Жанр: Электронное издание
wehi
...уголовными и отчего "санинство"[48] и вульгаризованная "проблема
пола" как-то идейно сплелись с революционностью? Ограничиться моральным
осуждением таких явлений было бы не только малопроизводительно, но и привело
бы к затемнению их наиболее характерной черты; ибо поразительность их в том
и состоит, что это — не простые нарушения нравственности, возможные всегда
и повсюду, а бесчинства, претендующие на идейное значение и проповедуемые
как новые идеалы. И вопрос состоит в том, отчего такая проповедь могла иметь
успех и каким образом в интеллигентском обществе не нашлось достаточно
сильных и устойчивых моральных традиций, которые могли бы энергично
воспрепятствовать ей. Прочувствовать этот вопрос — значит непосредственно
понять, что в интеллигентском миросозерцании, по меньшей мере, не все
обстоит благополучно. Кризис политический и кризис нравственный одинаково
настойчиво требуют вдумчивого и беспристрастного пересмотра духовной жизни
русской интеллигенции.
Нижеследующие строки посвящены лишь одной части этой обширной и сложной
задачи — именно попытке критически уяснить и оценить нравственное
мировоззрение интеллигенции. Конечно, конкретно различные стороны духовной
жизни не существуют обособленно; живую душу нельзя разлагать на отдельные
части и складывать из них, подобно механизму, — мы можем лишь мысленно
выделять эти части искусственно изолирующим процессом абстракции. В
частности, нравственное мировоззрение так тесно вплетено в целостный
душевный облик, так неразрывно связано, с одной стороны, с
религиозно-философскими верованиями и оценками и, с другой стороны, с
непосредственными психическими импульсами, с общим мироощущением и
жизнечувствием, что самостоятельное теоретическое его изображение неизбежно
должно оставаться схематичным, быть не художественным портретом, а лишь
пояснительным чертежом; и чистый, изолированный анализ его, сознательно и до
конца игнорирующий его жизненную связь с другими, частью обосновывающими
его, частью из него вытекающими, духовными мотивами, здесь вообще и
невозможен, и нежелателен. Чрезвычайно трудно распутать живой клубок
духовной жизни и проследить сплетение образующих его отдельных нитей --
морально-философских мотивов и идей; здесь можно наперед рассчитывать лишь
на приблизительную точность. Но и несовершенная попытка анализа весьма важна
и настоятельно необходима. Нравственный мир русской интеллигенции — который
в течение многих десятилетий остается в существенных чертах неизменным, при
всем разнообразии исповедывавшихся интеллигенцией социальных вероучений, --
сложился в некоторую обширную и живую систему, в своего рода организм,
упорствующий в бытии и исполненный инстинкта самосохранения. Чтобы понять
болезни этого организма — очевидные и угрожающие симптомы которых мы только
что указали, — надо попытаться мысленно анатомировать его и подойти хотя бы
к наиболее основным его корням.
________________
Нравственность, нравственные оценки и нравственные мотивы занимают в
душе русского интеллигента совершенно исключительное место. Если можно было
бы одним словом охарактеризовать умонастроение нашей интеллигенции, нужно
было бы назвать его морализмом. Русский интеллигент не знает никаких
абсолютных ценностей, никаких критериев, никакой ориентировки в жизни, кроме
морального разграничения людей, поступков, состояний на хорошие и дурные,
добрые и злые. У нас нужны особые, настойчивые указания, исключительно
громкие призывы, которые для большинства звучат всегда несколько
неестественно и аффектированно, чтобы вообще дать почувствовать, что в жизни
существуют или, по крайней мере, мыслимы еще иные ценности и мерила, кроме
нравственных, — что наряду с добром душе доступны еще идеалы истины,
красоты, Божества, которые также могут волновать сердца и вести их на
подвиги. Ценности теоретические, эстетические, религиозные не имеют власти
над сердцем русского интеллигента, ощущаются им смутно и неинтенсивно и, во
всяком случае, всегда приносятся в жертву моральным ценностям.
Теоретическая, научная истина, строгое и чистое знание ради знания,
бескорыстное стремление к адекватному интеллектуальному отображению мира и
овладению им никогда не могли укорениться в интеллигентском сознании. Вся
история нашего умственного развития окрашена в яркий морально-утилитарный
цвет. Начиная с восторженного поклонения естествознанию в 60-х годах и
кончая самоновейшими научными увлечениями вроде эмпириокритицизма, наша
интеллигенция искала в мыслителях и их системах не истины научной, а пользы
для жизни, оправдания или освящения какой-либо общественно-моральной
тенденции. Именно эту психологическую черту русской интеллигенции
Михайловский пытался обосновать и узаконить в своем пресловутом учении о
"субъективном методе". Эта характерная особенность русского интеллигентского
мышления — неразвитость в нем того, что Ницше называл интеллектуальной
совестью, — настолько общеизвестна и очевидна, что разногласия может
вызывать, собственно, не ее констатирование, а лишь ее оценка. Еще слабее,
пожалуй, еще более робко, заглушенно и неуверенно звучит в душе русского
интеллигента голос совести эстетической. В этом отношении Писарев, с его
мальчишеским развенчанием величайшего национального художника, и вся
писаревщина, это буйное восстание против эстетики, были не просто единичным
эпизодом нашего духовного развития, а скорее лишь выпуклым стеклом, которое
собрало в одну яркую точку лучи варварского иконоборства, неизменно горящие
в интеллигентском сознании. Эстетика есть ненужная и опасная роскошь,
искусство допустимо лишь как внешняя форма для нравственной проповеди — т.
е. допустимо именно не чистое искусство, а его тенденциозное искажение, --
таково верование, которым в течение долгих десятилетий было преисполнено
наше прогрессивное общественное мнение и которое еще теперь, когда уже стало
зазорным открытое его исповедание, омрачает своей тенью всю нашу духовную
жизнь. Что касается ценностей религиозных, то в последнее время принято
утверждать, что русская интеллигенция глубоко религиозна и лишь по
недоразумению сама того не замечает; однако этот взгляд целиком покоится на
неправильном словоупотреблении. Спорить о словах — бесполезно и скучно.
Если под религиозностью разуметь фанатизм, страстную преданность излюбленной
идее, граничащую с "idйe fixe[49]" и доводящую человека, с одной
стороны, до самопожертвования и величайших подвигов и, с другой стороны, до
уродливого искажения всей жизненной перспективы и нетерпимого истребления
всего несогласного с данной идеей, — то, конечно, русская интеллигенция
религиозна в высочайшей степени. Но ведь понятие религии имеет более
определенное значение, которого не может вытеснить это — часто, впрочем,
неизбежное и полезное — вольное метафорическое словоупотребление. При всем
разнообразии религиозных воззрений религия всегда означает веру в реальность
абсолютно-ценного, признание начала, в котором слиты воедино реальная сила
бытия и идеальная правда духа. Религиозное умонастроение сводится именно к
сознанию космического, сверхчеловеческого значения высших ценностей, и
всякое мировоззрение, для которого идеал имеет лишь относительный
человеческий смысл, будет нерелигиозным и антирелигиозным, какова бы ни была
психологическая сила сопровождающих его и развиваемых им аффектов. И если
интеллигентское жизнепонимание чуждо и враждебно теоретическим и
эстетическим мотивам, то еще сильнее оно отталкивает от себя и изгоняет
мотивы и ценности религиозного порядка. Кто любит истину или красоту, того
подозревают в равнодушии к народному благу и осуждают за забвение насущных
нужд ради призрачных интересов и забав роскоши; но кто любит Бога, того
считают прямым врагом народа. И тут — не простое недоразумение, но одно
лишь бессмыслие и близорукость, в силу которых укрепился исторически и
теоретически несостоятельный догмат о вечной, имманентной "реакционности"
всякой религии. Напротив, тут обнаруживается внутренне неизбежное,
метафизическое отталкивание двух миросозерцании и мироощущении — исконная и
непримиримая борьба между религиозным настроением, пытающимся сблизить
человеческую жизнь с сверхчеловеческим и абсолютным началом, найти для нее
вечную и универсальную опору, — и настроением нигилистическим, стремящимся
увековечить и абсолютизировать одно лишь "человеческое, слишком
человеческое". Пусть догмат о неизбежной связи между религией и реакцией
есть лишь наивное заблуждение, основанное на предвзятости мысли и
историческом невежестве. Однако в суждении, что любовь к "небу" заставляет
человека совершенно иначе относиться к "земле" и земным делам содержится
бесспорная и глубоко важная правда. Религиозность несовместима с признанием
абсолютного значения за земными, человеческими интересами, с нигилистическим
и утилитаристическим поклонением внешним жизненным благам. И здесь мы
подошли к самому глубокому и центральному мотиву интеллигентского
жизнепонимания.
Морализм русской интеллигенции есть лишь выражение и отражение ее
нигилизма. Правда, рассуждая строго логически, из нигилизма можно и должно
вывести и в области морали только нигилизм же, т. е. аморализм, и
Штирнеру[50] не стоило большого труда разъяснить этот логический
вывод Фейербаху и его ученикам. Если бытие лишено всякого внутреннего
умысла, если субъективные человеческие желания суть единственный разумный
критерий для практической ориентировки человека в мире, то с какой стати
должен я признавать какие-либо обязанности и не будет ли моим законным
правом простое эгоистическое наслаждение жизнью, бесхитростное и
естественное "carpe diem[51]"? Наш Базаров также, конечно, был
неопровержимо логичен, когда отказывался служить интересам мужика и
высказывал полнейшее равнодушие к тому человеческому благополучию, которое
должно наступить, когда из него, Базарова, "будет лопух расти". Ниже мы
увидим, что это противоречие весьма ощутительно сказывается в реальных
плодах интеллигентского мировоззрения. Однако если мы сделаем в этом пункте
логический скачок, если от эгоизма мы как-нибудь доберемся психологически до
альтруизма и от заботы о моем собственном "я" — до заботы о насущном хлебе
для всех или большинства, — или, говоря иначе, если здесь мы заменим
рациональное доказательство иррациональным инстинктом родовой или
общественной солидарности, то весь остальной характер мировоззрения русской
интеллигенции может быть выведен с совершенной отчетливостью из ее
нигилизма.
Поскольку вообще с нигилизмом соединима общеобязательная и обязывающая
вера, этой верой может быть только морализм.
Под нигилизмом я разумею отрицание или непризнание абсолютных
(объективных) ценностей. Человеческая деятельность руководится, вообще
говоря, или стремлением к каким-либо объективным ценностям (каковыми могут
служить, напр[имер], теоретическая научная истина, или художественная
красота, или объект религиозной веры, или государственное могущество, или
национальное достоинство и т. п.), или же мотивами субъективного порядка, т.
е. влечением удовлетворить: личные потребности, свои и чужие. Всякая вера,
каково бы ни было ее содержание, создает соответствующую себе мораль, т. е.
возлагает на верующего известные обязанности и определяет, что в его жизни,
деятельности, интересах и побуждениях должно почитаться добром и что --
злом. Мораль, опирающаяся на веру в объективные ценности, на признание
внутренней святости какой-либо цели, является в отношении этой веры
служебным средством, как бы технической нормой и гигиеной плодотворной
жизни. Поэтому хотя жизнь всякого верующего подчинена строгой морали, но в
ней мораль имеет не самодовлеющее, а лишь опосредствованное значение; каждое
моральное требование может быть в ней обосновано и выведено из конечной цели
и потому само не претендует на мистический и непререкаемый смысл. И только в
том случае, когда объектом стремления является благо относительное, лишенное
абсолютной ценности, — а именно удовлетворение субъективных человеческих
нужд и потребностей, — мораль — в силу некоторого логически
неправомерного, но психологически неизбежного процесса мысли --
абсолютизируется и кладется в основу всего практического мировоззрения.
Где человек должен подчинить непосредственные побуждения своего "я" не
абсолютной ценности или цели, а по существу равноценным с ними (или равно
ничтожным) субъективным интересам "ты" — хотя бы и коллективного, — там
обязанности самоотречения, бескорыстия, аскетического самоограничения и
самопожертвования необходимо принимают характер абсолютных, самодовлеющих
велений, ибо в противном случае они никого не обязывали бы и никем бы не
выполнялись. Здесь абсолютной ценностью признается не цель или идеал, а само
служение им; и если штирнеровский вопрос "почему "я" менее ценно, чем "ты",
и должно приноситься ему в жертву?" остается без ответа, то, в
предупреждение подобных дерзких недоумений, нравственная практика именно и
окружает себя тем более мистическим и непреложным авторитетом. Это
умонастроение, в котором мораль не только занимает главное место, но и
обладает безграничной и самодержавной властью над сознанием, лишенным веры в
абсолютные ценности, можно назвать морализмом, и именно та кой
нигилистический морализм и образует существо мировоззрения русского
интеллигента.
Символ веры русского интеллигента есть благо народа, удовлетворение
нужд "большинства". Служение этой цели есть для него высшая и вообще
единственная обязанность человека, а что сверх того — то от лукавого.
Именно потому он не только просто отрицая или не приемлет иных ценностей --
он даже прямо боится и ненавидит их. Нельзя служить одновременно двум богам,
и если Бог, как это уже открыто поведал Максим Горький, "суть народушко", то
все остальные боги — лжебоги, идолы или дьяволы. Деятельность, руководимая
любовью к науке или искусству, жизнь, озаряемая религиозным светом в
собственном смысле, т. е. общением с Богом, — все это отвлекает от служения
народу, ослабляет или уничтожает моралистический энтузиазм и означает, с
точки зрения интеллигентской веры, опасную погоню за призраками. Поэтому все
это отвергается, частью как глупость или "суеверие", частью как
безнравственное направление воли. Это, конечно, не означает, что русской
интеллигенции фактически чужды научные, эстетические, религиозные интересы и
переживания. Духа и его исконных запросов умертвить нельзя, и естественно,
что живые люди, облекшие свою душу в моральный мундир "интеллигента",
сохраняют в себе все чувства, присущие человеку. Но эти чувства живут в душе
русского интеллигента приблизительно так, как чувство жалости к врагу — в
душе воина — или как стремление к свободной игре фантазии — в сознании
строго-научного мыслителя: именно как незаконная, хотя и неискоренимая
слабость, как нечто — в лучшем случае — лишь терпимое. Научные,
эстетические, религиозные переживания всегда относятся здесь, так сказать, к
частной, интимной жизни человека; более терпимые люди смотрят на них как на
роскошь, как на забаву в часы досуга, как на милое чудачество; менее
терпимые осуждают их в других и стыдливо прячут в себе. Но интеллигент как
интеллигент, т. е. в своей сознательной вере и общественной деятельности,
должен быть чужд их — его мировоззрение, его идеал враждебны этим сторонам
человеческой жизни. От науки он берет несколько популяризованных, искаженных
или ad hoc[52] изобретенных положений и хотя нередко даже
гордится "научностью" своей веры, но с негодованием отвергает и научную
критику, и всю чистую, незаинтересованную работу научной мысли; эстетика же
и религия вообще ему не нужны. Все это — и чистая наука, и искусство, и
религия — несовместимо с морализмом, с служением народу; все это опирается
на любовь к объективным ценностям и, следовательно, чуждо, а тем самым и
враждебно той утилитарной вере, которую исповедует русский интеллигент.
Религия служения земным нуждам и религия служения идеальным ценностям
сталкиваются здесь между собой, и, сколь бы сложно и многообразно ни было их
иррациональное психологическое сплетение в душе человека-интеллигента, в
сфере интеллигентского сознания их столкновение приводит к полнейшему
истреблению и изгнанию идеальных запросов во имя цельности и чистоты
моралистической веры.
Нигилистический морализм есть основная и глубочайшая черта духовной
физиономии русского интеллигента: из отрицания объективных ценностей
вытекает обожествление субъективных интересов ближнего ("народа"), отсюда
следует признание, что высшая и единственная задача человека есть служение
народу, а отсюда, в свою очередь, следует аскетическая ненависть ко всему,
что препятствует или даже только не содействует осуществлению этой задачи.
Жизнь не имеет никакого объективного, внутреннего смысла; единственное благо
в ней есть материальная обеспеченность, удовлетворение субъективных
потребностей; поэтому человек обязан посвятить все свои силы улучшению
участи большинства, и все, что отвлекает его от этого, есть зло и должно
быть беспощадно истреблено — такова странная, логически плохо обоснованная,
но психологически крепко спаянная цепь суждений, руководящая всем поведением
и всеми оценками русского интеллигента. Нигилизм и морализм, безверие и
фанатическая суровость нравственных требований, беспринципность в
метафизическом смысле — ибо нигилизм и есть отрицание принципиальных
оценок, объективного различия между добром и злом — и жесточайшая
добросовестность в соблюдении эмпирических принципов, т. е. по существу
условных и непринципиальных требований, — это своеобразное, рационально
непостижимое и вместе с тем жизненно-крепкое слияние антагонистических
мотивов в могучую психическую силу и есть то умонастроение, которое мы
называем нигилистическим морализмом.
Из него вытекают или с ним связаны другие черты интеллигентского
мировоззрения, и прежде всего то существенное обстоятельство, что русскому
интеллигенту чуждо и отчасти даже враждебно понятие культуры в точном и
строгом смысле слова. Это суждение может показаться неправильным; ибо кто
больше говорит о желательности культуры, об отсталости нашего быта и
необходимости поднять его на высший уровень, чем именно русский интеллигент?
Но и тут дело не в словах, а в понятиях и реальных оценках. Русскому
человеку не родственно и не дорого, его сердцу мало говорит то чистое
понятие культуры, которое уже органически укоренилось в сознании
образованного европейца. Объективное, самоценное развитие внешних и
внутренних условий жизни, повышение производительности материальной и
духовной, совершенствование политических, социальных и бытовых форм общения,
прогресс нравственности, религии, науки, искусства, словом, многосторонняя
работа поднятия коллективного бытия на объективно-высшую ступень, — таково
жизненное и могущественное по своему влиянию на умы понятие культуры,
которым вдохновляется европеец. Это понятие опять-таки целиком основано на
вере в объективные ценности и служении им, и культура в этом смысле может
быть прямо определена как совокупность осуществляемых в
общественно-исторической жизни объективных ценностей. С этой точки зрения
культура существует не для чьего-либо блага или пользы, а лишь для самой
себя; культурное творчество означает совершенствование человеческой природы
и воплощение в жизни идеальных ценностей и в качестве такового есть само по
себе высшая и самодовлеющая цель человеческой деятельности. Напротив,
культура, как она обычно понимается у нас, целиком отмечена печатью
утилитаризма. Когда у нас говорят о культуре, то разумеют или железные
дороги, канализацию и мостовые, или развитие народного образования, или
совершенствование политического механизма, и всегда при этом нам
преподносится нечто полезное, некоторое средство для осуществления иной цели
— именно удовлетворения субъективных жизненных нужд. Но исключительно
утилитарная оценка культуры столь же несовместима с чистой ее идеей, как
исключительно утилитарная оценка науки или искусства разрушает самое
существо того, что зовется наукой и искусством. Именно этому чистому понятию
культуры нет места в умонастроении русского интеллигента; оно чуждо ему
психологически и враждебно метафизически. Убогость, духовная нищета всей
нашей жизни не дает у нас возникнуть и укрепиться непосредственной любви к
культуре, как бы убивает инстинкт культуры и делает невосприимчивым к идее
культуры; и наряду с этим нигилистический морализм сеет вражду к культуре
как к своему метафизическому антиподу. Поскольку русскому интеллигенту
вообще доступно чистое понятие культуры, оно ему глубоко антипатично. Он
инстинктивно чует в нем врага своего миросозерцания; культура есть для него
ненужное и нравственно непозволительное барство; он не может дорожить ею,
так как не признает ни одной из тех объективных ценностей, совокупность
которых ее образует. Борьба против культуры есть одна из характерных черт
типично русского интеллигентского духа; культ опрощения есть не
специфически-толстовская идея, а некоторое общее свойство интеллигентского
умонастроения, логически вытекающее из нигилистического морализма. Наша
историческая, бытовая непривычка к культуре и метафизическое отталкивание
интеллигентского миросозерцания от идеи культуры психологически срастаются в
одно целое и сотрудничают в увековечении низкого культурного уровня всей
нашей жизни[xxxii] .
Если мы присоединим эту характерную противокультурную тенденцию к
намеченным выше чертам нигилистического морализма, то мы получим более или
менее исчерпывающую схему традиционного интеллигентского миросозерцания,
самое подходящее обозначение для которого есть народничество. Понятие
"народничества" соединяет все основные признаки описанного духовного склада
— нигилистический утилитаризм, который отрицает все абсолютные ценности и
единственную нравственную цель усматривает в служении субъективным,
материальным интересам "большинства" (или народа), морализм, требующий от
личности строгого самопожертвования, безусловного подчинения собственных
интересов (хотя бы высших и чистейших) делу общественного служения, и,
наконец, противокультурную тенденцию — стремление превратить всех людей в
"рабочих", сократить и свести к минимуму высшие потребности во имя всеобщего
равенства и солидарности в осуществлении моральных требований. Народничество
в этом смысле есть не определенное социально-политическое направление, а
широкое духовное течение, соединимое с довольно разнообразными
социально-политическими теориями и программами. Казалось бы, с
народничеством борется марксизм; и действительно, с появлением марксизма
впервые прозвучали чуждые интеллигентскому сознанию мотивы уважения к
культуре, к повышению производительности (материальной, а с ней и духовной),
впервые было отмечено, что моральная проблема не универсальна, а в известном
смысле даже подчинена проблеме культуры, и что аскетическое самоотречение от
высших форм жизни есть всегда зло, а не благо. Но эти мотивы не долго
доминировали в интеллигентской мысли; победоносный и всепожирающий
народнический дух поглотил и ассимилировал марксистскую теорию, и в
настоящее время различие между народниками сознательными и народниками,
исповедующими марксизм, сводится в лучшем случае к различию в политической
программе и социологической теории и совершенно не имеет значения
принципиального культурно-философского разногласия. По своему этическому
существу русский интеллигент приблизительно с 70-х годов и до наших дней
остается упорным и закоренелым народником: его Бог есть народ, его
единственная цель есть счастье большинства, его мораль состоит в служении
этой цели, соединенном с аскетическим самоограничением и ненавистью или
пренебрежением к самоценным духовным запросам. Эту народническую душу
русский интеллигент сохранил в неприкосновенности в течение ряда
десятилетий, несмотря на все разнообразие политические и социальных теорий,
которые он исповедовал; до последних дней народничество было всеобъемлющей и
непоколебимой программой жизни интеллигента, которую он свято оберегал от
искушений и нарушений, в исполнении которой он видел единственный разумный
смысл своей жизни и по чистоте которой он судил других людей.
Но этот общий народнический дух выступает в истории русской
интеллигенции в двух резко различных формах — в форме непосредственного
альтруистического служения нуждам народа и в форме религии абс
...Закладка в соц.сетях
