Жанр: Электронное издание
Amur-batyushka-2
...скинул свой расшитый халат и надел красную рубаху.
— Парень, рубаха красивая, но с такими обутками дело не пойдет, —
сказал Федор. — Это же улы, у них носы загнулись, как у баркаса. Тебе надо
лакированные сапоги, чтобы блестели как зеркало.
— А у тебя есть такие сапоги?
— Есть! Все есть! Я тебя так обряжу, что все ахнут!
Барабанов засуетился. Айдамбо надел старые, потрескавшиеся
лакированные сапоги, плисовые шаровары и картуз, а свою вышитую старой
матерью одежду со злом кинул за печку.
— Ну как, моя русский?
— Русский, настоящий! На забайкальского казака похож. Только косу
спрячь под картуз, а то нехорошо. Надо бы по правилам косу обрезать...
Теперь ты смело можешь идти свататься.
Айдамбо помнил совет Бердышова — стать похожим на русского — и решил
постараться и преобразиться к его приезду.
«Вот Ванька удивится», — думал он.
— Ну, а теперь надо еще выпить!
— А пьяный буду? Что тогда? Худо, когда пьяный. Свататься как пойду?
— Уж если ты хочешь на самом деле походить на русского, да еще на
жениха, надо выпить хорошенько. Как же! Раз жених — надо всем показать,
что у тебя есть деньги, меха, что ты охотник хороший и не скупишься, всех
угощаешь. Сразу скажут: «Вот это жених! На русского походит!»
— Ну, ладно.
Гольд понимал, что одежда, которую дал Федор, стоит дорого. За свое
преображение он отдал Федору соболей. Но, как заметил мужик, в мешке у
парня еще оставались и соболя и связка превосходных выдр.
— Ну-ка, Агафья, давай, живо! — покрикивал Федор.
Айдамбо нравилось, что из-за него так суетятся, что тут такие хорошие
друзья, угощают так любезно. Айдамбо был еще молод и к водке не
пристрастился. Но для него, как и для многих бедных охотников, обираемых и
приучаемых к водке торговцами, пьянство представлялось большим
наслаждением.
...В лето первого сева Барабанов много и тяжело работал на пашне,
клял здешнюю землю и Егора Кузнецова, который нашел в ней какую-то радость
и еще надеется устроить тут жизнь по-новому. Жесткая мокрая целина мучила
Федора, но он старался, потому что иного выхода не было.
Осенью он собрал урожай, ладный для первого раза. Земля была
разработана. Мужик повеселел, почувствовал, что стал на ноги крепко.
На одном из последних баркасов Федор купил водки, ситцев, колец,
побрякушек и менял все это на меха. Тут только понял он, что значит
торговать с гольдами, какие барыши можно выгребать. Гольды в большинстве
привыкли, что их обманывают и спаивают, они терпели все.
«Эх, тут торгашам не жизнь, а масленица!» — думал Федор, но его
разбирало зло, что богатеет медленно. «Умный же народ эти бельговские
купцы!» — не раз с завистью думал он.
У Федора недоставало размаха, уменья повести дело широко. Он боялся
истратить сразу все деньги — купить побольше товару. Ситцы и водку брал он
из вторых рук, на баркасах, не рисковал ехать за товаром в Хабаровку или в
Николаевск.
Он скрывал свою торговлишку от властей и поэтому страшился и не любил
исправника, опасаясь, что обманы, чего доброго, откроются и тогда придется
раскошеливаться и давать взятки. Он понимал, что много еще ему надо
стараться, чтобы стать настоящим торговцем, и что все еще впереди.
— Ведь я мужик! — часто говаривал он. — Пришел на Амур первым, драл
чащу, обтаптывал место, заводил тут жизнь.
Федор желал всем показать, что мучился здесь за кого-то и теперь
вправе делать все, что захочет.
— Я тут коренной... Я первый сюда зашел. До меня Амур был
неизвестный! До каких пор я буду тут надрываться?
Иногда Федор удивлялся, вспоминая, как он в тот год вдвоем с Агафьей
разработал пашню на месте тайги и вырастил хлеб. Теперь ему казалось: он
должен наверстать все свои былые труды, горечи и обиды. Послушать его —
он, казалось, презирал свой труд, давший ему начало в здешней жизни,
говорил, что можно было обойтись и без него.
— Робил да робил. А люди торгашили! А я выгоды упустил. А мог бы!..
Иначе как с обидой Федор не говорил про первый год, хотя знал:
славное то время было! Но на людях всегда твердил, что страдал зря.
Он был проворен и суетился по-прежнему. Все его помыслы были обращены
к наживе. Агафья тоже побуждала его к этому, супруги действовали все
решительней.
Только Иван удивлял его. Не раз Федор думал: почему сосед себе
хороший дом не построит?
— Некогда! Торгует! — говорил Егор.
— Скупой... — бывало, скажет Агафья. — Копит! И в таком проживет.
— Нет, он не хочет на малом мириться, далеко гнет, куда-то целится, —
говорил Федор. — Хватит еще!
И думал: «Пусть бы Иван далеко хватил. Я бы за него тут остался».
Подвыпив, Федор и Айдамбо, пошатываясь, пошли по берегу.
— Ты крепко его держи, — наказала Агафья.
— Вцепился, теперь не оторвешь! — смеясь, отозвался мужик.
Барабанов подмигивал встречным и кивал на гольда: вот, мол, какой
чудак, разрядился, как петух, и что вытворяет. Они направились к Ивану, но
того дома не было.
Бердышовы жили в старом зимовье, которое когда-то складывал Иван с
гольдами. Теперь лес вокруг вырублен, рядом вскопан огород, поодаль
построен из свежих бревен высокий большой амбар для товаров, а зимовье все
то же. Под крышей видны копья, рогатины, меховые лыжи. Нарты разбросаны
всюду небрежно, как будто, где их последний раз распрягли, там и оставили.
Собаки нарыли ямы и лезут в них, прячут морды в землю от мошки. Летом
нартовые собаки ленивые, сонные, линяют: всюду клочья шерсти. У зимовья
чугунный котел на камнях и чайник, черный от сажи. На опушке тайги пасутся
полудикие кони Бердышова.
Анга и Дельдика на огороде, обе исчерна-смуглые, в белых платьях.
Айдамбо и Федор подошли.
— Ивана нету... Не знаю где! — нелюбезно ответила Анга, видя, что
Федор нетрезв.
Разговор не клеился. Гольдки пересмеивались между собой, поглядывая
на парня.
— Пойдем домой, сейчас чего-нибудь сотворим, — сказал Федор. — Давай
я тебя покатаю.
— Давай!
Втайне Айдамбо желал бы остаться с Ангой и Дельдикой. Долго он был на
охоте, ожидая дня, когда увидит Дельдику, отдаст меха Ивану, преобразится
в русского. Многое хотелось бы рассказать, как старался он в тайге. Сейчас
он готов был переступить родовой закон и заговорить с девушкой. Но Федор
тянул его обратно. Полагая, что русский лучше знает, как свататься,
Айдамбо уступил.
— Пойдем, ладно! — согласился он нехотя.
Федор держал несколько лошадей для разгона. Он поймал гнедого мерина,
надел на него шлею с бубенцами. Конь, ступая вдоль берега, на длинной
веревке потянул лодку. Гольд и мужик залезли в нее.
— Вот увидишь, ей понравится, помни мое слово.
— Мимо Ваньки поедем? — спросил Айдамбо.
— Конечно! Мы с тобой шуму на всю деревню наделаем. Ну, пошел! —
взмахнул кнутом мужик. — Эх, гармонь бы сейчас! Ну, ничего, будем и так
горланить!..
— Быстро ехай! — дико крикнул Айдамбо, вскакивая в лодке во весь
рост.
Мужик, показывая, как старается и угрожает, еще раз хлестнул бичом.
Конь, одичавший — его несколько месяцев не запрягали, — испуганно
шарахнулся я, то лязгая копытами и спотыкаясь, то разбрызгивая воду,
помчался по косам и заводям.
— Эх, поше-е-ел!.. «По улице мостово-о-ой!..» — заорал Федор.
Поравнявшись с бердышовской избой, Айдамбо выпятил грудь в красной
рубахе и выставил ногу в лакированном сапоге.
— Однако, никто не заметил, — пожаловался гольд. — Никого нету.
— Не беспокойся. Все видят! Бабы, знаешь, как наблюдают: ты их и не
заметишь!
— Ну, давай еще!
— Давай!..
Федор завернул коня.
— Эй, а это че-то? Порвался, что ли? — вдруг спросил гольд. В трещине
сапога виднелся его черный палец. — Черт знает! Как такие сапоги таскают,
нога как деревянная!
— В таких сапогах надо чистеньким ходить, в грязь не лезть. А ты в
лакированных сапогах лезешь в Амур. Это не бродни!.. — сказал Федор, правя
веслом к берегу. — Ну, приехали. Кто такие сапоги долго носит —
привыкает, — утешал он гольда, вылезая на косу.
— Да они тебе малы! — заметил гольду Силин, вышедший на берег
полюбоваться на новые проделки соседа. — Без привычки поломаешь ноги,
пальцы стопчешь!
Федор увел гольда домой и напоил его до бесчувствия. Когда, лежа на
кровати ничком, пьяный Айдамбо храпел в глубоком сне, Агафья спросила
мужа:
— Это что же, даром поить его? Такая-то гулянка!
Федор подмигнул.
— Убери этот мешок с глаз моих, — кивнул он на вещи гольда.
На другой день приехал Иван. Айдамбо явился к нему. С похмелья у
гольда болела голова. Пальцы его лезли из растрескавшихся сапог, он не
снимал их и ночью.
— Я русский теперь! — невесело сказал Айдамбо.
На душе у него было нехорошо, он хотел бы все высказать.
— Мутит тебя? — спросил Бердышов.
— Мутит, — признался гольд.
— Я слыхал, как ты куролесил. Ладно, меня дома не было, а то бы я
выскочил да бичом бы вас обоих с Федькой! А ты что приехал?
Айдамбо молчал, павши духом.
— Свататься хочешь?
— Конечно, так, — покорно, как бы заранее на все готовый, ответил
Айдамбо.
— К Покпе в фанзу жену повезешь?
— Да, туда можно.
— Чтобы ее там блохи заели?
Гольд молчал.
— Она крещеная, а ты деревяшкам кланяешься. Верно?
— Так, верно! — кисло согласился гольд.
— Разве ты русский? Ты только шкуру чужую надел! Паря, смех смотреть
на тебя в таких сапогах. Лак растрескался, грязные пальцы видать. — Иван
потрепал Айдамбо за рубаху и штаны.
У гольда от обиды слезы выступили на глазах.
— Ну, раз так — мне жить не надо! — воскликнул он. — Себя убью!
— Убьешь — только посмеемся над тобой. А ты на самом деле стань
русским. А это что! Рубаху может каждый сменить! И отвяжись от меня!
Айдамбо ушел от Ивана смущенный и подавленный. Барабанова дома не
было. Гольд снял сапоги и лег на кровать. Он поклялся никогда таких сапог
не надевать.
Кто-то толкнул его в плечо. Перед ним стояла Агафья.
— Встань-ка, — сказала она. — Ишь, разлегся!
— Башка болит! — с жалобой в голосе ответил парень.
Айдамбо слез с кровати.
Баба поправила одеяло. Айдамбо долго сидел на лавке. Видя, что Агафья
не в духе, он решил убраться подобру-поздорову.
— Давай мой мешок, — робко сказал он.
— Поди возьми. Я не стану ходить за тобой. Вон он.
Айдамбо поднял мешок. Мехов в нем не было.
— А где выдры?
— Какие еще выдры? Да ты что, окаянная душа! — заголосила баба. —
Гулял-гулял, пил, всех поил, безобразничал! Да ты что это?
— А зачем толкаешься? — с обидой крикнул гольд.
— Вот, на твои обутки, хоть уху из них вари! И поди ты вон! Грязь за
тобой надоело убирать. Я и тебя и Федора изобью!
— Черт не знай, — удивился Айдамбо, выскакивая на крыльцо.
— Попало тебе? — окликнул его Тимошка. — Пойдем ко мне.
Изба у Тимошки маленькая, белая, из начисто обтесанных бревен и крыта
колотыми бревнами. Во всю изгородь сушится невод, как будто Тимоха поймал
огород в Амуре и вытащил на берег. Невод с лыковой насадкой и красными
глиняными грузилами.
Сидя на солнышке, Силин учил сына плести лапти.
— Ты ловко делаешь! — удивился Айдамбо. — Это че такое?
— Деревянные обутки! — ответил Тимоха. — Ты из рыбы делаешь, а я из
липы. Я из дерева все могу сделать: избу, одежду, посуду. На ногах — липа,
веревки лыковые. Ты вяжешь из дикой конопли, а я из дерева. Вот, гляди, я
сделал девкам утку, куклу... Вот солонка... А тебя русским сделали?
Дураков, как мы с тобой, много на свете! Вот ты хвалишься, что кабана да
медведя убил, а тут сам попался. С богатыми в другой раз не водись.
Оставайся у меня, погости.
Одностворчатое окно избы распахнуто, и внутри, как в темной норе,
видны тулупчики на белых бревенчатых стенах. У дома, составленные стоймя,
как ружья в козлах, сушатся мокрые лесины. Это плавник, выловленный
Тимохой в реке.
Силиниха, худая, с темным от загара лицом, моет травой чугун.
Айдамбо не хотел задерживаться, опасаясь, не будет ли и тут
неприятностей из-за угощений, но Тимоха оставил его обедать.
— Ко мне на угощенье, знаешь, трудней попасть, чем к Ваньке или к
Федьке. Тем надо пушнину, а я смотрю, какой ты человек.
Айдамбо сидел на берегу и наблюдал, как багрово-бурое бревно качалось
на зеленых волнах. Он ждал, пока вернется Федор, уехавший ловить рыбу. По
реке быстро бежала парусная лодка. Федор и Санка, мокрые, довольные,
вылезли на берег. В лодке было полно воды и плескались большие рыбины.
— Да, парень, мы с тобой набедокурили, — с сочувствием сказал
Барабанов, выслушав Айдамбо. — Ну, давай присядем.
Санка притащил осетра. Федор отсек хрящ и угостил Айдамбо.
— Ты на мою бабу не обижайся. Что с ней сделаешь! Да и то права, мы
весь дом у нее перевернули.
На душе у Айдамбо отлегло.
— А выдр и соболя мне обратно отдашь? — спросил он.
— Какую это выдру? — сделал Федор испуганно-настороженное лицо.
— Которая вот в этом мешке была.
— Да ты же мне сам их отдал!
— Ты че, Федя? Не-ет... Моя их прятал.
— Ну вот еще!
Гольд морщил лоб, поглядывая по сторонам.
— Федька, однако, ты обманываешь! — сказал он.
«Выдры были хороши. Шесть штук я перебил на снегу. Они как в упряжке
скакали, а я их бил, — вспоминал Айдамбо. — Они полезли под снег. Я кругом
бегал, ловил. Жалко...»
— Осенью принеси долг, и больше никаких с тобой разговоров! — как бы
рассердившись, крикнул Федор. — Смеешь еще такие наветы делать!
Взяв рыбу и весла, отец и сын Барабановы полезли на обрыв.
Ветер крепчал. Амур пенился и шумел мерно и ровно, как мельничное
колесо. Вода все эти дни прибывает. Айдамбо уехал. Дельдика стоит и
смотрит в ту сторону, где поднимается пожелтевшее озеро Мылки.
Дельдика знает, что это ветром и волнами взбило и подняло в мелкой
озерной воде весь ил, грязь. Ей бы тоже хотелось туда, половить рыбки или
с острогой — на горную речку...
Дельдика очень жалела Айдамбо. Она догадывалась, почему он пустился
на такие проделки. Красную рубаху и сапоги он надел ради нее. Все его
осуждали, а она понимала, что ему хочется перемениться, жить по-другому, и
это ей нравилось. Только он сделал все неумело. Обидно было, что над ним
смеялись, отняли у него пушнину... «Лучше бы пришел ко мне. Я все бы
показала ему, что и как надо сделать».
Услыхав, что Айдамбо грозится убить себя, она в страхе прибежала к
Ивану.
— Останется жив и здоров, — ответил тот.
— Нравится тебе Айдамбо? — спросила Анга.
— Да, он очень красивый, — призналась девушка с потаенной гордостью.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Вода стала спадать. Шире выступили косы, усеянные карчами и стволами
мертвых деревьев. Тимоха все вытаскивал их, чтобы сохли, — будут дрова.
Озера уж не видно за лесом. Тишина. Вокруг гладкие воды. Опять летают
чайки. Будет долго хорошая погода. Травы быстро подымаются. Слышно, кто-то
лязгает по железу на релке, точит косу.
Пришел маленький пароход и, дымя на всю деревню, встал около Ивановой
избы, выгружая товары. Гольды пригнали Ивану четыре большие плоскодонные
лодки. В распадке, среди цветущих лип и белой сирени, раскинулись их
палатки. Там раздавалась пальба — испытывали новые ружья. У избы Бердышова
словно происходило сражение.
Бердышов собирался в далекое путешествие, на таежную реку Горюн.
Правой рукой у него Савоська. Старик в суконном кафтане и в картузе
хлопотал целый день у амбара, обливаясь потом. Одни грузы носили туда,
другие к лодкам, укрывали их... Товар пришлось сгружать здесь, а не у
устья Горюна: там, по словам Ивана, некуда складывать, и пароход к деревне
не пристает, и помощи у Тамбовцев просить не надо. А то будут завидовать и
постараются все испортить. Иван не хотел их подмоги и не желал, чтобы они
знали про его замыслы. Там есть свои торгаши, которые тоже хотят захватить
Горюн.
Удар надо было нанести сразу, проникнуть на Горюн тихо, чтобы
тамбовцы не знали. А товары доплывут эту сотню верст по течению — труд
невелик и опасность невелика. «Пройдем в Горюн островами. Но на обратном
пути зайду в Тамбовку». Там все-таки надо было показаться. Да и помнил
Иван, как Дуня Шишкина намекнула ему насмешливо, что он огольдячился. Для
Ивана не было упрека обидней, да еще от Дуни... Без гольдов нечего было и
думать идти на Горюн, но несколько русских надо было взять.
Самым подходящим из уральцев Ивану казался для такого пути Илья
Бормотов.
Но пошел Иван сначала к Егору, а не к Бормотовым. С Егором скорей
уговоришься. Ведь Бормотовы первые ни на что не решаются и, если узнают,
что никто из русских не идет на Горюн, кроме Ильи, не пустят еще его. Иван
кликнул Савоську.
Бердышов и гольд пришли к Кузнецовым. Те в два дыма отбивали кострами
черный дождь мошки. Бабы в красном и оборванные, черные от жары мальчишки
кружком сидели у закопченного котла, под пологом, и хлебали уху.
Иван снял картуз, залез под полог.
— Цел? Не оплошал медведя? — спросил он Ваську. — Я слыхал, отец
теперь боится тебя в тайгу пускать!
И, усмехнувшись, он покосился на Егора, который с дедом вместе — оба
в длинных рубахах — заканчивал распиливать бревно. Собирались делать из
досок ворота, ставить забор. Бревна пилили с торца, вдоль, напиливали из
каждого по нескольку плах. У Кузнецовых перед избой груды опилок.
— Ты что сына в тайгу не пускаешь?
— Кто тебе сказал?
— Да сам не знаю, кто-то сказал...
— А тебе что? Надо?
— Надо!
— Тебе далеко ли?
— Собирался на Горюн!
— У-у, какая река, — сказал Савоська. — Вода там как котлом ходит!
— А без него не обойдешься?
— Никак! Все пропадет.
Иван какой-то легкий, помолодевший, усы подстрижены, рубаха вправлена
в штаны. У него острые синие глаза и нос, черный от загара.
— Как здравствуешь, Иван Карпыч? — молвила, подходя, старуха.
— Да вот мне на Горюн ехать — нужен мальчик смотреть за товаром. —
Иван обратился к Ваське: — Ты уж большой, стрелять умеешь...
— Зачем это ему стрелять? — строго спросила Наталья.
— Ну, утки полетят...
— Ах, утки! А уж я-то подумала...
— Не грабить же мы едем! Я его стрелять научу как следует. И буду
платить.
Егор, услыхав про плату, подумал, что, пожалуй, стоит отпустить
Ваську. Деньги ведь! Сколько ни трудись, а деньги нужны. Как всякий мужик,
Егор ценил деньги и покупные вещи дороже своего труда.
— А тебе кто, Васька, шкуру порвал? — спросил Иван у мальчонки. —
Посмотри в речку на морду... Не на охоту ли ходили? Что, у дедушки лапа
тяжелая?
Иван вместо «рука» говорил «лапа». Зубы у него — «клыки», кожа —
«шкура», ногти — «когти», рот — «пасть», лицо — «морда».
— Как, жена? Может, пусть едет, поглядит? — молвил Егор.
— Да уж не знаю, — ответила Наталья, но и Егор, и Васятка, и Иван по
голосу ее услыхали, что она согласна.
«С Иваном-то надежно, — думала она. — Ваське давно хотелось побывать
в далекой тайге. Ему ведь уже двенадцать лет, большой».
Егор не желал показать, что случай с медведем напугал его. Но все же
в тайге — он знал — опасно. Хотя Иван зоркий, чуткий, тайгу знает, зимой
без варежек на охоту ходит, ночью находит дорогу в лесу, а это даже гольды
не все могут.
— Не бойся, Егор, — сказал Савоська. — Я присмотрю, и Васе будет
хорошо...
Все знали, что Савоська добрый и любит детей.
— Сохачью шкуру возьми, — подымая палец, учил гольд мальчика. — Тебе
про Невельского расскажу. Покажу место, где он был.
— Без сохачьей шкуры амурец не живет, — подтвердил Иван. — Обутки,
постель, мешок, сумка, шапка — все сохатина да сохачий мех.
— А ружье? — спросил Егор.
— Ружья своего не бери. У нас ружья будут... Егор, а ты осенью хлеб
продавал интендантству, еще не осталось ли? Давай хоть один куль или два.
Я хочу с собой на Горюн взять русского хлеба. Там уж слух пронесся, что
Егоркина мука слаще. Надо для пробы прихватить. Верно говорят: из-под
березы земля хорошая, хлеб на ней родится более. И под новый урожай могу
ссудить, — сказал Бердышов, — мука мне нужна.
Пошли в избу. Долго толковали.
Бердышов дал мужику двадцать рублей.
Егор велел сыну собираться.
— Пусть привыкает к тайге...
Илья Бормотов услыхал обо всем от мальчишек, пришел домой и сказал
отцу:
— Тятя, нам денег надо?
— Что зря говорить! — ответил Пахом.
— Дядя Иван даст денег, нанимает людей лодки толкать на Горюн. Поди к
нему.
— Пусть, пусть уж Илья сходит! — заговорил Тереха. — Иван, поди,
деньги ладные даст. Он еще зимой сказывал. Если земля не уродит, хоть
хлеба прикупим.
— Нишкни! — прикрикнул Пахом, но сам пошел к Бердышову.
Вернулся Пахом сильно обиженным. Иван ни словом не обмолвился, что
ему нужны работники. Пахом изругал бабу и запретил поминать про Горюн.
Однако в тот же день Бердышов сам явился к Бормотовым.
— Жениться хочешь? — спросил он у Илюшки.
— Хочу, — спокойно ответил тот.
— Есть невеста?
Илья покраснел.
— Еще не сватался?
— Нету невесты! — ответил Пахом запальчиво.
Хотя Иван замечал, что Дуня и Илья поглядывали друг на друга, но не
беспокоился.
— Ты чего вяжешься ко мне? — грубо спросил Илья.
— Поедем в Тамбовку, там девки — красота! Приглядишь и высватаешь...
Пахом, я еду торговать на Горюн. Отпусти Илью, мне надо русских в
работники. — Он не стал объяснять с подробностями, куда и зачем едет. Это
не Егор, он все равно может ничего не понять.
Илья вдруг вскочил, выбежал из избы, заскакал, в восторге перескочил
через низкие барабановские ворота.
«Поеду!» — решил он.
Пахом тем временем расспрашивал о плате. Как раз лето, идут баркасы,
купить можно все, что хочешь.
— Видишь, пора-то какая... Нам не подходит, — сказал он.
Но он еще раньше с братом и с женой обсудил, куда истратить деньги.
— А когда ехать?
— Послезавтра на рассвете. У меня все готово, но работники еще не
собрались, и муки надо с собой взять.
Раз Пахом спросил, когда ехать, то ясно, что согласен. Но Иван знал:
надо дать ему покуражиться.
А вдали опять защелкали выстрелы.
Иван усмехнулся. У него были заведены теперь дела в разных селениях и
в городе. Соседи даже и предположить не могли, что он затеял.
— А муки тебе не надо ли? — спросил Пахом, когда уж прощались.
— Да как сказать... Я уж было заказал. Много у тебя?
— Какая цена-то, я не знаю, нынче.
Васька собирался тщательно, взял новую рубаху, свернул трубкой
сохачью шкуру, наточил свой охотничий нож. Иван дал ружье, короткое,
легкое, жаль, что не свое, но Васька счастлив, что ему дано и что ружье
это как игрушка.
Наутро лодки были загружены. Уезжали раньше, чем хотели. Все сделали
за день. Работники — гольды и уральцы — ждали хозяина. Иван что-то
замешкался в зимовье.
Вся деревня вышла на берег проводить отъезжающих.
— Илья схитрил все же! Нанялся, чтобы Дуню повидать! — говорила
Таня. — Пень с глазами, а изловчился. Смотри, Илья, там не упусти, она уж
о тебе плакала.
Она подмигнула парню, сидевшему на носу лодки, и хлопнула его по
спине.
— А рубаху-то новую взял? — спросила она. — Васька у нас
приготовился.
У Ильи уши покраснели.
— Ну, довольны, ребята? — спрашивал парней Тереха. — С Иваном-то
надежно.
— Мозоли на глазах наглядят! — сказал Иван, подходя к лодке.
На нем клетчатые штаны и шляпа.
— С Иваном-то они сами кого-нибудь ограбят, — толковал шутливо
Кондрат, когда лодки ушли. — А ты, Егорушка, говорил: «На новых-то местах
жизнь пойдет по справедливости». А, гляди, люди работников нанимают. А
наши парни уж постараются на соседа. Он с малого начинает. А как приучит
их работать на себя, под урожай, вот даст!.. А потом что — не знаем...
— А ты что же раньше молчал? По-твоему, значит, зря я отпустил
Ваську?
— Да нет уж, пусть приучается! Ладно! Да все же деньги. Посмотрим,
что дальше будет...
Дед сам желал, чтобы Васька заработал денег. Иван платил куда больше,
чем на старых местах. Не так обидно батрачить, если за такие деньги. Но в
глубине души дед побаивался, как бы Иван не согнул тут всех когда-нибудь.
Возвратившись домой, Айдамбо не стал ни пить, ни есть, ни
разговаривать. Дома вкусно пахло звериным мясом. Сестренка варила рыбий
жир. Лезли и лизались собаки. Старик Покпа сидел за столиком и, обжигаясь,
ел кашу.
— Ну, как охотился? — не оборачиваясь, спросил он. — Иди есть кашу.
Хорошая каша.
— К черту иди со своей кашей! — отозвался сын.
— Ай, наори! — весело подпрыгнул Покпа на кане, словно подколотый. В
хорошем настроении он все склонен был принимать в шутку.
Айдамбо присел на кан рядом с ним и стал яростно царапать обеими
руками голову. Он теперь моется, голова у него чистая, но и с чистой
головой не придумаешь, как тут быть. Айдамбо трет ее и скребет.
— Сытый, что ли? — спросил отец. — Русские хлебом накормили? Что
такое хлеб? — рассуждал старик. — Лапшу знаю, лепешки знаю, пампушки. А
русские хлеб едят — так мне люди сказали. Когда я посмотрел, что они едят,
то плюнул. Черный и вязкий. Совсем не на еду похожий.
— А ты сам от грязи черный, — с сердцем возразил ему Айдамбо.
Покпа был вспыльчив, он мог избить сына. Но Айдамбо долго не был
дома, он охотился где-то далеко, старик соскучился и простил грубость.
— Как люди живут, ты не понимаешь, — продолжал парень. — Деревяшкам
молишься, рубаху грязную носишь, сам никогда не моешься. У нас в доме
грязно.
Мать с плаксивой гримасой слушала сына. Так долго не был дома — и вот
приехал и бранится. Пусть бы добром сказал, ведь она согласна ради него
все сделать: вымыть дом, одежду...
— Откуда ты явился? — удивлялся Покпа. — Ты, парень, однако,
сватался, и тебя погнали.
— А из-за чего меня погнали? Конечн
...Закладка в соц.сетях
