и с
презрением, не глядя ни на кого, пошел прямо к двери. Васька тоже пошел,
перебирая струны бандурки.
— Ах, какой миленочек! — кинулись за ним девки.
Но Васька вырвался и убежал следом за Ильей. Гармонист тоже поднялся
и направился к выходу. Вечерка закончилась. На улице от реки подымалась
прохлада. Вдали на фоне бледной летней ночи чернели горбы горюнских
хребтов. Из зимника вышли девушки. Дуняша, поеживаясь, куталась в платок.
В тишине слышно было, как плескалась рыба в реке.
— Молоденькие, а зябкие! — смело и громко сказал Илья девушкам.
Дуня засмеялась, но смолчала, желая показать, что знает теперь его
нрав.
— Молоденькие, так каменные, что ль? — отозвалась Нюрка, вызывая Илью
на разговор.
Но Илья пошел прочь. Митя Шишкин и Васька поспешили за ним.
— Чего-то там еще разговаривает, — вслед ему нерешительно пробормотал
Терешка. Он топтался около девок, как бы охраняя их.
Овчинников был смущен и выходкой Дуни и отчаянным танцем Ильи. По
дикой, удалой пляске он догадывался, что это за парень, и злился. Он
видел, что Дуне нравится Илюшка.
А Дуне приятно было, что Илья пошутил. Он как бы утешил ее, извинился
перед ней. Она побежала домой счастливая и этим кратким разговором.
А Митя с гостями сходил к реке. Когда возвратились к дому Шишкиных,
откуда-то со свистом пролетел камень и ударился в ворота. Кидали, видно, с
берега.
— Эй, Терешка, перестань баловать! — крикнул в темноту Митя.
Парни полезли ночевать на сеновал.
Чуть занималась заря. Сверху опять стали видны очертания горюнских
сопок. Васька был счастлив. «Хорошо!» — думал он, оглядывая буйные,
кое-где поблескивавшие от росы кусты и поля. Ему вспомнилась белобрысая
девчонка на вечерке, но кто она, почему попала сюда из города, он не знал.
— А Терешка мне еще попадется!.. — пробормотал Илья.
Слышно было, как где-то разговаривали мужики.
Дуняша у ворот встретила отца. Он шел с Иваном Бердышовым.
— Вот уж и вечерка кончилась, — завидя ее, сказал отец. — Наша Дуня
бежит. Ну, как гуляли?
— Хорошо, тятенька, — чувствуя взгляд Ивана и приобадриваясь от
этого, ответила девушка. При Иване ей всегда было как-то смелей и веселей.
— Понравились ребята?
— Иван все хотел с тобой идти поплясать.
— Что же не приходили?
— Да отец все — выпей да расскажи, — сказал Иван. — Вот только вышли,
и вечерка окончилась. Уж светает, оказывается. Хотел я сегодня поплясать с
тобой да ноги поломать твоим ухажерам.
— Всем не поломаешь! — поднявши голову, ответила с потаенной
гордостью Дуняша.
— Уж ты бы их не переплясал! — сказал Спирька. — У нее, знаешь, какой
хвост выстраивается.
Дуня поклонилась и, показывая, что говорить больше не будет,
проскользнула в калитку.
«Ах, Илюшечка! — подумала она, укладываясь. Еще зимой с первого
взгляда он понравился ей. — В Уральское бы жить поехать! Илья там, и Таня
там. И почему бы Илье на мне не жениться? Что я, урод, что ли?..
Обязательно должен, только нам злые люди мешают. Эх, мы бы с Танюхой
зажили в Уральском без отцов-то!.. И дядя Ваня там. Такие все хорошие...»
Терешка ей не нравился, Андрей ухаживал за Нюркой, но если бы она
захотела — побежал бы за ней. «Поглядывает... Но Андрей — контрабандист и
шляется где попало. И какой-то жирный, зенки лупит, как корова, и все ждет
чего-то... Все противные, один Илюшечка мил». Сколько ночей она мечтала о
нем! И вот он приехал. «Спасибо дяде Ване».
Для Дуняши сегодня как большой праздник. И завтра праздник — спать не
хочется. Только она беспокоилась. «Неужели Иван угонит Илью с лодками?
Долго ли пробудут? Теперь когда увидишь Илюшечку? Когда почту начнут
гонять?» Она вспомнила, как Иван похвалил ее. «Уж будто бы я так в самом
деле красива? Илья понял ли это? Дядя Ваня меня все ласкает, пряников
дарит и на меня не нахвалится!»
— Ну, а женихи у нее есть? — спросил Иван, когда Дуняша убежала.
— Овчинников... Жеребков из Верхнего...
— Илью, брат, цени дороже! Хоть и глухой и маленько не в себе, но
огонек. Есть еще один жених...
Спиридон знал сам, что такой жених, как Илья, на дороге, конечно, не
валяется. Но особенно Спиридон не думал об этом.
Мужики зашли в зимник. Опять появилось вино.
— Вот скажи, Иван, никто знать не будет, когда ты мне тайное слово
откроешь?
— Все тамбовцы пристают ко мне с этим тайным словом. Зачем оно тебе?
Тебя и так зовут Лосиная Смерть! Ты тайгу губишь, стада лосей уничтожаешь
и так.
Спиридон за эти годы стал знаменитым охотником, его всюду звали
Лосиной Смертью.
— Мне нужно тайное слово, чтобы на охоту ходить.
— Но какая может быть охота, сейчас лето.
— На зиму пригодится. Скажи по правде... Мы тут все спорим. Есть
тайное слово или нет? Скажи...
— Знаешь, я тебе скажу. Я все тайные слова знаю. И все тебе открою. Я
это дело знал еще в Забайкалье.
Шло утро, а спать Ивану не хотелось.
— Ведь я шаманство знаю... Не думай плохого, вот крест есть на мне, а
гольдскими духами управляю.
— Гольды этого слова сами не знают.
— Родион покоя не давал, теперь ты. Но, брат, Родиона я отучил про
тайное слово меня пытать!
— Как же?
— Да вот тут, на Горюне, — усмехнулся Иван.
Спирька почувствовал, что он улыбается в темноте.
— Только шаманы самые старые такие слова знают, а теперь их почти
нет. Теперешние шаманы трусы... А старые никому эти слова не открывают. А
я шаманство перенимал от самых далеких шаманов. Были знаменитые шаманы, я
от них ума набрался.
— Что же за слово?
— Вот прошепчешь и иди на охоту. И будет удача!
— Ну, открой!
Иван любил подурачить доверчивых «расейских», притвориться колдуном.
Но на этот раз обманывать Спирьку ему не хотелось. «Его воля, пусть теперь
думает обо мне, что не хочу выдать тайну, это не худо, но я скажу ему
прямо. Конечно, он не поверит, но уж это дело не мое».
— Скажу тебе честно, никакого такого слова, чтобы лентяю звери
попадались сами, нет! Умей поймать, вот мое слово, как и все в жизни!
— А что же ты плел?
Иван, казалось, лгать не хотел. Он знал, что Спирька не верит ему,
полагает, что это очередная шутка. Тем сильнее Спирьке хотелось знать
тайну.
Иван усмехнулся. Он стал объяснять, что не шаманство помогает, а
уверенность.
Спирька косился недобро, повесив голову.
— Я тебе правду говорю. Вот святая икона... Просто человек скажет
слово и надеется, что будет удача, старается, верит и обязательно возьмет.
А я ни в какие слова не верю. Вот бей меня, если вру!
— Скажи, Иван, я на все согласен...
— На все?
— Конечно!
— Но мне ничего не надо, я дружу с тобой из уважения. Ну, так хватит
о шаманах! Так Илья глянется тебе?
— Мало что мне глянется! — с деланной обидой ответил Спирька. —
Слышно, у него родители славные люди.
— Смирные, пашня небольшая...
«Вот это как раз хорошо! — подумал Спирька, но смолчал. — Больших
пашен и капиталов нам не надо».
— Да уж, конечно, Илья ей лучше подходит, чем Терешка или Жеребцов!
— Ты уж не уговаривай, тут без тебя все сладится! Тебе за сватовство
не отломится. Она от этого Ильи без ума: как увидела тот раз в Уральском,
да еще прежде тут... Я пошутил, сказал, что ты Илью завтра ушлешь вперед,
так она даже съесть меня хотела, как будто я виноват; и мать уж мне
выговаривала, что это за шутки, — ей же хочется побыть с парнем. Ты меня
тоже знаешь. Я вот весь тут... Меня золотом или еще чем взять нельзя.
Дочь — живая душа. А я и так охотник, знаешь сам — Лосиная Смерть, люди
прозвали... Если кто попробует сунуться силой, я положу у порога. Ни
Терешке, ни Жеребцову, не спущу никому. Добром — пожалуй... Охаживай!.. Ее
слово для меня закон. Кого она любит — кто бы ни был!
— Был бы я молодой, сам на ней женился, ей-богу... — вдруг сказал
Иван. — Взял бы меня в зятья? Я бы с попами все уладил.
Спирька смолчал.
— Где-то близко пароход ночует, слышишь, что-то гудит? — сказал он. —
Ну, пора спать. Вместе ляжем, тут прохладно.
Утром Родион пришел за Бердышовым.
Дуня побежала помогать тетке, приготовила гостям завтрак, поставила
самовар. Она принесла парням чистое полотенце, улыбнулась, заглянув Илье в
глаза, когда он мылся, и сама смутилась.
— Ну что, ребята, нагулялись вчера? — спрашивал Родион у парней.
— Я слыхал, из-за Дуни вчера парни чуть стенка на стенку не вышли, —
весело заговорил Иван. — А зачем тебе, Дуня, молодые? Полюби меня. Я хочу
жениться на тебе.
Все засмеялись.
— Ты не шибко богатый, — пропуская табачный дым через усы, заговорил
Родион. — С тобой она всю жизнь в бедности промается.
— Я ведь Илью прихватил, чтобы он отбил тебя у женихов, а теперь сам
не рад. Я думал: твоих женихов по шапке — и сам попробую...
— Ах, дядя, язык у тебя без костей! — в досаде воскликнула
покрасневшая девушка.
Илья ухмылялся. Он и в ус не дул. Иван — он знал — шутит. Такие шутки
ему были как раз по душе: похоже, Иван в самом деле хотел его тут женить.
Ваське тоже нравилась Дуня. Не хотелось сводить с нее глаз, такая
была она красивая, светлая. Но еще понравилась ему «городская» Поля.
Васька посмотрел в окно, на поля спелых хлебов. Он вспомнил, что
тамбовцы разговаривали вчера про уборку урожая. Выражение озабоченности
мелькнуло в глазах мальчика. «У отца, верно, тоже хлеб созрел». Ваську
потянуло к своим, в семью...
Вдруг на реке раздался гудок.
— Сейчас пароход остановлю, — сказал Иван.
Он выскочил в дверь, с разбегу прыгнул в лодку и поднял парус.
— Как он сообразил парус схватить, учуял, откуда ветер? — удивлялись
тамбовцы.
— Живо учует. Это же зверь, а не человек, — заметил Родион.
Где-то за островами шел пароход. У нижнего конца протоки Бердышов
остановил судно. Пароход подошел к Тамбовке.
— Иван пароход остановил! Мы другой раз всей деревней молим, хоть бы
что: не берут, только обругают в трубу-то!..
Спирька задумчиво стоял с ружьем. «Он думает, я ничего не понимаю,
куда он гнет. Нет, отец видит, не баран!»
— Савоська, поедешь на лодке, — говорил Иван, сойдя с судна. —
Дождешь остальных с Горюна. Будешь старшим. А мы — на пароходе. Ну,
Спиридон, прощай! Скоро церковь в Уральском откроется, Дуня, приезжай! —
Иван подмигнул ей, показывая на Илью. — И меня не забывай!..
Меха погрузили на судно. Иван простился. Терешка с завистью наблюдал,
как Илья и Васька взошли по сходням. Грустная Дуняша стояла на берегу.
— Ну, Дуня, приезжай к нам. Жениха тебе найду хорошего! — крикнул
Иван с борта. — Богатого!
Пароход отвалил. С замиранием сердца Васька сидел в каюте. Он впервые
в жизни был на пароходе. Тут все ново, все чудесно. В иллюминатор видны
зеленые берега, скалы, острова. Когда пароход перевалил реку, далеко за
синим простором вод чуть виднелись крыши Тамбовки. Неустанно шумели и
стучали колеса, работала машина, дрожал корпус парохода.
Пришел Иван и позвал парней на верхнюю палубу.
Голубая даль реки в легких волнах открылась Ваське как на ладони.
Громадная площадь ее со всеми водоворотами и течениями, видимыми сверху,
бежала на пароход.
— Это не то что по Горюну на шестах. Верно, Илья? А ты, Илья, ты бы
хоть помахал на прощание.
Илья молчал. Он так обрадовался, попав на пароход, что как-то не
догадался посмотреть на берег, забыл про Дуню. Когда Илья опомнился, берег
был уж далеко. Подымаясь на судно, он даже не подумал, провожает ли его
Дуня. И вот вспомнил, когда Тамбовка была уже далеко и разобрать, кто там
на берегу, не было возможности. В досаде он посетовал на свою оплошность.
Сейчас Дуня казалась ему особенно желанной; он признавал, что красивей ее
девушек нет. Хотелось бы как-то передать ей что-то доброе, сказать, что
хочет встретить ее. Но как это сделать? Теперь уж поздно... Пароход быстро
шел вверх по течению, и вокруг все было такое необыкновенное, что парень
скоро рассеялся.
А Васька тоже был встревожен. Он вспомнил вчерашнюю вечерку, как его
поцеловала красавица Дуняша и как маленькая беленькая Поля стала его
спасать и отбивать от кинувшихся девок, а сама ревела. Какая занятная и
славненькая Поля! Пожалела!..
Отъезжая, Васька взором искал Полю в толпе и не нашел. Потом он
заметил, как она вылезла между парней и девок, смотрела на пароход с
любопытством, а завидя Ваську, улыбнулась и потерла ногу об ногу.
Ее называли гостьей. Васька прежде никогда ее не видел. Он стал
думать и вспомнил, что бабы Шишкиных говорили про какую-то тетку Глашу,
что она приехала гостить в Тамбовку откуда-то и что тетку Глашу они не
видели с тех пор, как ушли из Расеи, а муж у тети не переселенец, а
матрос, и что девчонка у нее родилась тут.
«Это, верно, и есть Полина мать». Вася подумал, что, если Поля
приезжая, он больше ее никогда, никогда не увидит, и стало грустно
немного. «Вот так увидишься и потом расстанешься, неужели навсегда?
Жалко!»
Иван стоял и тоже думал.
Все получилось так, как он хотел. Спирька остался озадаченным, и уж
во всяком случае ему отбита охота родниться с Овчинниковыми и Жеребцовыми.
«Что Дуня любит Илью, тоже беда не велика. Уж лучше Илью. А девичья
любовь — велика ли ей цена? Теперь не оплошай, Иван! А Илью я увез».
Он надеялся, что со временем переломит и Дуню и Спирьку с его
гордостью. Но все же не ждал он того, что узнал и увидел нынче. «Я у
тамбовцев вырвал Горюн...» Давно мечтал Иван захватить эту реку. Теперь
Горюн — огромный, с притоками, с деревнями — перешел к нему. «Ну,
посмотрим, кто кого!.. Пока что не надо подавать виду раньше времени».
Иван, как всегда, готовил все тихо и осторожно. Он знал, что многое
сказанное им в этот приезд и Дуне и Спирьке запомнится. Тем более что жил
он там недолго. «Не увезти ли ее силой? Да она не таковская, не поддастся,
и гордая. Как она на меня взглянула, когда я над ее кавалерами
подсмеялся».
Пушнина, золото — дороги. Но еще большим богатством давно уж
представлялась Дунина красота и прелесть, которую не купишь за деньги и не
возьмешь нахрапом.
Дуня выросла и похорошела, здоровьем так и пышет. Тело ее большое,
свежее, чистое, лицо прекрасное, радостное, нежные синие глаза.
Иван желал бы взять себе навсегда это пышущее здоровье, эту плоть
передать своим детям. Он, выросший среди азиатских народов, всю жизнь
стремился к русской красоте и мечтал о ней. Была когда-то Анюша хороша, но
и то не так.
Анга чуть заметно старела. Уж раздалась спина, чуть-чуть, но уж
кривятся ноги, ступает она не так, как бывало прежде, покачивается на
ходу. Была и она хороша в юности, особенно лицом, но быстро все погасло.
Она еще молода, а уж вянет. Раньше ли времени созрела и раньше угасает,
тяжелая ли жизнь, плохая ли пища с детства — трудно сказать, в чем
причина. Неглупа Анга, приметлива, переимчива, грамоте учится у
переселенки Натальи, хоть та и сама знает плохо. Да и была бы свежа,
прекрасна, все равно не к ней стремится Иван. Лицом она и сейчас хороша,
глаза блестящие, черные, живые.
Ивана, как зверя по весне, гонит вдаль, к тому, что волновало его всю
жизнь. И вот он, как зверь на гону, чуток, зорок, насторожен. Но человек
не зверь, и не хочет он ступить зря шага, дать себя изловить.
«Нет, быть не может, чтобы Дуня любила Илюшку, мерещится ей! Знает,
что надо любить молодого: мол, слаще и славней. Она сама не понимает...»
Страдать из-за любви Иван не собирался. Это было не в его характере.
Спешить он тоже не хотел. Но все же он был удручен и тем, что Дуня его не
любит, и тем, что Спирька стоит за нее крепко и пока делает вид, что
намеков не понимает. «Но никуда Дуня не денется от меня! Я ее с глаз не
спущу!» Чувство у Ивана было такое, словно в Тамбовке смазали его по роже.
Капитан пригласил Бердышова к обеду. Иван пошел туда, разговорился с
капитаном. Васька сидел на палубе и смотрел, как китаец-поваренок в белой
куртке и белой юбке бегал в салон, подавая кушанья. Сквозь зеркальные окна
мальчику видно было, как туда входили мужчины в белых кителях, садились на
кожаные кресла и сами заговаривали с Бердышовым. Васька не слышал и не
понимал, о чем говорят, но заметил, что Бердышов шутит с ними так же, как
всегда со всеми.
Илье и Ваське тоже подали обед в каюту. Парни с удовольствием поели.
На исходе дня Васька опять сидел на палубе. В кают-компании Иван и господа
пили из бокалов и оживленно беседовали. Окно салона было открыто, и Васька
слышал обрывки их разговора.
«Ладно, что мы в чистых рубахах, — думал парнишка, невольно замечая,
какая всюду чистота и какие белые, чистые костюмы на господах. — Вот это
люди, не то что мы! А если сравнить моего отца с ними...» Ваське вдруг
стало обидно, что отец и все свои — бородатые, грязные, что на них,
пожалуй, эти и смотреть не захотят. «А то еще выругают...»
Дверь салона открылась, и все вышли. Капитан парохода, сухой пожилой
моряк во флотской офицерской форме, сказал, подходя к поручням:
— Ну что же, господа, вот и «Егоровы штаны»!
«Как «штаны»? — чуть не вырвалось у Васьки. Душа его похолодела. —
Про «штаны» на пароходе знают! И как быстро! Сегодня из Тамбовки — и уж
«штаны»!»
Он увидел, что из-за леса поднимается релка, а на ней избы, а за
избами — росчисти.
«Вон гречиха, — думал Васька. — А это ярица... Значит, хлеб у отца
хорошо уродился. А вон и наш дом видно!»
Пароход дал свисток. По крыше кто-то пробежал. Зазвенел звонок.
— На «штаны»!.. К Медвежьему! — закричали наверху.
Пароход быстро шел к релке.
«Вот и наши! Татьяна, мамка... дедушка, Петрован с ребятами, отец!» —
узнавал Васька. Он по-новому, как бы глазами чужих людей взглянул на отца.
Он понял, что над «штанами» не смеются, что отца уважают, что он со своей
пашней — веха на берегу Амура.
Через несколько минут Васька был на берегу. Из объятий матери он
переходил к бабке, от бабки к Татьяне, к дяде, к отцу, к деду и ко всем
уральским мужикам и бабам по очереди.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
Поле спелой ржи подошло к избе Кузнецовых. Две полосы, посеянные
Егором, широко разошлись по релке. Одна — золотистая от ярицы, другая —
красная от скошенной гречихи. Обе видны с реки издалека. «Егоровы штаны» —
прозвали эту пашню в деревне.
Дед чуть не заплакал, услыхав такое прозвище.
— Когда-то в Расее была у меня земелька — узенький клин. «Кондратова
борода» прозвание было, а нынче, видишь, сын широко размахнулся — стали
«штаны».
Прозвание узнали крестьяне из соседних деревень и пароходные лоцманы.
«Егоровы штаны» стали путеводным знаком. Когда пароходы выходили из-за
мыса, «штаны» на релке видны были ясно.
«Нынче первый настоящий урожай, — думает Егор. — На поту да на слезах
мы его подняли. В каждом зерне — капля пота. Мы из болота его возвели.
Разве это только ради богатства? Какое тут богатство, в чем оно у меня?
Нет, я не за ним сюда шел».
Мошка-«мокрец», самая жгучая, поднялась из тучных трав и обсыпала
селение. Собака Серко, обивая лапами гноящиеся, изъеденные глаза, натерла
круглые лысины, как очки, вокруг глаз. Корова давала меньше молока, чахла,
сохла, боялась подходить к свежей траве.
Переселенцы обмотали лица тряпьем, но работают, жнут и косят.
— Бога молим, ветерка бы. Только на ветру и отдохнешь!
Егор сечет точеной литовкой золотой свой хлеб.
Саврасый бродил в кустарнике за пеньками и вдруг, зазвенев боталом,
побежал с обрыва, застучал копытами по гальке. С релки слышно было, как
забрел он в реку, зашлепал ногами в тихой воде и счастливо заржал.
Сквозь радость, что хлеб хорошо родится, Егор видит будущие заботы.
«Много горя хватишь, как придется землю менять, уходить от ветров за гору,
в долину, снова чистить место, драть чащу...»
Местами ярица склонилась от непогоды.
— Но все же вызрела. Хорошо, что вызрела, не полегла, — говорит
Наталья.
Она ходит тяжелая последний месяц, но работает, гнется, вяжет снопы.
Трудно, голова временами кружится, но она терпит. Только когда совсем
станет плохо, Наталья садится, отдыхает.
— Я сама управлюсь, — говорит Таня.
Она не то хочет заплакать, не то улыбается. Брови ее вздрагивают, а
взгляд детский, робкий, наивный, словно чего-то ожидающий. У нее у самой
растет живот. Таня постоит, подождет, словно прислушиваясь к чему-то, и
быстро примется за работу.
— Как в Расее у нас стало, — задумчиво говорит Наталья.
Поле, березняк, рябина в ягодах — все как на родине. Веселый, родной
вид радует Наталью, живит, напоминает юность, прежнюю жизнь.
— И воробушки прилетели! — восклицает Настька.
День сухой, жаркий.
— Скоро дожди пойдут, надо торопиться, — говорит Егор. — Давай-ка
живей, Васька, не отставай! Это тебе не по Горюну ездить.
Летом клял Васька мошку на Горюне, работая шестом. А тут мошки не
меньше, и устанешь так, что рассказывать про Горюн не хочется.
«Нет, на пашне трудней, чем шестом по реке толкать. Лучше охотничать,
рыбачить, золото искать, стать таежником. Вон Петровану — тому хоть бы
что, он день-деньской работает, как конь пашет. Разогнется, пощурится и
опять за дело».
— Эй, Петька-Петрован, что молчишь, как дурован? — дразнится Васька.
Егор доволен, что сын съездил на Горюн, повидал тайгу. «Теперь дома
пусть потрудится. Хлеб уберем, будем ветряную мельницу достраивать».
Еще в прошлом году в Уральское привезли жернова. Пока Васька был на
Горюне, отец задумал сделать ветряк. За холмом заготовили бревна, напилили
доски, но дело еще только начато. Ваське любопытно, как это отец хочет
мельницу устроить. «Мой отец все может!» — гордится мальчик.
Егор похудел, острей стало лицо его, солнце дочерна сожгло кожу,
русая борода и брови кажутся еще светлей. Он стал живей, быстрее ходит и
работает.
— Да, а ветры тут жгучие, — твердит он.
На релке зажелтели скошенные нивы. И когда сноп за снопом стал
прибавляться к богатству семьи, Егор стал веселеть, заботы словно
отступили от него.
— Экий урожай! Пудов сто двадцать — сто тридцать с десятины. Да такой
еще и дома неведом был, на старых-то местах!
Дед ходил по полю в сильном беспокойстве и никак не мог сосчитать
снопы. Пятериками громоздились они по всему полю. Старик глазам не верил,
что получается такой большой счет. Он отходил к избе, начинал пересчет
сызнова и надеялся, что найдет ошибку.
— Нет, слышь, верно, — говорил Егор.
— Не-ет, ты сбился, быть не может, — толковал дед.
— Как же быть не может! Земля тут новая, только нынче забили в ней
траву. Видишь, и колос какой крупный, зерно тяжелое.
Дед опять обошел поля. С палкой в руках, седой, длиннобородый, он,
возвратившись, долго стоял подле Егора, глядя то на него, то на поле.
— А ведь верно, — молвил он, наконец, с радостным удивлением. — Это
что же такое?
— Что?
— Да снопы-то... Как же это они так?
— Уж так земля родила, — ответил Егор.
— Неужто мы не зря сюда пришли? — покачал головой дед.
— Она только разработалась нынче. Земелька-то молодая. Самый приплод
от нее!..
Старик пошел домой, а Егор подивился: неужели отец до сих пор думал,
что зря переселились на Амур?
Мимо шли Бердышов и Силин. У Тимохи в поводу конь; холку, круп и шею
облепили слепни и мухи. Тимоха остановился. Конь машет головой, рвет повод
из рук, туча мошки стоит вокруг.
— У меня в Расее вороны коня склевали, — жалуется Силин. — А тут бьет
ее комар и мошка. И, видно, тоже могут забить животное до смерти.
— Паря, лихой конь у тебя был в Расее, — отозвался Бердышов,
подмигивая Егору. — Вот так и узнаешь, каково на старых-то местах.
Иван ждал прибытия парохода, чтобы отправить часть товаров из своего
амбара. Сам же опять хотел ехать в Тамбовку.
Иван ходил к Тимохе, просил его подсобить денек, — одному, сказал, не
управиться. Из амбара надо тюки и ящики свозить на берег, перебрать все в
амбаре.
— Что, любуешься, Егор? — спросил Тимофей.
— Паря, Егор-то какой кудесник! — воскликнул Иван. — У него даже хлеб
растет.
— Вот то-то что! — с видом превосходства сказал Кузнецов.
— Русский мужик хлеб сеять любит, — заметил Бердышов. — Господа и те
ездят мимо, как видят поля, радуются.
— Это они радуются, глядя на мужиков, — отозвался Тимошка. — Мол,
будет их, господ-то, кому прокормить, они с голоду не сдохнут.
Дед вернулся, хотел что-то сказать сыну, но Иван перебил своими
разговорами, старик все забыл и прослезился.
— Ан нет, вспомнил! — вдруг обрадовался он. — В Расее было... Я
парнишкой еще бегал. Мой-то дедушка тоже откуда-то пришел в Перминскую
губернию. Может быть, он и перминский сам был, но, словом, перекочевал. Он
все нам хвалил: «Хорошо, — говорит, — в новую-то землю сеять». А мы не
слушали его. Все думали: чего хорошего чащу драть, намаешься только!.. А
тоже был новосел, дедушка-то мой. Любил новую-то землю. На той земле наше
село построилось.
— А потом эту землю захватили. И тебе, дедка, пришлось Сибирь-то
смерять, — сказал Иван.
Дед печально покачал головой.
«Верно, нам на роду написано чащу драть», — подумал Егор.
— Земля тебя потому и позвала, — сказал ему Тимошка, — что на
старом-то месте приперли!..
Но Егор не стал говорить об этом.
— А снопы-то на бурханов походят, — задумчиво молвил Бердышов.
Дело стояло, а людям не хотелось расходиться.
— Тебе везде брюханы, — сказал Силин. — Видать, что шаманской веры!..
У меня хотя и меньше силы, чем у Егора, но все же нынче я и своим хлебом
обойдусь.
— Ну вот, Иван К
...Закладка в соц.сетях
