Жанр: Электронное издание
wehi
...астоящих же ученых многие даже не слыхали. Дух научного
позитивизма сам по себе не прогрессивен и не реакционен, он просто
заинтересован в исследовании истины. Мы же под научным духом всегда понимали
политическую прогрессивность и социальный радикализм. Дух научного
позитивизма сам по себе не исключает никакой метафизики и никакой
религиозной веры, но также и не утверждает никакой метафизики и никакой
веры[i] . Мы же под научным позитивизмом всегда понимали
радикальное отрицание всякой метафизики и всякой религиозной веры, или,
точнее, научный позитивизм был для нас тождествен с материалистической
метафизикой и социально-революционной верой. Ни один мистик, ни один
верующий не может отрицать научного позитивизма и науки. Между самой
мистической религией и самой позитивной наукой не может существовать
никакого антагонизма, так как сферы их компетенции совершенно разные.
Религиозное и метафизическое сознание, действительно отрицает единственность
науки и верховенство научного, познания в духовной жизни, но сама-то наука
может лишь выиграть от такого ограничения ее области. Объективные и научные
элементы позитивизма были нами плохо восприняты, но тем страстнее, были
восприняты те элементы позитивизма, которые, превращали его в веру, в
окончательное миропонимание. Привлекательной для русской интеллигенции была,
не объективность позитивизма, а его субъективность обоготворявшая
человечество. В 70-е годы позитивизм, был превращен Лавровым и Михайловским
в "субъективную социологию", которая стала доморощенной кружковой философией
русской интеллигенции. Вл. Соловьев очень остроумно сказал, что русская
интеллигенция всегда мыслит странным силлогизмом: человек произошел от
обезьяны, следовательно, мы должны любить друг друга. И научный позитивизм
был воспринято русской интеллигенцией исключительно в смысле этого
силлогизма. Научный позитивизм был лишь орудием для утверждения царства
социальной справедливости и для окончательного истребления тех
метафизические и религиозных идей, на которых, по догматическому
предположению интеллигенции, покоится царство зла. Чичерин[4] был
гораздо более ученым человеком и в научно-объективном смысле гораздо большим
позитивистом, чем Михайловский, что не мешало ему быть
метафизиком-идеалистом и даже верующим христианином. Но наука Чичерина была
эмоционально далека и противна русской интеллигенции, а наука Михайловского
была близка и мила. Нужно, наконец, признать, что "буржуазная" наука и есть
именно настоящая, объективная наука, "субъективная" же наука наших
народников и "классовая" наука наших марксистов имеют больше общего с особой
формой веры, чем с наукой. Верность вышесказанного подтверждается всей
историей наших интеллигентских идеологий: и материализмом 60-х годов, и
субъективной социологией 70-х и экономическим материализмом на русской
почве.
Экономический материализм был так же неверно воспринят и подвергся
таким же искажениям на русской почве, как и научный позитивизм вообще.
Экономический материализм есть учение по Преимуществу Объективное, оно
ставите центре социальной жизни общества объективное начало производства, а
не субъективное начало распределения. Учение это видит сущность человеческой
истории в творческом процессе победы над природой, в экономическом созидании
и организации производительных сил. Весь социальный строй с присущими ему
формами распределительной справедливости, все субъективные настроения
социальных групп подчинены этому объективному производственному началу. И
нужно сказать, что в объективно-научной стороне марксизма было здоровое
зерно, которое утверждал и развивал самый культурный и ученый из наших
марксистов — П. Б. Струве. Вообще же экономический материализм и марксизм
был у нас понят превратно, был воспринят "субъективно" и приспособлен к
традиционной психологии интеллигенции. Экономический материализм утратил
свой объективный характер на русской почве, производственно-созидательный
момент был отодвинут на второй план, и на первый план выступила
субъективно-классовая сторона социал-демократизма. Марксизм подвергся у нас
народническому перерождению, экономический материализм превратился в новую
форму "субъективной социологии". Русскими марксистами овладела
исключительная любовь к равенству и исключительная вера в близость
социалистического конца и возможность достигнуть этого конца в России чуть
ли не раньше, чем на Западе. Момент объективной истины окончательно потонул
в моменте субъективном, в "классовой" точке зрения и классовой психологии. В
России философия экономического материализма превратилась исключительно в
"классовый субъективизме, даже в классовую пролетарскую мистику. В свете
подобной философии сознание не могло быть обращено на объективные условия
развития России, а необходимо было поглощено достижением отвлеченного
максимума для пролетариата, максимума с точки зрения интеллигентской
кружковщины, не желающей знать никаких объективных истин. Условия русской
жизни делали невозможным процветание объективной общественной философии и
науки. Философия и наука понимались субъективно-интеллигентски.
Неокантианство подверглось у нас меньшему искажению, так как
пользовалось меньшей популярностью и распространением. Но все же был период,
когда мы слишком исключительно хотели использовать неокантианство для
критического реформирования марксизма и для нового обоснования социализма.
Даже объективный и научный Струве в первой своей книге прегрешил слишком
социологическим истолкованием теории познания Риля[5], дал
гносеологизму Риля благоприятное для экономического материализма
истолкование. А Зиммеля[6] одно время у нас считали почти
марксистом, хотя с марксизмом он имеет мало общего. Потом неокантианский и
неофихтеанский дух стал для нас орудием освобождения от марксизма и
позитивизма и способом выражения назревших идеалистических настроений.
Творческих же неокантианских традиций в русской философии не было, настоящая
русская философия шла иным путем, о котором речь будет ниже. Справедливость
требует признать, что интерес к Канту, к Фихте[7], к германскому
идеализму повысил наш философско-культурный уровень и послужил мостом к
высшим формам философского сознания.
Несравненно большему искажению подвергся у нас эмпириокритицизм. Эта
отвлеченнейшая и утонченнейшая форма позитивизма, выросшая на традициях
немецкого критицизма, была воспринята чуть ли не как новая философия
пролетариата, с которой гг. Богданов, Луначарский и др. признали возможным
обращаться по-домашнему, как с[о] своей собственностью. Гносеология
Авенариуса настолько обща, формальна и отвлечен" на, что не предрешает
никаких метафизических вопросов. Авенариус прибег даже к буквенной
символике, чтобы не связаться ни с какими онтологическими положениями.
Авенариус страшно боится всяких остатков материализма, спиритуализма и пр.
Биологический материализм так же для него неприемлем, как и всякая форма
онтологизма. Кажущийся биологизм системы Авенариуса не должен вводить в
заблуждение, это чисто формальный и столь всеобщий биологизм, что его мог бы
принять любой "мистик". Один из самых умных эмпириокритицистов, Корнелиус,
признал даже возможным поместить в числе преднаходимого божество. Наша же
марксистская интеллигенция восприняла и истолковала эмпириокритицизм
Авенариуса исключительно в духе биологического материализма, так как "то
оказалось выгодным для оправдания материалистического понимания истории.
Эмпириокритицизм стал не только философией социал-демократов, но даже
социал-демократов "большевиков". Бедный Авенариус и не подозревал, что в
споры русских интеллигентов "большевиков" и "меньшевиков" будет впутано его
невинное и далекое от житейской борьбы имя. "Критика чистого опыта" вдруг
оказалась чуть ли не "символической книгой" революционного
социал-демократического вероисповедания. В широких кругах марксистской
интеллигенции вряд ли читали Авенариуса, так как читать его не легко, и
многие, вероятно, искренно думают, что Авенариус был умнейшим "большевиком".
В действительности же Авенариус так же мало имел отношения к
социал-демократии, как и любой другой немецкий философ, и его философией с
не меньшим успехом могла бы воспользоваться, например, либеральная буржуазия
и даже оправдывать Авенариусом свой уклон "вправо". Главное же нужно
сказать, что если бы Авенариус был так прост, как это представляется гг.
Богданову, Луначарскому и др., если бы его философия была биологическим
материализмом с головным мозгом в центре, то ему не нужно было бы изобретать
разных систем С, освобожденных от всяких предпосылок, и не был бы он признан
умом сильным, железно-логическим, как это теперь приходится признать даже
его противникам[ii] . Правда, эмпириокритические марксисты не
называют уже себя материалистами, уступая материализм таким отсталым
"меньшевикам", как Плеханов и др., но сам эмпириокритицизм приобретает у них
окраску материалистическую и метафизическую. Г. Богданов усердно проповедует
примитивную метафизическую отсебятину, всуе поминая имена Авенариуса, Маха и
др. авторитетов, а г. Луначарский выдумал даже новую религию пролетариата,
основываясь на том же Авенариусе. Европейские философы, в большинстве
случаев отвлеченные и слишком оторванные от жизни, и не подозревают, какую
роль они играют в наших кружковых, интеллигентских спорах и ссорах, и были
бы очень изумлены, если бы им рассказали, как их тяжеловесные думы
превращаются в легковесные брошюры.
Но уж совсем печальная участь постигла у нас Ницше[8]. Этот
одинокий ненавистник всякой демократии подвергся у нас самой беззастенчивой
демократизации. Ницше был растаскан по частям, всем пригодился, каждому для
своих домашних целей. Оказалось вдруг, что Ницше, который так и умер, думая,
что он никому не нужен и одиноким остается на высокой горе, что Ницше очень
нужен даже для освежения и оживления марксизма. С одной стороны у нас
зашевелились целые стада ницшеанцев-индивидуалистов, а с другой стороны
Луначарский приготовил винегрет из Маркса, Авенариуса и Ницше, который
многим пришелся по вкусу, показался пикантным. Бедный Ницше и бедная русская
мысль! Каких, только блюд не подают голодной русской интеллигенции, и все
она приемлет, всем питается, в надежде, что будет побеждено зло самодержавия
и будет освобожден народ. Боюсь, что и самые метафизические и самые
мистические учения будут у нас также приспособлены для домашнего
употребления. А зло русской жизни, зло деспотизма и рабства не будет этим
побеждено, так как оно не побеждается искаженным усвоением разных крайних
учений. И Авенариус, и Ницше, да и сам Маркс, очень мало нам помогут в
борьбе с нашим вековечным злом, исказившим нашу природу и сделавшим нас
столь невосприимчивыми к объективной истине. Интересы теоретической мысли у
нас были принижены, но самая практическая борьба со злом всегда принимала
характер исповедания отвлеченных теоретических учений. Истинной у нас
называлась та философия, которая помогала бороться с самодержавием во имя
социализма, а существенной стороной самой борьбы признавалось обязательное
исповедание такой "истинной" философии.
Те же психологические особенности русской интеллигенции привели к тому,
то она просмотрела оригинальную русскую философию, равно как и философскоеСергей Булгаков. ГЕРОИЗМ И ПОДВИЖНИЧЕСТВО
(Из размышлений о религиозной природе русской интеллигенции)
I
Россия пережила революцию. Эта революция не дала того, чего от нее
ожидали. Положительные приобретения освободительного движения все еще
остаются, по мнению многих, и по сие время по меньшей мере проблематичными.
Русское общество, истощенное предыдущим напряжением и неудачами, находится в
каком-то оцепенении, апатии, духовном разброде, унынии. Русская
государственность не обнаруживает пока признаков обновления и укрепления,
которые для нее так необходимы, и, как будто в сонном царстве, все опять в
ней застыло, скованное неодолимой дремой. Русская гражданственность,
омрачаемая многочисленными смертными казнями, необычайным ростом
преступности и общим огрубением нравов, пошла положительно назад. Русская
литература залита мутной волной порнографии и сенсационных изделий. Есть от
чего прийти в уныние и впасть в глубокое сомнение относительно дальнейшего
будущего России. И во всяком случае, теперь, после всего пережитого,
невозможны уже как наивная, несколько прекраснодушная славянофильская вера,
так и розовые утопии старого западничества. Революция поставила под вопрос
самую жизнеспособность русской гражданственности и государственности; не
посчитавшись с этим историческим опытом, с историческими уроками революции,
нельзя делать никакого утверждения о России, нельзя повторять задов ни
славянофильских, ни западнических.
После кризиса политического наступил и кризис духовный, требующий
глубокого, сосредоточенного раздумья, самоуглубления, самопроверки,
самокритики. Если русское общество действительно еще живо и жизнеспособно,
если оно таит в себе семена будущего, то эта жизнеспособность должна
проявиться прежде всего и больше всего в готовности и способности учиться у
истории. Ибо история не есть лишь хронология, отсчитывающая чередование
событий, она есть жизненный опыт, опыт добра и зла, составляющий условие
духовного роста, и ничто так не опасно, как мертвенная неподвижность умов и
сердец, косный консерватизм, при котором довольствуются повторением задов
или просто отмахиваются от уроков жизни, в тайной надежде на новый "подъем
настроения", стихийный, случайный, неосмысленный.
Вдумываясь в пережитое нами за последние годы, нельзя видеть во всем
этом историческую случайность или одну лишь игру стихийных сил. Здесь
произнесен был исторический суд, была сделана оценка различным участникам
исторической драмы, подведен итог целой исторической эпохи. "Освободительное
движение" не привело к тем результатам, к которым должно было привести, не
внесло примирения, обновления, не привело пока к укреплению
государственности (хотя и оставило росток для будущего — Государственную
Думу) и к подъему народного хозяйства не потому только, что оно оказалось
слишком слабо для борьбы с темными силами истории, — нет, оно и потому еще
не могло победить, что и само оказалось не на высоте своей задачи, само оно
страдало слабостью от внутренних противоречий. Русская революция развила
огромную разрушительную энергию, уподобилась гигантскому землетрясению, но
ее созидательные силы оказались далеко слабее разрушительных. У многих в
душе отложилось это горькое сознание как самый общий итог пережитого.
Следует ли замалчивать это сознание, и не лучше ли его высказать, чтобы
задаться вопросом, отчего это так?..
Мне приходилось уже печатно выражать мнение, что русская революция была
интеллигентской[v] . Духовное руководительство в ней принадлежало
нашей интеллигенции, с ее мировоззрением, навыками, вкусами, социальными
замашками. Сами интеллигенты этого, конечно, не признают — на то они и
интеллигенты — и будут, каждый в соответствии своему катехизису, называть
тот или другой общественный класс в качестве единственного двигателя
революции. Не оспаривая того, что без целой совокупности исторических
обстоятельств (в ряду которых первое место занимает, конечно, несчастная
война) и без наличности весьма серьезных жизненных интересов разных
общественных классов и групп не удалось бы их сдвинуть с места и вовлечь в
состояние брожения, мы все-таки настаиваем, что весь идейный багаж, все
духовное оборудование, вместе с передовыми бойцами, застрельщиками,
агитаторами, пропагандистами, был дан революции интеллигенцией. Она духовно
оформляла инстинктивные стремления масс, зажигала их своим энтузиазмом, --
словом, была нервами и мозгом гигантского тела революции. В этом смысле
революция есть духовное детище интеллигенции, а, следовательно, ее история
есть исторический суд над этой интеллигенцией.
Душа интеллигенции, этого создания Петрова, есть вместе с тем ключ и к
грядущим судьбам русской государственности и общественности. Худо ли это или
хорошо, но судьбы Петровой России находятся в руках интеллигенции, как бы ни
была гонима и преследуема, как бы ни казалась в данный момент слаба и даже
бессильна эта интеллигенция. Она есть то прорубленное Петром окно в Европу,
через которое входит к нам западный воздух, одновременно и живительный, и
ядовитый. Ей, этой горсти, принадлежит монополия европейской образованности
и просвещения в России, она есть главный его проводник в толщу
стомиллионного народа, и если Россия не может обойтись без этого просвещения
под угрозой политической и национальной смерти, то как высоко и значительно
это историческое призвание интеллигенции, сколь устрашающе огромна ее
историческая ответственность перед будущим нашей страны, как ближайшим, так
и отдаленным! Вот почему для патриота, любящего свой народ и болеющего
нуждами русской государственности, нет сейчас более захватывающей темы для
размышлений, как о природе русской интеллигенции, и вместе с тем нет заботы
более томительной и тревожной, как о том, поднимется ли на высоту своей
задачи русская интеллигенция, получит ли Россия столь нужный ей образованный
класс с русской душой, просвещенным разумом, твердой волею, ибо, в противном
случае, интеллигенция в союзе с татарщиной, которой еще так много в нашей
государственности и общественности, погубит Россию. Многие в России после
революции, в качестве результата ее опыта, испытали острое разочарование в
интеллигенции и ее исторической годности, в ее своеобразных неудачах увидали
вместе с тем и несостоятельность интеллигенции. Революция обнажила,
подчеркнула, усилила такие стороны ее духовного облика, которые ранее во
всем их действительном значении угадывались лишь немногими (и прежде всего
Достоевским), она оказалась как бы духовным зеркалом для всей России и
особенно для ее интеллигенции. Замалчивать эти черты теперь было бы не
только непозволительно, но и прямо преступно. Ибо на чем же и может
основываться теперь вся наша надежда, как не на том, что годы общественного
упадка окажутся вместе с тем и годами спасительного покаяния, в котором
возродятся силы духовные и воспитаются новые люди, новые работники на
русской ниве. Обновиться же Россия не может, не обновив (вместе с[о] многим
другим) прежде всего и свою интеллигенцию. И говорить об этом громко и
открыто есть долг убеждения и патриотизма. Критическое отношение к некоторым
сторонам духовного облика русской интеллигенции отнюдь не связано даже с
каким-либо одним определенным мировоззрением, ей наиболее чуждым. Люди
разных мировоззрений, далеких между собою, могут объединиться на таком
отношении, и это лучше всего показывает, что для подобной самокритики
пришло, действительно, время и она отвечает жизненной потребности хотя бы
некоторой части самой же интеллигенции.
Характер русской интеллигенции вообще складывался под влиянием двух
основных факторов, внешнего и внутреннего. Первым было непрерывное и
беспощадное давление полицейского пресса, способное расплющить, совершенно
уничтожить более слабую духом группу, и то, что она сохранила жизнь и
энергию и под этим прессом, свидетельствует, во всяком случае, о совершенно
исключительном ее мужестве и жизнеспособности. Изолированность от жизни, в
которую ставила интеллигенцию вся атмосфера старого режима, усиливала черты
"подпольной" психологии, и без того свойственные ее духовному облику,
замораживало ее духовно, поддерживай и до известной степени оправдывая ее
политический моноидеизм ("Ганнибалову клятву" борьбы с самодержавием) и
затрудняя для нее возможность нормального духовного развития. Более
благоприятная, внешняя обстановка для этого развития создается только
теперь, и в этом, во всяком случае, нельзя не видеть духовного приобретения
освободительного движения. Вторым, внутренним фактором, определяющим
характер нашей интеллигенции, является ее особое мировоззрение и связанный с
ним ее духовный склад. Характеристике, и критике этого мировоззрения всецело
и будет посвящен этот очерк.
Я не могу не видеть самой основной особенности интеллигенции в ее
отношении к религии. Нельзя понять также и основных особенностей русской
революции, если не держать в центре внимания этого отношения интеллигенции к
религии. Но и историческое будущее России также стягивается в решении
вопроса, как самоопределится интеллигенция в отношении к религии, останется
ли она в прежнем, мертвенном, состоянии или же в этой области нас ждет еще
переворот, подлинная революция в умах и сердцах.
II
Многократно указывалось (вслед за Достоевским), что в духовном облике
русской интеллигенции имеются черты религиозности, иногда приближающиеся
даже к христианской. Свойства эти воспитывались, прежде всего, ее внешними
историческими судьбами: с одной стороны — правительственными
преследованиями, создававшими в ней самочувствие мученичества и
исповедничества, с другой — насильственной оторванностью от жизни,
развивавшей мечтательность, иногда прекраснодушие, утопизм, вообще
недостаточное чувство действительности. В связи с этим находится та ее
черта, что ей остается психологически чуждым — хотя, впрочем, может быть,
только пока — прочно сложившийся "мещанский" уклад жизни 3ападной Европы,
сего повседневными добродетелями, с его трудовым интенсивным хозяйством, но
и с его бескрылостью, ограниченностью. Классическое выражение духовного
столкновения русского интеллигента с европейским мещанством мы имеем в
сочинениях Герцена[vi] . Сродные настроения не раз выражались и в
новейшей русской литературе. Законченность, прикрепленность к земле,
духовная ползучесть этого "быта претит русскому интеллигенту, хотя мы все
знаем, насколько ему надо учиться, по крайней мере технике жизни и труда, у
западного человека. В свою очередь, и западной буржуазии отвратительна и
непонятна эта бродячая Русь, эмигрантская вольница, питающаяся еще
вдохновениями Стеньки Разина и Емельки Пугачева, хотя бы и переведенными на
современный революционный жаргон, и в последние годы этот духовный
антагонизм достиг, по-видимому, наибольшего напряжения.
Если мы попробуем разложить эту "антибуржуазность" русской
интеллигенции, то она окажется mixtum compositum[21] составленным
из очень различных элемент тов. Есть здесь и доля наследственного барства,
свободного в ряде поколений от забот о хлебе насущном и вообще от будничной,
"мещанской" стороны жизни. Есть значительная доза просто некультурности,
непривычки к упорному, дисциплинированному труду и размеренному укладу
жизни. Но есть, несомненно, и некоторая, впрочем, может быть, и не столь
большая, доза бессознательно-религиозного отвращения к духовному мещанству,
к "царству от мира сего", с его успокоенным самодовольством.
Известная неотмирность, эсхатологическая мечта о Граде Божием, о
грядущем царстве правды (под разными социалистическими псевдонимами) и затем
стремление к опасению человечества — если не от греха, то от страданий --
составляют, как известно, неизменные и отличительные особенности русской
интеллигенции. Боль от дисгармонии жизни и стремление к ее преодолению
отличают и наиболее крупных писателей-интеллигентов (Гл. Успенский, Гаршин).
В этом стремлении к Грядущему Граду, в сравнении с которым бледнеет земная
действительность, интеллигенция сохранила, быть может, в наиболее
распознаваемой форме черты утраченной церковности. Сколько раз во второй
Государственной Думе в бурных речах атеистического левого "блока мне
слышались — странно сказать! — отзвуки психологии православия, вдруг
обнаруживалось влияние его духовной прививки.
Вообще, духовными навыками, воспитанными Церковью, объясняется и не
одна из лучших черт русской интеллигенции, которые она утрачивает по мере
своего удаления от Церкви, например, некоторый пуританизм, ригористические
нравы, своеобразный аскетизм, вообще строгость личной жизни; такие,
например, вожди русской интеллигенции, как Добролюбов и Чернышевский (оба
семинаристы, воспитанные в религиозных семьях духовных лиц), сохраняют почти
нетронутым свой прежний нравственный облик, который, однако же, постепенно
утрачивают их исторические дети и внуки. Христианские черты, воспринятые
иногда помимо ведома и желания, чрез посредство окружающей среды, из семьи,
от няни, из духовной атмосферы, пропитанной церковностью, просвечивают в
духовном облике лучших и крупнейших деятелей русской революции. Ввиду того,
однако, что благодаря этому лишь затушевывается вся действительная
противоположность
...Закладка в соц.сетях
