Жанр: Электронное издание
Semanov02
...лепое решение. Назывались имена Андропова, Громыко,
Устинова, Тихонова или их всех сразу. Или такая вот байка: и Брежнев, и все они четверо
были уже без разума, а кто-то за них решил...
Все это вздор. Теперь, основываясь на документах, которые уже опубликованы, мы
можем объективно в этом деле разобраться.
На карте мира Афганистан кажется небольшой страной, особенно в сравнении со
своим северным соседом - огромным Советским Союзом. Это впечатление обманчиво,
Афганистан гораздо больше Франции, хотя его население (до всех трагических событий)
ненамного превышало 20 миллионов человек. Разноплеменный народ страны всегда
отличался патриотизмом и свободолюбием. Британская империя в расцвете своего
могущества трижды пыталась покорить Афганистан и трижды терпела военное
поражение. С Россией и с Советским Союзом у Афганистана всегда были самые мирные,
самые дружеские отношения. О том, почему туда были введены наши войска, объективно
и точно рассказал, уже находясь в отставке, А.А. Громыко:
"Афганистан много пережил. И все же особое место в его истории занимают
события последних лет, после революции 27 апреля 1978 года и образования Республики
Афганистан.
Советский Союз исходил и исходит из того, что только афганский народ имеет
право решать свою судьбу. Однако события повернулись так, что афганское общество
раскололось. Потоками полилась кровь людей. Та часть общества, которая не приняла
революции и вызванных ею преобразований, встала на путь вооруженной борьбы против
новой законной власти, опираясь на внешние силы.
5 декабря 1978 года был подписан советско-афганский Договор о дружбе,
добрососедстве и сотрудничестве. Он предусматривает, что СССР и Афганистан будут
консультироваться и с согласия обеих сторон предпринимать соответствующие меры в
целях обеспечения безопасности, независимости и территориальной целостности обеих
стран, в интересах укрепления обороноспособности сторон продолжать развивать
сотрудничество в военной области.
В соответствии с этим договором правительство Республики Афганистан
обратилось к Советскому Союзу с просьбой оказать вооруженную поддержку афганской
народной армии, отстаивавшей завоевания Апрельской революции.
Эта просьба взвешивалась в Советском Союзе долго и тщательно. В конце концов
Политбюро ЦК КПСС единогласно приняло решение об оказании такой помощи. При
этом руководство Советского Союза действовало в соответствии с Уставом ООН, которым
предусматривается право любого государства обратиться к любому другому государству с
просьбой о помощи. Число обращений, направленных из Афганистана в адрес СССР,
тогда превышало десяток.
Дополнительную остроту обстановке придало убийство генерального секретаря ЦК
Народно-демократической партии Афганистана Тараки, от правительства которого
исходили просьбы о помощи. Этот кровавый акт произвел гнетущее впечатление на все
советское руководство.
В конце концов в такой обстановке и было принято решение о введении
ограниченного контингента советских войск в Афганистан.
После того как это решение было принято на Политбюро, я зашел в кабинет
Брежнева и сказал:
- Не стоит ли решение о вводе наших войск оформить как-то по государственной
линии?
Брежнев помедлил с ответом. Потом взял телефонную трубку:
- Михаил Андреевич, не зайдешь ли ко мне? Есть нужда посоветоваться.
Появился Суслов. Брежнев информировал его о нашем разговоре. От себя он
добавил:
- В сложившейся обстановке, видимо, нужно принимать решение срочно - либо
игнорировать обращение Афганистана с просьбой о помощи, либо спасти народную
власть и действовать в соответствии с советско-афганским договором.
Суслов сказал:
- У нас с Афганистаном имеется договор, и надо обязательства по нему выполнять
быстро, раз мы уж так решили. А на ЦК обсудим позднее.
Состоявшийся затем в июне 1980 года Пленум ЦК КПСС полностью и единодушно
одобрил решение Политбюро.
Еще во время рабочих совещаний перед принятием окончательного решения о вводе
наших войск начальник Генерального штаба Вооруженных Сил СССР маршал П.В.
Огарков высказывал мнение о том, что отдельные части афганской армии могут оказать
сопротивление. Однако этого не было. Наблюдалось противоположное: подразделения и
части афганской армии встречали советских солдат радушно.
Первоначально предполагалось, что наши войска будут только помогать местным
жителям защищаться от вторгшихся извне банд, оказывать населению содействие
продовольствием и предметами первой необходимости, горючим, тканями, мылом и т.д.
Мы не хотели ни увеличивать численность своего контингента, ни втягиваться в
серьезные военные действия. Да и разместились наши войска в основном гарнизонами в
городах. Только по истечении полугода наш контингент начал принимать участие в
отражении нападений вооруженных бандформирований, проникавших в Афганистан. Пик
боевых действий пришелся на 1984- 1985 годы".
Громыко изложил положение дел в Афганистане точно и объективно, однако
касаясь лишь поверхностных явлений. Да, заключения специалистов из Минобороны, КГБ
и МИДа были в Политбюро получены, однако по замшелой марксистской традиции,
которая существовала, к несчастью для нашего народа, вплоть до самого развала СССР,
эти добросовестные советники не могли выразить мистической сущности Афгана: народ
этой страны чужих войск не переносит, будь эти войска хоть и самой дружественной
страны. Вот в чем была суть вопроса, но Громыко, даже постфактум, этого так и не понял.
Неопровержимые факты с очевидностью свидетельствуют - наши части, входившие
в ту свободолюбивую страну, народ встречал приветствиями и цветами. Да, именно так
было, о чем сегодняшние "демократические" политиканы предпочитают не вспоминать.
Но потом... Вошли, а дальше что? А дальше ничего. Суть в том, что Брежнев и его
престарелые сотоварищи по Политбюро никаких уже стратегических вопросов политики
не понимали. Ни внешней, ни внутренней. Это обернулось бессмысленной трагедией в
Афгане и застоем в СССР.
Тяжкие последствия этого известны и понятны теперь всем...
Интересные подробности о военном решении вопроса в Афганистане
засвидетельствовал Волкогонов, тогда генерал-лейтенант Главпура. Уже говорилось, что
доверять этому политическому перевертышу надо с опаской, но в данном случае ему
пришлось быть объективным: сам в том деле участвовал и даже агитировал там в войсках
и кишлаках. Он со знанием дела описывает события в конце 1979 года:
"Весь сентябрь шла борьба между Тараки и Амином, завершившаяся сначала
попыткой убийства последнего, а затем официальным отстранением лидера афганской
революции от власти и его арестом.
Амин стал генеральным секретарем НДПА, Председателем Революционного совета,
премьер-министром и министром обороны... Уж он не промахнулся... Об арестованном
Тараки 9 октября 1979 года кабульское радио мельком сообщило, что бывший генсек
НДПА и его жена скоропостижно скончались... В действительности же Тараки был
задушен подручными Амина на тюремной койке.
Брежнев был шокирован, возмущен, потрясен. Он ведь совсем недавно, три недели
назад, с почестями принимал Тараки в Москве, у себя в кабинете, обещал ему всяческую
поддержку (пока кроме помощи войсками), а здесь такое вероломство! Посол в Кабуле А.
Пузанов, генерал армии И.Г. Павловский сообщили в Москву об очередном акте
афганской трагедии: лидеры так называемой "апрельской революции" начали пожирать
друг друга.
Амин слал в Москву телеграмму за телеграммой, просил Брежнева принять его: он
все объяснит. Тараки, писал новый афганский лидер, сам стал инициатором
междоусобицы. "Я прошу Вас принять меня", - в отчаянии телеграфировал Амин.
Подозревая, что его телеграммы не доходят до Кремля, он передал конфиденциальное
письмо кремлевским руководителям через советского советника генерала В.П. Заплатина.
В послании Амин уверял в своей полной лояльности Москве и вновь просил Брежнева
принять его.
Но песня его была спета. В Кремле уже решили покончить с ним и поставить во
главе "революции" новую марионетку - Б. Кармаля...
На заседании политбюро 6 декабря 1979 года (протокол № 176) приняли решение:
согласиться с предложением Ю.В. Андропова и Н.В. Огаркова (начальник Генштаба) о
направлении "для охраны резиденции Амина" специального отряда ГРУ ГШ "общей
численностью около 500 человек в униформе, не раскрывающей его принадлежность к
Вооруженным Силам... В связи с тем, что вопросы о направлении отряда в Кабул
согласованы с афганской стороной, полагаем возможным перебросить его самолетами
военно-транспортной авиации в первой декаде с.г.
...Я оказался в Кабуле для укомплектования и налаживания работы агитотрядов
подразделений спецпропаганды. В те годы я был начальником этой службы, которую
американцы называли "службой психологической войны". Агитотряды, сопровождаемые
обычно усиленным взводом, а то и ротой, колесили, особенно в первые годы после
вторжения, по провинциям Афганистана. Я был в одном рейде. Мужчины в кишлаках
сразу же убегали в горы. По машинам стреляли. Звукоустановки часами убеждали
мусульман поддержать апрельскую революцию, объясняли, зачем сюда пришли "шурави"
(советские). Иногда выходили к бронетранспортерам десяток-другой стариков, дети.
Настороженно брали у солдат кулечки с мукой, чай, сахар, конфеты, игрушки и уходили
молча в свои бедные жилища.
Диалога обычно не происходило. Мы были в их глазах, как и англичане здесь в XIX
веке, завоевателями. Постепенно враждебность и пустота вокруг советских войск в
Афганистане нарастали... Уже тогда многие офицеры были убеждены в глубокой
бесплодности нашей миссии. Полковник Ю.И. Шершнев, работавший в моем ведомстве,
открыто говорил об ущербности советского военного вмешательства. Он даже написал об
этом записку в ЦК. Мне с трудом удалось защитить его от неизбежных неприятностей.
В январе 1980 года, через месяц после вторжения, политбюро направило в Кабул
шефа КГБ Ю.В. Андропова для бесед с новыми афганскими руководителями. По
возвращении в Москву, 7 февраля, высокий посланец доложил партийной коллегии. В
целом Андропов считал устранение Амина правильным, после чего "положение в стране
улучшилось". Поддержавший все положения Андропова Устинов легковесно заявил, что
наш "ограниченный контингент до окончательной стабилизации в Афганистане пробудет
год, а то и полтора...". Брежнев, подводя итоги обсуждения, предложил "увеличить
численность войск в Афганистане...". Хотя еще в начале января первоначальную
численность войск уже увеличили на 50 тысяч человек".
Мы привели только два свидетельства в связи с вводом наших войск в Афганистан,
их сохранилось еще немало, но все единодушны в одном: во-первых, Брежнев никак уж не
был вдохновителем той несчастной компании, а во-вторых, и это главное, он уже плохо
руководил событиями, следуя подсказкам приближенных и советников.
И тут самое время вспомнить о советниках. Где были тогда все эти
сверхвлиятельные шептуны в брежневское ухо, эти "иноземцевы-агентовы", как мы их
тогда именовали? Вот, например, тайный сверхлиберал и еще более тайный
антикоммунист Волкогонов помалкивал, даже несчастным феллахам вдалбливал что-то
про "братскую помощь". Но он хоть печатно признался в этом, а все иные? Не подали
ведь в отставку Арбатов, Бовин, Загладин, Шахназаров и все прочие, хотя потом дружно
осуждали то самое "вторжение". А тогда? Нет, держались за теплые и влиятельные места,
возражений не высказали, а может быть (это, конечно, предположение), даже
злорадствовали... Уж пусть быстрее рухнет этот социализм, запрещающий "свободный
рынок". Быстрый антикоммунистический вираж Волкогонова это подтверждает.
При оставшихся днях жизни Брежнева положение в Афганистане в принципе не
изменилось. Шли там вялые военные действия, потери наших войск были невелики.
Очевидно, Леонид Ильич махнул на это дело рукой, возложив ответственность на
Устинова и Андронова, а главное - по русской привычке надеясь на всемогущий авось...
Тут в Кремль постучалась новая беда: резко обострилось политическое положение в
Польше. На этот раз речь шла не о фрондирующей молодой интеллигенции, руководимой
местными сионистами (по примеру своих чешских собратьев), как то было в шестьдесят
восьмом году, нет, выступил с дружными забастовками рабочий класс.
Одряхление кремлевского руководства немало способствовало всяческим
политическим брожениям в социалистическом лагере Европы. Местные просоветские
руководители, тоже уже лица преклонного возраста, чувствовали некоторую
неуверенность, прекрасно зная о состоянии больного Брежнева и не имея никакой
уверенности, кто будет его наследником. Они все помнили, что начал творить Хрущев,
придя к власти в Советском Союзе после кончины Сталина.
В Польше антисоветские и традиционные антирусские настроения были особенно
велики в части пробуржуазно настроенного польского общества. На Западе польские
эмигрантские центры были чрезвычайно сильны и действенны, их пропагандистское
влияние на социалистическую Польшу было несравнимо с аналогичным же в любой иной
европейской стране. К тому же польское руководство тогда вело крайне неудачную
социально-экономическую политику, приведшую к перебоям с продовольствием и
сильным повышением цен.
В августе 1980 года политический кризис в Польше приобрел открытый и массовый
характер, вспыхнули забастовки, центром которых стали крупные балтийские судоверфи.
Внезапно возник псевдопрофсоюз "Солидарность", явно руководимый из-за рубежа.
Католическая церковь, ведомая националистами и опираясь на антисоветский
(антирусский) Ватикан, еще более накаляла обстановку в стране.
В Польше в любой миг мог случиться антисоциалистический переворот, более
резкий и острый, чем то могло быть в Чехословакии двенадцать лет назад. В Кремле
открыто стали обсуждать вопрос о возможном введении войск в Польшу, ибо переворот
там вызвал бы цепную реакцию во всей Восточной Европе. 28 августа 1980 года
Андропов, Громыко, Суслов, Устинов и Черненко подали Брежневу записку всего на
одной странице. Вот ее краткое изложение:
"Обстановка в ПНР продолжает оставаться напряженной. Забастовочное движение
приобретает общегосударственный масштаб". Далее в документе испрашивалось
разрешение "на случай оказания военной помощи ПНР" привести с 18.00 29 августа в
полную боевую готовность три танковые дивизии (ПрибВО-1, БВО-2) и одну
мотострелковую дивизию (ПрикВО). Предусматривалось в общей сложности призвать из
запаса 100 тысяч военнообязанных и 15 тысяч машин из народного хозяйства.
"При дальнейшем обострении обстановки в Польше, - говорилось ниже в записке,
- потребуется доукомплектовать также дивизии постоянной готовности
Прибалтийского, Белорусского, Прикарпатского военных округов до штатов военного
времени, а при выступлении на стороне контрреволюционных сил основных сил Войска
Польского увеличить группировку наших войск еще на пять-семь дивизий...
Легко себе представить, какая кровавая каша могла бы завариться на западных
границах Союза! Поляки - народ лихой и свободолюбивый, это не чехи, вечно кому-то
подчинявшиеся. И это еще вдобавок к тому, что на наших южных рубежах уже шла
затяжная война.
Стареющий Генсек и тут нашел в себе осторожную мудрость и рискованный шаг
своих соратников не поддержал. Говорят, что по прочтении названной бумаги Брежнев
долго думал, а потом сказал:
- Повременим пока...
Что ж, на этот раз "повременили" успешно. В Польше нашелся сильный
политический руководитель, генерал Ярузельский, который сделал с мятежом то, что не
сумели сделать в Москве и Ленинграде жалкие убожества из ГКЧП: вожаков мятежа
забрали и изолировали, народу дали некоторые облегчения и еще больше пообещали.
Социализм в Восточной Европе был продлен еще на одно десятилетие.
Личная заслуга в этом Леонида Ильича чрезвычайно высока.
ЗАСТОЙ И ЗАКАТ
О последних годах и днях жизни главы Советского государства Леонида Ильича
Брежнева вспоминать, а тем паче писать трудно и тяжело всякому российскому
гражданину, любящему свою родину. И напротив, охотно глумятся над ним наемные
журналюги и пошлые эстрадники: "бровеносец в потемках", "сосиски ср...е" (вместо
"социалистические страны"), всякое прочее в том же духе. Да, были и густые характерные
брови, и очевидные, весьма неприятные недостатки речи. Но это не забава, а трагедия.
Для него самого и страны.
...В Вене состоялось подписание поистине исторического договора об ограничении
стратегических вооружений (ОСВ-2). Подписывали Брежнев и Президент США Д. Картер.
Громыко вспоминал о том:
"...18 июня 1979 года. Дворец Хофбург. Обстановка торжественная. Залы блестят.
Они не раз становились свидетелями важных встреч, результаты которых накладывали
определенный отпечаток на европейскую историю.
Приближается момент подписания договора. Юристы уже не раз проверили точки и
запятые в документе. Упаси боже, чтобы какой-либо неположенный прыжок одной или
другой из них исказил смысл важного документа. Ведь его ожидает весь мир.
Церемония происходит в Редутном зале дворца. Оба руководителя делегаций берут
ручки, присаживаются поудобнее и ставят свои подписи.
Не успели они еще привстать, как я задаю министру обороны СССР Дмитрию
Федоровичу Устинову - мы стоим чуть сбоку - вопрос:
- Как думаешь, расцелуются или нет?
- Нет, - слышу в ответ, - незачем целоваться.
- Не уверен, - ответил я. - Хотя согласен, необязательно прибегать к этому
жесту.
Но нас обоих в общем приятно удивила инициатива, которую проявил Картер.
Договор скрепился поцелуем - в зале раздались аплодисменты".
Как видно, даже близкие соратники Брежнева, по-доброму к нему относившиеся,
посмеивались над его любовью к поцелуям в любых подходящих (и не очень подходящих)
случаях. Но бывало и похуже.
Подписанию договора об ОСВ-2 предшествовали переговоры Брежнева и Картера
один на один. Переводчик В. Суходрев приводит подробности:
"Тогда Брежнев уже без бумажки ничего не произносил. Беседа один на один
заключалась в том, что Брежнев зачитывал подряд заранее приготовленные тексты, плохо
воспринимая то, что говорил в ответ Картер. Для того чтобы отреагировать на возможные
вопросы, несколько заготовок дали и мне. В случае необходимости я должен был передать
их Брежневу. Среди бумаг одна была особой. Все зависело от того, как Картер поставит
вопрос; или следовало читать всю заготовку ответа, или только половину. Когда Картер
задал вопрос, я зачеркнул в тексте ненужную часть и передал листок Брежневу. Он начал
читать и, добравшись до зачеркнутого, обернулся ко мне: "А дальше читать не надо?" "Не
надо", - ответил я и с ужасом посмотрел на Картера и его переводчика, которые
внимательно наблюдали за этой сценой, прекрасно понимая, что происходит. Мне стало
по-настоящему стыдно".
Тут только можно добавить известную фразу: за державу обидно... Эти "обиды",
невольно наносимые дряхлеющим Генсеком своему терпеливому народу, со временем
множились, вызывая раздражение.
Да, в памяти нашего народа об этом подписании ОСВ-2 осталось именно такое:
нелепые целования, затруднения с чтением бумаг... Так, но объективно-исторически это
совсем несправедливо к истинной оценке Брежнева-политика. Ведь договор об
ограничении ядерных арсеналов двух сверхдержав был поистине крупным достижением
советской дипломатии, более чем на два десятилетия он установил некую передышку в
смертельной и уже совершенно ненужной гонке ядерных боезапасов. Это забыто, а память
о поцелуях осталась. Ныне, когда Соединенные Штаты по-наглому "кинули" обрезанную
Российскую Федерацию с этим самым ОСВ-2, впору бы задуматься над истинной, а не
карикатурной оценкой Брежнева во внешней политике.
Но, увы, Генсек порой и в самом деле выглядел почти карикатурно, что с
огорчением подмечалось советскими патриотами и вызывало нескрываемое злорадство
всех наших врагов. Сохранилось бесчисленное число свидетельств немощного состояния
Генсека в его последние годы. Вот мнение сотрудника ЦК В. Печенева:
"Дело в том, что в последние годы жизни Брежнев (и это я видел собственными
глазами) и физически, и интеллектуально был не в состоянии руководить партией и
страной, тем более руководить единолично. Хотя и публично, и в кулуарах
поддерживалась (да и сегодня пропагандируется некоторыми людьми) обратная версия,
удобная кое-кому, поскольку снимает с них ответственность. Однако по мере ухудшения
состояния здоровья Брежнева (очевидного для всей страны и всего мира) эта версия
принимала все более анекдотичный вид. В то же время нельзя сказать, что кто-то вертел
им, как хотел, а сам Брежнев вообще перестал играть какую-то роль. Ситуация была более
сложной и запутанной, более драматичной для такой великой державы, как наша".
Вот еще свидетельство одного очень осведомленного лица - брежневского
охранника В. Докучаева:
"Брежнев страдал недугом. Он плохо говорил и стеснялся этого дефекта, хотя жизнь
и положение требовали от него выступлений с длинными докладами. Кроме этого, он еле
передвигался и не мог подниматься по лестницам. Все это создавало массу проблем для
сотрудников протокола и безопасности. Это видели иностранные представители,
посещавшие Советский Союз с визитами, и особенно журналисты, которые буквально
охотились за ним, фотографировали его и изучали, чтобы дать свой прогноз о возможной
его смерти. Они понимали, что это событие может привести к серьезным переменам в
жизни советского общества".
Даже А. Громыко, всегда остававшийся верным соратником Брежнева и ему даже
симпатизировавший, признался в позднейших своих мемуарах, написанных уже после
кончины старого Генсека:
"Надо сказать, что в последние два-три года до кончины он фактически пребывал в
нерабочем состоянии. Появлялся на несколько часов в кремлевском кабинете, но
рассматривать назревшие вопросы не мог. Лишь по телефону обзванивал некоторых
товарищей. Для большинства руководящих работников, особенно в центре, становилось
ясно, что силы его на исходе. Не смог он укрепиться в мысли о том, что пора честно
сказать о невозможности для него занимать прежнее положение, что ему лучше уйти на
отдых. Вполне возможно, что, избрав именно такой путь, он мог бы еще свою жизнь и
продлить.
Состояние его было таким, что даже формальное заседание Политбюро с серьезным
рассмотрением поставленных в повестке дня проблем было для него уже
затруднительным, а то и вовсе не под силу".
Да, Брежнев был уже тяжело болен, да, он плохо контролировал порой свои
поступки, да, некоторые из них казались уже тогда, и кажутся теперь, нелепыми и даже
анекдотичными. Один из тогдашних брежневских помощников, весьма либеральный А.
Черняев, деятель того же "разлива", что и более известные Иноземцев-Арбатов, описал в
позднейших мемуарах следующую вполне уже анекдотическую историю:
"Александров рассказал такую "историю". Леонид Ильич очень любил смотреть
многосерийку "17 мгновений весны". Смотрел раз двадцать. Однажды, когда в финале
фильма Штирлицу сообщают, что ему присвоено звание Героя Советского Союза,
Брежнев обернулся к окружающим и спросил: "А вручили уже? Я бы хотел сделать это
сам". Рябенко (начальник охраны) стал хвалить актера Тихонова. Другие подхватили.
Брежнев прервал их: "Так за чем же дело стало..." И через несколько дней лично вручил
Звезду Героя Советского Союза и орден Ленина... артисту Тихонову в полной
уверенности, что это и есть Штирлиц. Блатов (другой помощник Брежнева, а потом
Андропова и Черненко) добавил: "Вы, Андрей Михайлович, при этом не присутствовали.
А я там был сам, на вручении Звезды. И то, что при этом Леонид Ильич говорил, не
оставляло сомнений в его уверенности, что все подвиги Штирлица совершил именно
Тихонов!"
Мы никак не намерены сплетничать или тем паче злословить в отношении
благодушного старца, впавшего в возрастную немощь, однако еще один случай нельзя не
воспроизвести для полноты общей картины событий. Осенью 1981 года Брежнев приехал
вручать награды в Баку:
"На торжественном республиканском заседании в Баку, посвященном 60-летию
Азербайджана, многочисленная свита Брежнева переусердствовала и всучила ему текст
выступления, которое он должен был произносить не в этом, а совсем в другом месте и
только на следующий день.
В течение нескольких минут Генеральный секретарь старательно, добросовестно, с
расстановкой читал написанное, не реагируя на подаваемые из-за кулис реплики. В конце
концов его помощник приблизился к трибуне и дернул его за рукав.
- А-а-а? - обернулся Брежнев и, получив комплект совсем другого доклада,
улыбнулся в зал. - Я не виноват, товарищи!..
Все не только посмеялись, но даже поаплодировали этой шутке".
За этот случай, произошедший, так сказать, в своем кругу, можно было особенно не
переживать. Но вот на Брежнева перед всей страной и миром посыпался непрерывный
дождь наград. Начиналось это так:
"Особая волна вручения подарков пришлась на семидесятилетие Брежнева, в конце
1976 года. Иностранные представительства считали своим долгом, зная нравы генсека,
преподнести ему что-то нетленное. Не отставали и местные руководители. Не стану
называть весь перечень картин, часов, кубков, дорогой видеотехники и прочих и прочих
даров. Да всего я и не знаю. Но о судьбе одного подарка должен сказать. Речь идет о
драгоценном чороне - якутском национальном сосуде для кумыса. Якуты решили
преподнести Брежневу такой подарок, какой не мог сделать никто. Одновременно он
должен был показать возможности Якутии, щедрость этого народа. Чорон изготовил
народный художник РСФСР Т. Амосов. Работа над ним кипела не один месяц. Он
выточил из редкого по величине бивня мамонта кубок, подготовил места, где должны
быть вставлены бриллианты и другие драгоценные камни с серебряными оправами. Пять
кристаллов природных алмазов редчайшей чистоты общим весом почти 12 каратов
отправили на ювелирный завод для гранения и изготовили оправы. Работу эту вели
московские гранильщики, и из пяти камней сделали шесть бриллиантов. Кроме того, из
обрезков камней были выточены бриллианты для 12 роз. На московской ювелирной
фабрике
...Закладка в соц.сетях
