Жанр: Электронное издание
kreston1
...ше веса. Он утверждал,
что рыцарь-христианин, воевавший на стороне жмудинов против ордена, по
справедливости должен быть присужден к смертной казни. Напрасно
королевские советники снова и снова повторяли все то, что было им известно
об Юранде и Данусе, а также о вопиющих обидах, нанесенных отцу с дочерью и
рыцарям из Богданца слугами ордена. По странному совпадению, магистр в
своем ответе привел почти те же слова, которые в свое время княгиня
Александра сказала старому рыцарю из Богданца:
- Вы себя агнцами почитаете, а наших людей волками. А меж тем из
четырех волков, которые принимали участие в похищении дочери Юранда, ни
одного не осталось в живых, агнцы же беззаботно разгуливают по свету.
Это была правда, но присутствовавший на советах пан из Тачева на эту
правду ответил таким вопросом:
- Да, но разве кто-нибудь из них был убит вероломно? Разве не пали
все они с мечом в руке?
Магистру нечего было ответить на это, и, заметив, что король начинает
хмуриться и сверкать глазами, он сразу уступил, не желая доводить грозного
владыку до вспышки гнева. Затем уговорились, что каждая сторона вышлет
представителей для приема пленников. Со стороны поляков были назначены
Зындрам из Машковиц, который желал поближе поглядеть на могущество ордена,
и рыцарь Повала, а с ними и Збышко из Богданца.
Эту услугу оказал Збышку князь Ямонт. Он ходатайствовал за него перед
королем, полагая, что если молодой рыцарь поедет как королевский посол, то
и дядю раньше увидит, да и домой его скорее доставит целым и невредимым.
Король не отказал в этой просьбе молодому князьку, который был так весел,
добр и пригож, что снискал любовь и самого короля, и всех придворных, и
притом никогда ничего не просил для себя. Збышко от всего сердца
благодарил Ямонта, уверенный теперь, что вырвет Мацька из рук
крестоносцев.
- Многие позавидуют, - сказал Збышко князю, - что ты остаешься при
его величестве, но это справедливо, ибо ты пользуешься своей близостью к
королю лишь на благо людям, и, пожалуй, ни у кого нет такого доброго
сердца, как у тебя.
- При его величестве хорошо, - ответил тот, - но, по мне, лучше было
бы выйти на бой с крестоносцами, и завидую я тебе, что ты уже бился с
ними.
Помолчав с минуту времени, он прибавил:
- Вчера прибыл торуньский комтур фон Венден, а сегодня вечером вы
поедете к нему на ночь с магистром и его свитой.
- А оттуда в Мальборк?
- А оттуда в Мальборк.
Тут князь Ямонт начал смеяться:
- Недалек да уныл будет этот путь, ничего-то немцы у короля не
добились, да и Витовт их не порадует. Собрал он, сдается, все литовские
силы и идет к жмудинам.
- Коли поможет ему король, так быть великой войне.
- Все наши рыцари молят бога об этом. Но если король, жалеючи кровь
христианскую, и не начнет великой войны, так поможет Витовту деньгами и
хлебом, да и из польских рыцарей кое-кто пойдет к Витовту по своей воле.
- Это уж как пить дать, - подтвердил Збышко. - Но за это сам орден
может объявить войну королю.
- Ну нет! - возразил князь. - Покуда жив нынешний магистр, этому не
бывать.
Он оказался прав. Збышко давно знал магистра; но теперь, по дороге в
Мальборк, находясь с Зындрамом из Машковиц и Повалой почти все время при
нем, он мог лучше к нему приглядеться и лучше узнать его. Это путешествие
утвердило его в убеждении, что великий магистр, Конрад фон Юнгинген, не
был злым и безнравственным человеком. Он вынужден был часто чинить
беззакония, ибо весь орден держался на беззаконии. Он вынужден был чинить
обиды, ибо весь орден покоился на людских обидах. Он вынужден был лгать,
ибо ложь унаследовал вместе со знаками своего достоинства и издавна привык
почитать ее лишь политической хитростью. Но сам он не был извергом, боялся
суда божия и, насколько это было в его силах, сдерживал тех надменных и
заносчивых сановников, которые умышленно толкали орден на войну с
могущественным Ягайлом. И все же он был слабым человеком. С незапамятных
времен орден так привык посягать на чужое добро, грабить, обманом или
силой захватывать соседние земли, что Конрад не только не мог умерить
алчность и кровожадность крестоносцев, но и сам невольно поддался
соблазну, и сам стал хищен и жаден. Времена Винриха фон Книпроде*, времена
железной дисциплины, повергавшей в изумление весь мир, давно миновали. Уже
при предшественнике магистра Юнгингена, Конраде Валленроде, орден так
обуян был гордыней от своего все возраставшего могущества, которое не
смогли поколебать временные поражения, так упился своей славой, успехами и
людскою кровью, что стали расшатываться самые устои, на которых зиждились
его мощь и единство. Магистр по мере сил соблюдал законность и правосудие,
по мере сил облегчал участь стонавших под железной рукою ордена крестьян,
горожан, духовенства и дворянства, владевшего землями ордена по ленному
праву. Какой-нибудь крестьянин из окрестностей Мальборка, а то и горожанин
мог похвалиться не только достатком, но и богатством. Но в более
отдаленных землях своевластные, жестокие и разнузданные комтуры попирали
закон, угнетали и притесняли народ, отнимали у него последние гроши,
облагая самовольно налогами или открыто грабя его, проливали народную
кровь, так что в целых обширных землях царила нужда, лилось море слез,
стон стоял и ропот. Если даже для блага ордена надо было действовать
мягче, например по временам в Жмуди, то при беззаконии и природной
жестокости комтуров все указания магистра оставались втуне. Конрад фон
Юнгинген чувствовал себя возницей, у которого понесли кони, а сам он
выпустил вожжи из рук и бросил свою колесницу на произвол судьбы. Душу его
часто томило злое предчувствие, и на память часто приходили пророческие
слова: <Я поставил их, яко тружениц пчел, и утвердил на рубеже земли
христианской: но они восстали против меня. Ибо не пекутся они о душе и не
щадят плоти народа, который обратился в веру католическую. Они в рабов его
обратили, не учат заповедям божиим и, лишая его святых таинств, обрекают
на вечные муки, горшие тех, кои терпел бы он, коснея в язычестве. А воюют
они для утоления своей алчности. Посему придет время, когда будут выбиты
зубы у них, и отсечена будет правая рука, и охромеют они на правую ногу,
дабы познали грехи свои>.
_______________
* В и н р и х ф о н К н и п р о д е был великим магистром в
1351 - 1382 гг. Это было время наибольшего могущества Ордена.
Магистр знал, что таинственный глас в откровении святой Бригитты
справедливо обвинял крестоносцев. Он понимал, что здание, воздвигнутое на
чужой земле и на чужих обидах, основанное на лжи, жестокости и кознях, не
может быть долговечным. Он боялся, что это здание, долгие годы подмываемое
кровью и слезами, рухнет от одного удара могучей польской руки;
предчувствовал, что колесница, которую понесли кони, неминуемо свалится в
пропасть, и старался хотя бы оттянуть час суда, гнева, поражения и
опустошения. По этой причине, невзирая на свою слабость, он в одном только
решительно противодействовал своим надменным и дерзким советникам: не
допускал до столкновения с Польшей. Напрасно его упрекали в трусости и
беспомощности, напрасно пограничные комтуры рвались на войну. Когда пламя
вот-вот готово было разгореться, магистр в последнюю минуту всегда
отступал, а потом в Мальборке благодарил бога за то, что ему удалось
удержать меч, занесенный над головою ордена.
Но он знал, что конец неизбежен. И от сознания того, что орден
покоится не на законе божием, но на беззаконии и лжи, от ожидания близкой
гибели он чувствовал себя самым несчастным человеком в мире. Крови своей
не пожалел бы он, жизнью пожертвовал, только бы все изменить, только бы
направить орден на путь истинный, но сам сознавал, что уже поздно!
Направить на путь истинный - это означало вернуть законным владетелям
богатые и плодородные земли, бог весть когда захваченные орденом, а вместе
с ними множество таких богатых городов, как Гданьск. Мало того! Это
означало отказаться от Жмуди, отказаться от посягательств на Литву,
вложить меч в ножны, наконец, совсем покинуть эти края, где ордену некого
уже было обращать в христианство, и снова осесть в Палестине или на одном
из греческих островов, чтобы там защищать крест господень от подлинных
сарацин. Но это было делом немыслимым, это обрекло бы орден на
уничтожение. Кто бы на это согласился? И какой магистр мог бы этого
потребовать?
Мрачна была душа Конрада фон Юнгингена, безрадостна его жизнь; но
если бы кто-нибудь пришел к нему с подобным советом, он первый велел бы
водворить его как безумца в темную келью. Надо было идти все вперед и
вперед, до того самого дня, когда богом назначен предел. И он шел вперед,
но шел, объятый тоскою, в душевном смятении. Волосы в бороде и на висках
уже стали у него серебриться, отяжелелые веки прикрыли зоркие когда-то
глаза. Збышко ни разу не заметил улыбки на лице магистра. Оно не было ни
грозным, ни хмурым, а словно усталым от тайных страданий. В доспехах, с
крестом на груди, посредине которого в четырехугольнике был изображен
черный орел, в широком белом плаще, тоже украшенном крестом, он оставлял
впечатление суровости, величия и печали. Когда-то Конрад был веселым
человеком и любил забавы; он и теперь не избегал роскошных пиров, турниров
и зрелищ и даже сам их устраивал; но ни в толпе блестящих рыцарей,
приезжавших в Мальборк в гости, ни в радостном шуме, когда трубы гремели и
бряцало оружие, ни за наполненным мальвазией кубком он никогда не был
весел. Когда все вокруг него, казалось, дышало мощью, великолепием,
неиссякаемым богатством, неодолимой силой, когда послы римского императора
и других западных государей кричали в восторге, что орден может
противостоять всем царствам и могуществу всего мира, он один не
обольщался, он один помнил зловещие слова откровения святой Бригитты:
<Посему придет время, когда будут выбиты зубы у них, и отсечена будет
правая рука, и охромеют они на правую ногу, дабы познали грехи свои>.
XXXIII
Великий магистр со своей свитой и польскими рыцарями ехал по
грунтовой дороге через Хелмжу до Грудзђндза, где он задержался на сутки,
чтобы рассмотреть дело о рыбной ловле, возникшее между правителем замка,
крестоносцем, и местной шляхтой, земли которой прилегали к Висле. Оттуда
на ладьях крестоносцев все поплыли по реке в Мальборк. Зындрам из
Машковиц, Повала из Тачева и Збышко все время находились при магистре,
которому любопытно было, какое впечатление произведет на польских рыцарей,
особенно на Зындрама из Машковиц, могущество ордена, когда они всђ увидят
собственными глазами. Это было важно для магистра потому, что Зындрам из
Машковиц был не только могучим рыцарем, страшным в поединке, но и весьма
искушенным воителем. Во всем королевстве не было лучше военачальника,
никто не умел лучше его построить войско для битвы, не знал лучше его
способов сооружения и разрушения замков, наведения мостов через широкие
реки, никто не разбирался лучше его в <бранном оружии>, то есть вооружении
различных народов, и во всяких военных хитростях. Зная, что в королевском
совете многое зависит от этого мужа, магистр полагал, что если удастся
поразить Зындрама богатством ордена и численностью войска, то войны еще
долго не будет. Вселить тревогу в сердце всякого поляка мог прежде всего
самый вид Мальборка*, ибо никакая другая крепость в мире не могла
сравниться с этой твердыней, заключавшей Высокий и Средний замок и
предзамковое укрепление. Плывя по Ногату, рыцари издали увидели
рисовавшиеся в небе могучие башни. День стоял светлый, прозрачный, и башни
ясно были видны; когда же ладьи подплыли поближе к крепости, еще ярче
засверкали шпили храма в Высоком замке и громоздящиеся один на другой
уступы высоченных стен; лишь часть их была кирпичного цвета, остальные
были покрыты той знаменитой светло-серой штукатуркой, которую умели
приготовлять только каменщики крестоносцев. Громады стен превосходили все,
что польские рыцари видели когда-либо в жизни. Казалось, дома вырастают
над домами, образуя на низменном от природы месте целую гору, вершиной
которой был Старый замок, а склонами - Средний и разбросанные предзамковые
укрепления. От этого огромного гнезда вооруженных монахов веяло такой
несокрушимой силой и могуществом, что даже продолговатое и обычно угрюмое
лицо магистра при виде его на минуту прояснилось.
- Ex luto Marienburg - из глины Мариенбург**, - сказал он, обращаясь
к Зындраму, - но этой глины не сокрушить никакой человеческой силе.
_______________
* Мальборк был разрушен до основания прусским королем Фридрихом
Вторым после падения Речи Посполитой. (Примеч. автора.)
** М а р и е н б у р г - немецкое название Мальборка.
Зындрам не ответил; безмолвно озирал он башни и высоченные стены,
укрепленные чудовищными эскарпами.
А Конрад фон Юнгинген, помолчав с минуту времени, прибавил:
- Вы, рыцарь, знаете толк в крепостях; что скажете вы нам об этой
твердыне?
- Твердыня сдается мне неприступной, - как бы в задумчивости ответил
польский рыцарь, - но...
- Но что? Что можете вы сказать против нее?
- Но всякая твердыня может переменить господина.
Магистр нахмурил брови:
- Что вы хотите этим сказать?
- Что веления и предначертания бога скрыты от людских очей.
И он по-прежнему задумчиво глядел на стены, а Збышко, которому Повала
точно перевел ответ Зындрама, смотрел на него с удивлением и
благодарностью. Его поразило в эту минуту сходство между Зындрамом и
жмудским вождем Скирвойлом. У обоих одинаково большие головы словно ушли в
широкие плечи. У обоих была могучая грудь и одинаково кривые ноги.
Но магистр не желал, чтобы последнее слово осталось за польским
рыцарем.
- Говорят, - сказал он, - что наш Мариенбург в шесть раз больше
Вавеля.
- Там, на скале, куда меньше места, чем здесь, на равнине, - возразил
пан из Машковиц, - но сердце у нас в Вавеле больше.
Конрад в удивлении поднял брови:
- Я вас не понимаю.
- Что же, как не храм, является сердцем всякого замка? А наш
кафедральный собор втрое больше вашего.
С этими словами он указал на небольшой замковый храм, на куполе
которого сверкало на золотом фоне мозаичное изображение пресвятой девы.
Такой оборот разговора опять не понравился магистру.
- У вас на все готов ответ, только странны мне ваши речи, -
проговорил магистр.
В это время они подъехали к реке. Отборная полиция ордена, видно,
предупредила уже город и замок о прибытии великого магистра, и у реки,
кроме нескольких братьев, Конрада ждали городские трубачи, которые всегда
трубили в трубы при его переправе. На другом берегу ждали кони под седлом,
и магистр со свитой проехали верхом город и через Сапожные ворота, мимо
Воробьиной башни, въехали в предзамковое укрепление. У ворот магистра
приветствовали: великий комтур Вильгельм фон Гельфенштейн, который только
носил этот титул, так как обязанности его уже в течение нескольких месяцев
исполнял Куно Лихтенштейн, находившийся в это время в Англии; затем
родственник Куно, великий госпитальер Конрад Лихтенштейн, великий ризничий
Румпенгейм, великий казначей Буркгард фон Вобеке и, наконец, малый комтур,
начальник всех мастерских и правитель замка! Кроме этих сановников,
магистра встречало много братьев, которые руководили церковными делами в
Пруссии и всячески притесняли прочие монастыри и белое духовенство,
принуждая последнее даже прокладывать дороги и колоть лед, а с ними целая
толпа светских братьев, то есть рыцарей, не совершавших церковных служб.
Рослые и сильные (слабых крестоносцы не принимали), широкоплечие, с
курчавыми бородами и свирепым взглядом, они не на монахов были похожи, а
скорее на кровожадных немецких рыцарей-разбойников. В глазах их сверкали
отвага, кичливость и безмерная спесь. Они не любили Конрада за то, что он
боялся войны с могущественным Ягайлом, на советах капитула открыто
обвиняли его в трусости, рисовали его на стенах и подговаривали шутов
насмехаться над ним. Однако при виде его они с притворным смирением
склонили головы, тем более что магистр въезжал в сопровождении иноземных
рыцарей, и толпой подбежали к нему, чтобы подержать за узду и стремя его
коня.
Спешившись, магистр тотчас обратился к Гельфенштейну с вопросом:
- Есть ли вести от Вернера фон Теттингена?
Великий маршал, или командующий вооруженными силами крестоносцев,
Вернер фон Теттинген, ушел в поход против жмудинов и Витовта.
- Важных вестей нет, - ответил Гельфенштейн, - но есть потери. Дикари
сожгли деревни под Рагнетой и городки около других замков.
- Будем уповать на бога, что одна великая битва сломит их злобу и
упорство, - ответил магистр.
С этими словами он поднял очи горе, уста его шептали молитву о
ниспослании победы войскам ордена.
Затем он указал на польских рыцарей:
- Это посланцы польского короля: рыцарь из Машковиц, рыцарь из Тачева
и рыцарь из Богданца, они прибыли с нами, чтобы обменяться пленниками.
Пусть замковый комтур укажет им покои для гостей, примет и попотчует их,
как подобает.
Рыцари-монахи, услышав эти слова, с любопытством уставились на
послов, особенно на Повалу из Тачева, прославленного рыцаря, чье имя было
знакомо некоторым крестоносцам. Кто не слышал о его подвигах при
бургундском, чешском и краковском дворах, был поражен, увидев его огромную
фигуру и рослого боевого коня, который бывалым воителям, в молодые годы
посетившим святую землю и Египет, невольно напомнил верблюдов и слонов.
Некоторые рыцари узнали Збышка, который в свое время выступал на
ристалищах в Мальборке, и приветствовали его довольно учтиво, памятуя, что
могущественный и влиятельный брат магистра, Ульрих фон Юнгинген, выказывал
ему свое искреннее расположение и приязнь. Меньше всего удивил толпу
рыцарей и меньше всего обратил на себя ее взоры тот, кому в недалеком
будущем суждено было нанести ордену сокрушительный удар, - Зындрам из
Машковиц; когда рыцарь спешился, он показался всем чуть не горбатым -
такая приземистая была у него фигура и такие высокие плечи. Глядя на его
непомерно длинные руки и кривые ноги, молодые монахи насмешливо
улыбнулись. Один из них, известный шутник, подошел даже к Зындраму с
намерением задеть его, но, взглянув в глаза пану из Машковиц, потерял
охоту шутить и отошел в молчании.
Тем временем замковый комтур повел гостей за собою. Они вошли сперва
в небольшой двор, где, кроме школы, старого склада и седельной мастерской,
находилась часовня святого Николая, затем через Николаевский мост прошли в
собственно предзамковое укрепление. Некоторое время комтур вел их вдоль
мощных стен, то там, то тут защищенных разной высоты башнями. Зындрам из
Машковиц внимательно осматривал укрепления, а провожатый, не ожидая
вопросов, охотно показывал различные здания, как будто в его планы
входило, чтобы гости как можно лучше все рассмотрели.
- Огромное здание, которое вы видите слева, - говорил он, - это наши
конюшни. Мы убогие монахи, но народ толкует, что в иных местах и рыцари
так не живут, как у нас кони.
- Народ не почитает вас убогими, - возразил Повала. - Да у вас тут,
верно, не одни конюшни, уж очень высокое здание, не водите же вы коней по
лестницам.
- Внизу конюшни на четыре сотни коней, а наверху хлебные склады, -
ответил замковый комтур. - Хлеба у нас на добрых десять лет хватит. До
осады дело никогда не дойдет, а если бы и дошло, так голодом нас не
возьмешь.
С этими словами он повернул направо и снова через мост, между башнями
святого Лаврентия и Панцирной, провел гостей на другой, огромный двор,
расположенный в самом центре предзамкового укрепления.
- Обратите внимание, дорогие гости, - сказал немец, - все, что вы
видите отсюда к северу, божьей милостью неприступно, но это только
;* эти твердыни и сравнивать нельзя ни со Средним замком, куда я
вас веду, ни тем более с Высоким.
_______________
* Предзамковое укрепление (нем.).
Особый ров и особый подъемный мост отделяли Средний замок от двора; в
воротах этого замка, расположенных гораздо выше, рыцари повернулись, по
совету комтура, и еще раз окинули взглядом весь огромный квадрат,
образующий предзамковое укрепление. Здания там стояли одно подле другого,
так что взору Зындрама открылся как бы целый город. Здесь были
неисчислимые запасы леса, сложенного в штабеля высотою в дом, пирамиды
каменных ядер, кладбища, лазареты, склады. Немного поодаль, у пруда,
который лежал посредине укрепления, краснели крепкие стены большого здания
с трапезной для наемников и слуг. У северного вала виднелись другие
конюшни, где стояли кони рыцарей и отборные кони магистра. У мельничной
запруды высились казармы для оруженосцев и наемного войска, а по другую
сторону прямоугольника - покои всяких правителей и служащих ордена, затем
снова склады, амбары, пекарни, цейхгаузы, литейни, огромный арсенал,
тюрьмы, старая пушкарня, мастерская, всђ здания настолько прочные и хорошо
защищенные, что в каждом из них можно было обороняться, как в крепости;
все они были обнесены стеной с многочисленными грозными башнями, за стеною
был виден ров, обнесенный острогом, и только за острогом на западе катил
свои желтые воды Ногат, на северо-востоке сверкала гладь огромного пруда,
а с юга высились еще лучше укрепленные замки - Средний и Высокий.
Страшное гнездо, от которого веяло неумолимой мощью и в котором
сосредоточились две наибольшие из известных тогда в мире сил: сила религии
и сила меча. Кто сопротивлялся одной силе, того сокрушала другая. Кто
поднимал на них руку, тот встречал отпор во всех христианских странах за
то, что идет против креста. Рыцарство всех стран немедленно поднималось тогда на помощь ордену.
Гнездо поэтому вечно кишело рабочим людом и солдатами, жужжавшими в нем,
как в улье. Перед зданиями, в проходах, у ворот, в мастерских - везде, как
на ярмарке, суетился народ. Эхом отдавался стук молотов и долот, которыми
тесари тесали каменные ядра, шум мельниц и конных приводов, ржание коней,
лязг оружия, звуки труб и пищалок, оклики и команды. Во дворах можно было
услышать наречия всего мира и встретить солдат всех племен: метких
английских лучников, которые на сто шагов пронизывали стрелою голубя,
привязанного к столбу, и панцирь пробивали, как сукно, и страшных
швейцарских пеших воинов, сражавшихся двуручными мечами, и храбрых, но
невоздержных в пище и питье датчан, и французских рыцарей, одинаково
склонных к шуткам и ссоре, и гордых, немногоречивых испанских дворян, и
блестящих итальянских рыцарей, самых лучших фехтовальщиков, разряженных в
шелк и бархат, а на войне закованных в железную броню, изготовленную в
Венеции, Милане и Флоренции, и бургундских рыцарей, и фризов, и, наконец,
немцев из всех немецких земель. Среди них мелькали <белые плащи>, хозяева
и военачальники. <Башня, полная золота>, верней, отдельная комната,
пристроенная во дворе Высокого замка к покоям магистра и доверху
наполненная деньгами и слитками драгоценных металлов, давала ордену
возможность достойно принимать <гостей> и держать на жалованье наемных
солдат, которых орден посылал отсюда в походы и направлял в замки в
распоряжение правителей и комтуров. Так сила меча и сила креста сочетались
здесь с несметным богатством и в то же время с железным порядком, который
в ту эпоху кичливые, упоенные своим могуществом крестоносцы уже нарушали в
провинциях, но по старой традиции еще поддерживали в самом Мальборке.
Монархи приезжали сюда не только сражаться с язычниками или занимать
деньги, но и учиться искусству управления, а рыцари - учиться военному
искусству. Ибо во всем мире никто не умел так управлять и так воевать, как
крестоносцы. В ту эпоху, когда орден появился в этих краях, ему не
принадлежало здесь ни пяди земли, кроме того клочка и тех нескольких
замков, которые подарил ему неосмотрительный польский князь, а теперь он
владел обширной страной, обильной плодородными землями, которая была
больше многих государств и насчитывала немало крупных городов и
неприступных замков. Он владел этой страной, бодрствуя, как паук над своей
паутиной, все нити которой он держит под собой. Отсюда, из этого Высокого
замка, почтовые гонцы во все стороны развозили приказы магистра и белых
плащей ленному дворянству, городским советам, бургомистрам, правителям и
их помощникам и капитанам наемных войск, и все то, что рождали и
утверждали здесь мысль и воля, там тотчас воплощали в жизнь сотни и тысячи
железных рук. Сюда текли деньги, хлеб, всевозможные припасы и дань от
белого духовенства, стонавшего под тяжелым ярмом, и от других монастырей,
на которые косо смотрел орден; отсюда, наконец, хищные щупальца
простирались ко всем соседним землям и народам.
Многочисленные прусские племена, говорившие на литовском языке, уже
были стерты с лица земли. До недавнего времени Литва изнывала под железной
пятою ордена, так страшно теснившей ей грудь, что при каждом вздохе из
сердца ее струилась кровь; Польша,
...Закладка в соц.сетях
