Жанр: Электронное издание
wehi
...но не самое богатство: скорее, она даже ненавидит и
боится его. В ее душе любовь к бедным обращается в любовь к бедности. Она
мечтает накормить всех бедных, но ее глубочайший неосознанный метафизический
инстинкт противится насаждению в мире действительного богатства. "Есть
только один класс людей, которые еще более своекорыстны, чем богатые, и это
— бедные", — говорит Оскар Уайльд в своей замечательной статье: "Социализм
и душа человека". Напротив, в душе русского интеллигента есть потаенный
уголок, в котором глухо, но властно и настойчиво звучит обратная оценка:
"есть только одно состояние, которое хуже бедности, и это — богатство". Кто
умеет читать между строк, тому нетрудно подметить это настроение в делах и
помышлениях русской интеллигенции. В этом внутренне противоречивом
настроении проявляется то, что можно было бы назвать основной антиномией
интеллигентского мировоззрения: сплетение в одно целое непримиримых начал
нигилизма и морализма. Нигилизм интеллигенции ведет ее к утилитаризму,
заставляет ее видеть в удовлетворении материальных интересов единственное
подлинно нужное и реальное дело; морализм же влечет ее к отказу от
удовлетворения потребностей, к упрощению жизни, к аскетическому отрицанию
богатства. Это противоречие часто обходится тем, что разнородные мотивы
распределяются по различным областям; аскетизм становится идеалом личной
жизни и обосновывается моралистическим соображением о непозволительности
личного пользования жизненными благами, пока они не стали всеобщим
достоянием, тогда как конечным и, так сказать, принципиальным идеалом
остается богатство и широчайшее удовлетворение потребностей. И большинство
интеллигентов сознательно исповедует и проповедует именно такого рода
рациональное сочетание личного аскетизма с универсальным утилитаризмом; оно
образует также, по-видимому, исходную рациональную посылку в системе
интеллигентского мировоззрения. Однако логическое противоречие между
нигилизмом и морализмом, о котором мы говорили в начале статьи, конечно,
этим не уничтожается, а лишь обходится; каждое из этих двух начал содержит в
себе, в конечном счете, некоторый самодовлеющий и первичный мотив, который
поэтому естественно стремится всецело овладеть сознанием и вытеснить
противоположный. Если в мире нет общеобязательных ценностей, а все
относительно и условно, все определяется человеческими потребностями,
человеческой жаждой счастья и наслаждения, то во имя чего я должен
отказываться от удовлетворения моих собственных потребностей? Таков аргумент
нигилизма, разрушающий принципы морализма; эта тенденция литературно
олицетворена в нигилистическом (в узком смысле) типе Базарова и в жизни
сказалась особенно широко в наши дни в явлениях "санинства",
вульгаризованного "ницшеанства" (не имеющего, конечно, ничего общего с Ницше
и — более правомерно — называющего себя также "штирнерианством"),
"экспроприаторства" и т. п.
Однако классический тип русского интеллигента несомненно тяготеет к
обратному соотношению — к вытеснению нигилизма морализмом, т. е. к
превращению аскетизма из личной и утилитарно обоснованной практики в
универсальное нравственное настроение. Эта тенденция была выражена
сознательно только в кратком эпизоде толстовства, и это совершенно
естественно: ибо аскетизм, как сознательное вероучение, должен опираться на
религиозную основу. Но бессознательно она, можно сказать, лежит в крови всей
русской интеллигенции. Аскетизм из области личной практики постепенно
переходит в область теории или, вернее, становится хотя и необоснованной, но
всеобъемлющей и самодовлеющей верой, общим духовным настроением,
органическим нравственным инстинктом, определяющим все практические оценки.
Русский интеллигент испытывает положительную любовь к упрощению, обеднению,
сужению жизни; будучи социальным реформатором, он вместе с тем и прежде
всего — монах, ненавидящий мирскую суету и мирские забавы, всякую роскошь,
материальную и духовную, всякое богатство и прочность, всякую мощь и
производительность. Он любит слабых, бедных, нищих телом и духом не только
как несчастных, помочь которым — значит сделать из них сильных и богатых,
т. е. уничтожить их как социальный или духовный тип, — он любит их именно
как идеальный тип людей. Он хочет сделать народ богатым, но боится самого
богатства как бремени и соблазна и верит, что все богатые — злы, а все
бедные — хороши и добры; он стремится к "диктатуре пролетариата", мечтает
доставить власть народу и боится прикоснуться к власти, считает власть --
злом и всех властвующих — насильниками. Он хочет дать народу просвещение,
духовные блага и духовную силу, но в глубине души считает и духовное
богатство роскошью и верит, что Чистота помыслов может возместить и
перевесить всякое знание и умение. Его влечет идеал простой, бесхитростной,
убогой и невинной жизни; Иванушка-дурачок, "блаженненький", своей сердечной
простотой и святой наивностью побеждающий всех сильных, богатых и умных, --
этот общерусский национальный герой есть и: герой русской интеллигенции.
Именно потому она и ценит в материальной, как и в духовной области одно лишь
распределение, а не производство и накопление, одно лишь равенство в
пользовании благами, а не самое обилие благ; ее идеал — скорее невинная,
чистая, хотя бы и бедная жизнь, чем жизнь действительно богатая, обильная и
могущественная. И если в оценке материального богатства аскетизм
сталкивается с утилитаризмом и противодействует ему, так что создается как
бы состояние неустойчивого равновесия, то в оценке богатства духовного или
общей идеи культуры аскетическое самоограничение, напротив, прямо
поддерживается нигилистическим безверием и материализмом, и оба мотива
сотрудничают в обосновании отрицательного отношения к культуре, в
принципиальном оправдании и укреплении варварства.
Подводя итоги сказанному, мы можем определить классического русского
интеллигента как воинствующего монаха нигилистической религии земного
благополучия. Если в таком сочетании признаков содержатся противоречия, то
это — живые противоречия интеллигентской души. Прежде всего интеллигент и
по настроению, и по складу жизни — монах. Он сторонится реальности, бежит
от мира, живет вне подлинной исторической бытовой жизни, в мире призраков,
мечтаний и благочестивой веры. Интеллигенция есть как бы самостоятельное
государство, особый мирок со своими строжайшими и крепчайшими традициями, с
своим этикетом, с своими нравами, обычаями, почти со своей собственной
культурой; и можно сказать, что нигде в России нет столь
незыблемо-устойчивых традиций, такой определенности и строгости в
регулировании жизни, такой категоричности в расценке людей и состояний,
такой верности корпоративному духу, как в том всероссийском духовном
монастыре, который образует русская интеллигенция. И этой монашеской
обособленности соответствует монашески-суровый аскетизм, прославление
бедности и простоты, уклонение от всяких соблазнов суетной и греховной
мирской жизни. Но, уединившись в своем монастыре, интеллигент не равнодушен
к миру; наметив, из своего монастыря он хочет править миром и насадить в нем
свою веру; он — воинствующий монах, монах-революционер. Все отношения
интеллигенции к политике, ее фанатизм и нетерпимость, ее непрактичность и
неумелость в политической деятельности, ее невыносимая склонность к
фракционным раздорам, отсутствие у нее государственного смысла, — все это
вытекает из монашески-религиозного ее духа, из того, что для нее
политическая деятельность имеет целью не столько провести в жизнь какую-либо
объективно полезную, в мирском смысле, реформу, сколько — истребить врагов
веры и насильственно обратить мир в свою веру. И, наконец, содержание этой
веры есть основанное на религиозном безверии обоготворение земного,
материального благополучия. Все одушевление этой монашеской армии направлено
на земные, материальные интересы и нужды, на создание земного рая сытости и
обеспеченности; все трансцендентное, потустороннее и подлинно-религиозное,
всякая вера в абсолютные ценности есть для нее прямой и ненавистный враг. С
аскетической суровостью к себе и другим, с фанатической ненавистью к врагам
и инакомыслящим, с сектантским изуверством и с безграничным деспотизмом,
питаемым сознанием своей непогрешимости, этот монашеский орден трудится над
удовлетворением земных, слишком "человеческих" забот о "едином хлебе". Весь
аскетизм, весь религиозный пыл, вся сила самопожертвования и решимость
жертвовать другими, — все это служит осуществлению тех субъективных,
относительных и преходящих интересов, которые только и может признавать
нигилизм и материалистическое безверие. Самые мирские дела и нужды являются
здесь объектом религиозного служения, подлежат выполнению по универсальному
плану, предначертанному метафизическими догмами и неуклонными монашескими
уставами. Кучка чуждых миру и презирающих мир монахов объявляет миру войну,
чтобы насильственно облагодетельствовать его и удовлетворить его земные,
материальные нужды.
Естественно, что такое скопление противоречий, такое расхождение
принципиально антагонистических мотивов, слитых в традиционном
интеллигентском умонастроении, должно было рано или поздно сказаться и своей
взаимно-отталкивающей силой, так сказать, взорвать и раздробить это
умонастроение. Это и произошло, как только интеллигенции дано было испытать
свою веру на живой действительности. Глубочайший культурно-философский смысл
судьбы общественного движения последних лет именно в том и состоит, что она
обнаружила несостоятельность мировоззрения и всего духовного склада русской
интеллигенции. Вся слепота и противоречивость интеллигентской веры была
выявлена, когда маленькая подпольная секта вышла на свет Божий, приобрела
множество последователей и на время стала идейно влиятельной и даже реально
могущественной. Тогда обнаружилось, прежде всего, что монашеский аскетизм и
фанатизм, монашеская нелюдимость и ненависть к миру несовместимы с реальным
общественным творчеством. Это — одна сторона дела, которая до некоторой
степени уже сознана и учтена общественным мнением. Другая, по существу более
важная, сторона еще доселе не оценена в должной мере. Это — противоречие
между морализмом и нигилизмом, между общеобязательным, религиозно-абсолютным
характером интеллигентской веры и нигилистически-беспринципным ееА. С. Изгоев. ОБ ИНТЕЛЛИГЕНТНОЙ МОЛОДЕЖИ
(Заметки об ее быте и настроениях)
I
В Париже мне пришлось довольно близко наблюдать одну очень хорошую
семью русских революционеров. Муж кончал курс "Медицинской школы" и, в
отличие от большинства своих русских товарищей, работал много, и
добросовестно, как того требуют французские профессора. Жена — очень
энергичная, интеллигентная женщина, решительная и боевая, из разряда тех
русских женщин, которых боятся из-за их беспощадного, не знающего
компромиссов языка.
Они были социалистами-революционерами, и их убеждения не расходились с
их делом, что они и доказали в революционное время: и теперь оба, муж и
жена, несут суровую административную кару. В Париже, когда я их знал, у них
был десятилетний мальчик, живой и умный, которого они очень любили. Ему
отдавали они свое свободное время, остававшееся от занятий и общественной
деятельности в русской колонии, где они по праву занимали одно из первых
мест. Отец и мать много работали над развитием своего сына, которого
воспитывали в направлении своих взглядов: рационалистических, революционных
и социалистических. Мальчик присутствовал при всех разговорах взрослых и в
десять лет был прекрасно осведомлен и о русском царизме, и о жандармах, и о
революционерах. Нередко он вмешивался, в разговоры взрослых и поражал своими
резкими суждениями, чем, видимо, радовал своих родителей. Воспитание велось
так, что мальчик был с родителями "на товарищеской ноге". О Боге, о религии,
о попах мальчик слышал, конечно, только обычные среди интеллигенции речи.
И вот однажды отец мальчика сделал открытие, которое страшно поразило
его и перевернуло вверх дном все его представления о своем сыне. Он увидел,
как на улице его сын подошел к католическому священнику, поцеловал у него
руку и получил благословение. Отец стал наблюдать за сыном. Скоро он
подметил, как тот, отпросившись играть со своими французскими приятелями,
забежал в католический храм и там горячо молился. Отец решил переговорить с
сыном. Мальчик после некоторого запирательства рассказал все. На вопрос,
почему же он проделывал все это тайком, мальчик чистосердечно признался, что
не желал огорчать папу и маму. Родители были действительно гуманными и
разумными людьми, и они не стали насильственно искоренять в своем мальчике
католические симпатии.
Чем кончилась эта история, не знаю. В России мне довелось следить за
деятельностью этой четы лишь по газетам, сообщавшим маршрут их невольных
передвижений. Что сталось с их сыном, мне неизвестно. Думаю, что едва ли
наивная католическая вера мальчика могла надолго устоять против разъедающего
анализа родителей-рационалистов, и если не в Париже, то, вероятно,
впоследствии в России мальчик вошел в революционную веру своих отцов. А быть
может, произошло что-либо иное...
Я рассказал эту историю лишь как яркое, хотя и парадоксальное
свидетельство, иллюстрирующее один почти всеобщий для русской интеллигенции
факт: родители не имеют влияния на своих детей. Заботятся ли они о
"развитии" своих детей или нет, предоставляя их прислуге и школе, знакомят
ли они детей со своим мировоззрением или скрывают его, обращаются ли с
детьми начальственно или "по-товарищески", прибегают ли к авторитету и
окрику или изводят детишек длинными, нудными научными объяснениями, --
результат получается один и тот же. Настоящей, истинной связи между
родителями и детьми не устанавливается, и даже очень часто наблюдается более
или менее скрытая враждебность: Душа ребенка развивается "от противного",
отталкиваясь от души своих родителей. Русская интеллигенция бессильна
создать свою семейную традицию, она не в состоянии построить свою семью.
Жалобы на отсутствие "Идейной преемственности" сделались у нас общим
местом именно в устах радикальных публицистов. Шелгунов[60] и
публицисты "Дела" дулись на "семидесятников", пренебрегавших заветами
"шестидесятников". Н. К. Михайловский немало горьких слов насказал по адресу
восьмидесятников и последующих поколений, "отказавшихся от наследства отцов
своих". Но и этим отказавшимся от наследства детям в свою очередь пришлось
негодовать на своих детей, не желающих признавать идейной преемственности.
В этих горьких жалобах радикальные публицисты никогда не могли
добраться до корня, до семьи, отсутствия семейных традиций, отсутствия у
нашей интеллигентной семьи всякой воспитательной силы. Н. К. Михайловский,
следуя обычному шаблону, объяснял разрыв между отцами и детьми главным
образом правительственными репрессиями, делающими недоступной для детей
работу предшествующих поколений. Надо ли говорить, насколько поверхностно
такое объяснение.
В опубликованной недавно пр[иват]-доц[ентом] М. А. Членовым "Половой
переписи московского студенчества" имеется несколько любопытных данных о
семейных отношениях нашего студенчества. Большинство опрошенных студентов
принадлежат к интеллигентным семьям (у 60 процент[ов] отцы получили
образование не ниже среднего).
При опросе по меньшей мере половина студентов удостоверили отсутствие
всякой духовной связи с семьей.
Но при ближайшем рассмотрении оказывается, что и у тех студентов,
которые признали наличность близости с родителями, она ни в чем серьезном не
выражается,
Например, на вопрос, имела ли семья влияние на выработку этических
идеалов, эстетических вкусов, товарищества и т.д., из 2150 опрошенных ответ
дали только 1706 студентов. Из них 56 процентов отвергли влияние семьи и
только 44 процента признали его наличность.
Из 1794 студентов, ответивших на вопрос — имела ли семья влияние на
выработку определенного мировоззрения, 58 процентов дали ответ отрицательный
и 42 процента — положительный.
На вопрос, имела ли семья влияние на сознательный выбор факультета,
ответили 2061 студент. Только 16 процентов ответивших указали, что такое
влияние было, а 84 процента его отрицали. Две трети студентов отвергли
влияние семьи на выработку уважения к женщине.
Три четверти ответивших студентов указали, что семья совершенно не
руководила их чтением. А из той четверти, которая признала наличность такого
руководства, 73 процента отметили, что она наблюдалась лишь в детском
возрасте, и только у остальной горсти (у 172 студентов из 2094) семья
руководила чтением и в юношеском возрасте. У русской интеллигенции — семьи
нет. Наши дети воспитательного влияния семьи не знают, в крепких семейных
традициях не почерпают той огромной силы, которая выковывает, например,
идейных вождей английского народа. Переберите в памяти наиболее известных
наших прогрессивных общественных, литературных и научных деятелей, особенно
из разночинцев, и поставьте вопрос, много ли среди них найдется таких,
которые бы создали крепкие прогрессивными традициями семьи, где бы дети
продолжали дело отцов своих. Мне кажется, что на этот вопрос возможен лишь
один ответ: таких семей, за редчайшими разве исключениями (которых я
припомнить не могу), нет. Я не принадлежу к поклонникам ни славянофилов, ни
русского дворянства, роль которого кончена и которое обречено на быструю
гибель, но нельзя же скрыть, что крепкие идейные семьи (например, Аксаковы,
Хомяковы, Самарины) в России были пока только среди славянофильского
дворянства. Там, очевидно, были традиции, было то единственное, что
воспитывает, существовали положительные ценности, тогда как в прогрессивных
семьях этого не было и дети талантливейших наших прогрессивных писателей,
сатириков, публицистов начинали с того, что отвертывались от своих отцов.
Наша семья, и не только консервативная, но и передовая, семья
рационалистов, поражает не одним своим бесплодием, неумением дать нации
культурных вождей. Есть за ней грех куда более крупный. Она неспособна
сохранить даже просто физические силы детей, предохранить их от раннего
растления, при котором нечего и думать о каком-либо прогрессе, радикальном
переустройстве общества и прочих высоких материях.
Огромное большинство наших детей вступает в университет уже
растленными. Кто из нас не знает, что в старших классах гимназий уже редко
найдешь мальчика, не познакомившегося либо с публичным домом, либо с
горничной. Мы так привыкли к этому факту, что перестаем даже сознавать весь
ужас такого положения, при котором дети не знают детства и не только
истощают свои силы, но и губят в ранней молодости свою душу, отравляют
воображение, искажают разум. Не говорю об Англии и Германии, где, по общим
признаниям, половая жизнь детей культурных классов течет нормально и где
развращение прислугой детей представляет не обычное, как у нас, но
исключительное явление. Даже во Франции, с именем которой у нас соединилось
представление о всяких половых излишествах, даже там, в этой стране южного
солнца и фривольной литературы, в культурных семьях нет такого огромного
количества половых скороспелок, как в северной, холодной России...
По данным упоминавшейся уже анкеты из 967 студентов, указавших точное
время своих первых половых сношений, 61 процент юношей начали их не позднее
17 лет, причем 53 мальчика начали их в возрасте до 12 лет, 152 ребенка в
возрасте до 14 лет. Когда недавно в одном журнале появились рассказы,
описывавшие "падения" восьми- девятилетних мальчиков, в печати нашей
пронесся крик негодования. Негодование было справедливо, поскольку авторы
рассказов смаковали передаваемые ими подробности гибели детей, поскольку они
гнались только за сенсацией, за модной, щекочущей темой. Но в этом
негодовании слышалось и позорное лицемерие. Иные критики спрашивали: с кого
они портреты пишут? С кого? К несчастью, с детей русского общества, и к
сугубому несчастий), с детей интеллигентского прогрессивного общества.
Из другой книжки о половой жизни того же московского студенчества
("Страница из половой исповеди московского студенчества". Москва, 1908 г.
К[нигоиздательст]во "Основа") видно, что среди студентов есть субъекты,
начавшие свою половую жизнь с семилетнего возраста...
И желание скрыть эту истину, желание замазать тот факт, что в наших
интеллигентных семьях у детей уже с восьмилетнего возраста пробуждается
опасное половое любопытство, свидетельствует только о вере в страусову
политику, рассчитываться за которую придется нашему потомству и всей стране.
Присоедините сюда другое опасное Для расы зло — онанизм. Три четверти
ответивших на этот вопрос студентов (около 1600 человек) имели мужество
сознаться в своем пороке. Сообщаемые ими подробности таковы: тридцать
человек начали онанировать до 7 лет, 440 — до 12 лет!
II
Второе место после семьи в жизни интеллигентного ребенка занимает
школа. О воспитательном влиянии нашей средней школы много говорить не надо:
тут двух мнений не существует. И если читателей интересуют цифры московской
анкеты, то укажем, напр[имер], что из 2081 опрошенных студентов — 1791 (т.
е. 86 процентов) заявили, что ни с кем из учебного персонала средней школы у
них не было духовной близости.
Утверждение, что средняя школа не имеет влияния на выработку
миросозерцания, пожалуй, не совсем верно. Такое влияние существует, но чисто
отрицательное. Если уже в родной семье русский интеллигентный ребенок
воспитывается "от противного", отвращается и от поступков и от идей своих
родителей, то в школе такой метод воспитания становится преобладающим. В
школе ребенок себя чувствует, как во вражеском лагере, где против него
строят ковы, подсиживают его и готовят ему гибель. В представлении ребенка
школа — это большое зло, но, к несчастью, неизбежное. Его нужно претерпеть
с возможно меньшим для себя ущербом: надо получить наилучшие отметки, но
отдать школе возможно меньше труда и глубоко спрятать от нее свою душу.
Обман, хитрость, притворное унижение — все это законные орудия самообороны.
Учитель — нападает, ученик — обороняется. В довершение всего в этой борьбе
ученик приобретает себе дома союзников в лице родителей, взгляд которых на
школу мало чем отличается от ученического. Бесспорно, первоначальная вина за
дискредитирование школы ложится на педагогическую администрацию, на
министерство народного просвещения, которое с 1871 года безо всяких оговорок
поставило своею целью сделать из гимназий политическое орудие. Но в
настоящее время в этой области все так перепуталось, что разобрать концы и
начала очень трудно, и многим серьезным наблюдателям кажется, что всякая
попытка восстановить авторитет правительственной средней школы обречена на
неудачу...
И все-таки свое воспитание интеллигентный русский юноша получает в
средней школе, не у педагогов, конечно, а в своей новой товарищеской среде.
Это воспитание продолжается в университете.
Было бы странно отрицать его положительные стороны. Оно дает юноше
известные традиции, прочные, определенные взгляды, приучает его к
общественности, заставляет считаться с мнениями и волей других, упражняет
его собственную волю. Товарищество дает юноше, выходящему из семьи и
официальной школы нигилистом, исключительно отрицателем, известные
положительные умственные интересы. Начинаясь с боевого союза для борьбы с
учителями, обманывания их, для школьнических бесчинств, товарищество
продолжается не только в виде союза для попоек, посещения публичных домов и
рассказывания неприличных анекдотов, но и в виде союза для совместного
чтения, кружков саморазвития, а впоследствии и кружков совместной
политической деятельности. В конце концов, это товарищество — единственное
культурное влияние, которому подвергаются наши дети. Не будь его, количество
детей, погрязающих в пьянстве, в разврате, нравственно и умственно отупелых
было бы гораздо больше, чем теперь.
Но и это "единственное" культурное влияние, воспитательно действующее
на нашу молодежь, в том виде, как оно сложилось в России, обладает многими
опасными и вредными сторонами. В гимназическом товариществе юноша уже уходит
в подполье, становится отщепенцем, а в подполье личность человека сильно
уродуется. Юноша обособляется от всего окружающего мира и становится ему
враждебен. Он презирает гимназическую (а впоследствии и университетскую)
науку и создает свою собственную, с настоящей наукой не имеющую, конечно,
ничего общего. Юноша, вошедший в товарищеский кружок самообразования, сразу
проникается чрезмерным уважением к себе и чрезмерным высоко
...Закладка в соц.сетях
