Жанр: Электронное издание
Pikul-18
...ила
вонь от сырых тюленьих кож.
Нигде не было заметно привычного Николы-угодника; вместо святого взирал на беглецов
молодцеватый король Оскар в окружении породистых догов.
Вошел в каюту шкипер, брякнул на стол ключи. Они не поняли его речи, но догадались -
этим ключом они могут закрываться, когда лягут спать. И была первая ночь, уже почти
чужбинная, хотя море, по которому плыли, было еще русским морем. Но волны шумели как-то
неспокойно, словно пророча еще многие беды, трудные дни, горести, скитанья и ненастья...
В середине ночи иола - словно ее ударили по корме - вдруг резко рванулась вперед,
крен усилился, со стола упали чашки с недопитым кофе, платье Липочки прилипло к переборке.
- Не бойся, - сказал Никита. - Это прибавили парусов на мачтах. Нас провожает
попутный ветер.
...Им обоим вместе было тогда всего 37 лет.
Екатерина Ивановна позвала к себе Стесняева:
- Кажется, пора закрывать эту лавочку, пока не поздно.
Буду продавать... целиком или по частям, безразлично. Начинай, Алексей, порядочного
покупщика мне приискивать. Стесняев приосанился, поиграл брелоками на животе:
- Вот он, и даже искать не нужно! Перед вами покупщик стоит. Ей-ей, другого вам не
предвидится...
Эльяшева сняла пенсне, с удивлением озирала его.
- Вот это афронт! - сказала. - До чего же тихо и неслышно растут в лесу красивые
поганки... Но тебе (именно тебе, мерзавцу!) я ничего продавать не стану.
- И не нужно, - отвечал Стесняев. - Коли возжелаю, так через подставных лиц все
нужное от вас заполучу, и говорю об этом не таясь, как и положено благородному человеку...
Извольте поздравить, Екатерина Ивановна: в гильдию я вылезаю!
- Я ж тебя разорю! - в гневе выпалила Эльяшева, и вдруг по спокойствию, с каким
воспринял это Стесняев, поняла, что он уже ее разорил и ей с ним лучше не тягаться...
В дурном настроении она оделась и отправилась в пинежский трактир. Там было чадно,
муторно, нехорошо. В дыму плавали лики пьяниц, и Вознесенский вздрогнул, когда чья-то рука
тронула его сзади за локоть - почти любовно, как раньше. Тогда, при виде ее здесь, он
замычал, как бык. Он почти ревел от внутренней неутомимой боли...
- Ну-ну! - похлопала она его по плечу. - Не такая уж я страшная, как вам это
кажется... Конечно, я понимаю: вы никогда не рассчитывали, что я приду за вами именно сюда.
Здесь, вам казалось, вы словно в неприступном форте. - Эльяшева повела вокруг себя
рукою. - Вот ваш бессменный гарнизон, готовый к гибели ради водки... Но я, отчаясь, иду на
приступ штурмом! Мы станем с вами говорить, - закончила Эльяшева.
- Нет! Не надо... умоляю! - Он загородился от нее руками, словно ожидая удара. - В
мире и так невозможно тесно человеку от обилия слов. Кругом меня - слова, слова, слова... на
что жаловался еще шекспировский Гамлет.
Женщина почти весело, с вызовом рассмеялась:
- Вы боитесь меня? Отчего же?
Она присела рядом с ним, и тогда он сказал:
- Я ничего не понимаю. Как жить? Между нами высокий забор. Стыдно, когда мужчина
дает деньги женщине за любовь. Но еще позорнее, когда предлагает мужчине женщина..
- Вы же не взяли!
- Но я унижен... я страдаю... я ничтожен... я жалок.
- Это не ново для меня, - невозмутимо отвечала Эльяшева. - Но когда палач уже
намылил петлю, вы просите украсить вашу виселицу голубым бантиком... Зачем? Насущное
всегда останется насущным. Как вода. Как хлеб. Я предлагаю вам. И хлеб. И воду. Возьмите их,
как человек от человека... забудем разницу полов!
- Вода? Хлеб? - дико захохотал Вознесенский. - О-о, как вы напомнили мне... Я уже
сидел на воде и хлебе... в тюрьме!
- А без меня вы погибнете. Разве не так?
- Я ненавижу богачей, - вдруг с небывалой яростью заговорил Вознесенский, и слова
его падали к ногам женщины, как тяжелые грубые камни. - Я ненавижу их смолоду... всю
жизнь!
- Это потому, - невозмутимо отвечала она, - что вы никогда не были богатым. И
никогда уже не будете!
Тут она взяла его за руку, как ребенка, и он, покорно подчинясь, был выведен ею из
кабака. Они вышли на середину базарной площади. Холодное небо медленно меркло над ними
- в самых последних лучах умирающего дня.
- Один только вопрос... - произнесла она, неожиданно заплакав.
- Тысячу!
- Нет, только один... Скажи: почему ты разлюбил меня?
- Вас я не разлюбил. Я вас люблю...
- Тогда пойдем со мною. Брось все. Ты сделаешь счастливой меня, а я дам счастье тебе.
- Это слишком просто для меня! Я понимаю: счастье возможно только на избитых
путях... Я понимаю. Но не больше того!
- Чего ты жаждешь, безумец? - печально спросила она.
- Любви! - ответил он.
- Так возьми ее... Но со мною вместе!
- Нет, мне нужна любовь всего человечества. Знаю, что я ее не получу, и... Екатерина
Ивановна, - произнес он душевно и мягко, - не мешайте мне погибать сообразно моим
наклонностям.
Он низко поклонился ей. И пошел обратно в кабак. Она крикнула ему в спину, как нож
всадила:
- Мир не вздрогнет, когда вас не станет!
Он обернулся - величаво, как Нерон на площади Рима. Жест руки его, посланный к небу,
был непередаваем - так великие трагики прощаются с публикой, покидая сцену.
- Мир - во мне самом! - провозгласил он торжественно.
Дверь кабака раскрылась, принимая его с любовью, и закрылась за ним со скрипом.
Эльяшева в волнении тянула и тянула на руку перчатку, уже давно натянутую до предела.
- Черт с тобой, чуди и дальше... - сказала она. - Если б мне было шестнадцать, я бы
еще убивалась. Но мне уже тридцать два, и надо подумать, как жить дальше...
Вернулась в контору и там снова увидела Стесняева.
- Покупай же ты, шут гороховый. Чем скорее, тем лучше...
Утром ее разбудил звон бубенцов. Мимо пронеслась тройка, в которой сидели два
жандарма. Между ними, сгорбясь, поместился уездный секретарь. Возле ног его лежал жалкий
скарб в свертке.
Увидев в окне Зльяшеву, Вознесенский весь вскинулся, но четыре руки тут же заставили
его снова опуститься.
И он больше ни разу не обернулся. Долго еще звенели, почти ликующие, бубенцы. Потом
и они затихли за лесом.
- Еду, - сказала себе Эльяшева. - Еду... в Петербург!
- А вам - в Тобольск, - сообщили Вознесенскому в губернском жандармском
управлении.
Ему зачитали решение о ссылке. Он выслушал спокойно.
- Вопросы, господин Вознесенский, у вас имеются?
- Как можно жить, не имея вопросов? Конечно, имеются.
- Пожалуйста.
- А на каком языке осмеливаются разговаривать обыватели богоспасаемого града
Тобольского?
Жандарм с удивлением пожал плечами, крутанул аксельбант:
- Естественно, говорят на великороссийском языке.
- Тогда почему же вы меня Тобольском наказуете? Вот если бы сослали в Гвинею или на
острова Таити, где по-русски никто ни в зуб ногой, тогда, смею заверить вас, мне было бы
страшно. Там я до конца бы ощутил весь ужас положения ссыльного...
- Вам, - объявили ему, - в виде особого исключения, губернатор разрешает
отправиться в ссылку на собственный счет.
Вознесенский (гордец!) таких подачек не принимал:
- На свои деньги изучать географию отечества я не желаю!
- А тогда ждите, когда соберем этапную партию. Пойдете с каторгой... на аркане...
пешком... как собака!
- Вот это уже по мне, - с иронией поклонился Вознесенский.
Из тюремного замка его под расписку выпустили, велели приискать для себя в городе
временный постой - и жить до этапа не шумствуя, трезво и праведно. Архангельск был
засыпан приятным снежком. Вовсю торговали ряды и кабаки, корабли дальних странствий,
убрав паруса, готовились вмерзнуть в лед до весны.
Вознесенский снял частную комнату для постоя, и тут его навестил товарищ по
шенкурскому житию - Игнатий Корево.
- А-а, бандит! - расшумелся Корево сразу. - Наконец-то и тебя за цугундер взяли... А
у меня, брат, запой, - похвастался он. - Живу адвокатурой, небогато. Но мы выпьем... Едем!
Поехали. А куда - Вознесенский не спрашивал, ему было все безразлично. В санках,
правя лошадьми, сидел сам адвокат. Корево еще в 1866 году, как только раздался выстрел
Каракозова, добровольно явился в полицию с повинной... Всех предал! За это-то легче других
отделался. Адвокат. Лошади. Сам правит. Запои!
- Стой! - гаркнул Вознесенский, выскакивая из санок напротив лавки. - Конфет
хочу... Сколько лет не ел их!
- Вина купи, - велел ему с козел Корево. - Да побольше. Бери с запасом. Вся ночь
впереди... Слышишь, Касьяныч?
- Слышу. - С коробкою конфет и тремя штофами секретарь вернулся в сани, запахнув
шубу. - Гони, Игнатка, во всю прыть!
Напротив дома губернатора Корево придержал рысаков, вынул револьвер. Стал сыпать
пулями направо и налево, распугивая выстрелами прохожих. Городовой, стоявший возле
подъезда, поспешно юркнул в будку и носа наружу больше не показывал.
- Видал? - похвастал Корево. - Видал, как меня здесь все боятся? Я, брат, губернатора
в руках держу... не пикнет!
- Валяй дальше, - равнодушно ответил ему Вознесенский.
Подъехав к дому, Корево еще в сенях сразу начал смертным боем лупить какую-то старую
бабу. Отколотив ее, он провел Вознесенского в комнаты и сказал:
- А я ведь от тоски здесь женился... знаешь?
- Что же ты не представишь меня жене?
- А разве ты не видел, как я учил ее уму-разуму? Вот это она и была... крик души моей.
Сели за стол. Стали пить. Рядом с закусками лежали распечатанные пачки патронов.
Корево все время палил из револьвера. Расстрелянные гильзы крутились на полу под ногами.
Вознесенский мрачно следил за его стрельбой и думал: скоро ли настанет такой момент, когда
Корево сунет в рот пулю, а револьвер свой зарядит конфетой? Наконец эта стрельба ему
надоела.
- Ну, хватит, - сказал он. - Не мешай думать.
- Дурак! Ты что, думать сюда заехал? Налей-ка вот лучше. Сцепив пальцы в замок, аж
вены вздулись, Вознесенский уронил на руки свою кудлатую голову. Страдал. Мычал.
- Мммм... перестань! Перестань, а то расшибу об стенку... Корево отложил револьвер
- нарезал кружками колбасы.
- Ты стал плохой, - сказал он другу. - А был... куда там!
Вознесенский поднял лицо, искаженное болью:
- Слушай, как жить дальше? Ты знаешь... а?
- Знаю! Я, брат, давно уже все понял.
- Так научи... Как жить? А?
- Плюй! - ответил Корево. - Плюй сразу на все.
- Плевать на все? - переспросил Вознесенский.
- Именно так. В этой жизни надо плевать на все. Вознесенский перегнулся через стол,
плюнул в рожу Корево. Корево сполз со стула на пол, встал на колени:
- Убери плевок с чела моего. Я уязвлен!
- Вот и выходит, что заврался ты, приятель, - злорадно сообщил ему Вознесенский. -
Как же так? Витийствуешь ты, чтобы на все плевать в этом мире. А на тебя только разок
плюнули, и ты уже... свинья свиньей стал, братец. Иди ближе... подползи ко мне на коленях.
Вознесенский задрал от полу угол грязного половика, обтер физиономию собутыльника.
И поцеловал его в нос:
- Это уж так... прощаюсь, брат. Как жить - не ведаю!
- И я не знаю, - понуро отвечал Корево.
- Вот теперь ты настоящий! - похвалил его Вознесенский. - А раньше врал и
бахвалился... Черт с тобой, постреляй еще немножко. Это иногда развлекает...
Корево снова взялся за револьвер. Большими толстыми пальцами насытил пустой барабан
желтыми головками патронов.
- Ты для меня тоже это все! - заявил он, целя Вознесенскому прямо в лоб. - И
прихлопну я тебя, как муху!
- Иди ты к такой матери, - послал его Вознесенский. - Тебе ли, гаденышу, дано убить
меня? Ведь ты же - трус, и от трусости этой даже пьешь не каждодневно, а запоями. От
трусости и стреляешь вокруг... Кого ты напугал? Только городового. А губернатор как плевал
на тебя, так и будет плевать!
Игнатий Корево - с глазами, слипшимися от перепоя, - садил пули куда попало. Летели
стекла в окнах, звенела в шкафу разбиваемая посуда.
- Молодец, Игнатька! - говорил Вознесенский. - Вот бы ты еще в меня залепил...
кстати! Дай погремушку сюда, я покажу тебе, как надо стрелять по всем правилам жизни и
смерти...
Корево протянул ему револьвер со словами:
- Держи. А то у меня даже палец дергать устал... Вознесенский вложил дуло в рот себе.
Зубами стиснул ржавое противное железо.
- Смотри, как надо, - сказал он, не размыкая зубов, и пальцем нащупал курок...
Он не упал. Лишь покачнулся, навалясь грудью на ребро стола. И продолжал сидеть, как
живой. Только струя крови, темной и густой, как деготь, струилась изо рта в стакан с недопитой
водкой.
Напротив него, окаменев, сидел Корево. И не понимал - что произошло. И только когда
кровь пошла быстрее, когда она заполнила стакан, когда перелилась на стол, когда зажурчало
уже по полу, тогда он пришел в себя.
- Вот подлец! - заорал он на покойника. - Поддержал компанию, нечего сказать...
Теперь возись тут с тобой! А я человек семейный... адвокат, как-никак... У-уй, сволочь какая!
Полиция обыскала мертвеца, и в портсигаре Вознесенского была найдена записка,
содержания которой никто не понял: "Неужели мир так и не вздрогнул?"
Я не нашел следов Эльяшевой. Она растворилась в жизни гигантского народа так, будто
ее никогда и не было на свете.
И казалось, не было той давней истории, что случилась когда-то в Пинеге... Что она
помнила? И вспоминала ли?
Кочкарник, мшага, ягель, клюква, серые небеса. Туман.
Звезды над болотом разгорались и снова потухали.
Летит над городом птица - одинокая, как человек без роду и племени. А куда летит - и
сама не ведает. Под свистящим крылом ее - чащобы и глушь захолустья российского. А
впереди - океан, грохочущий, плещущий, ликующий в безбрежии.
Были люди до нас...
Куда ушли они?
Будут и после нас... Когда придут они?
Двигаясь вперед - от жизни к смерти, из года в год, от эпохи в иную эпоху, - мы иногда
невольно озираемся назад.
Люди до нас не были бездушны и бесплотны. Они также мечтали, ссорились, ревновали,
ошибались, падали, снова вставали, куда-то шли, страдали от любви неразделенной, получали
ее сполна и пили ее, закрыв глаза от счастья.
Целые вулканы страстей бушевали когда-то под каждым могильным камнем.
Теперь там темно. Теперь там тихо.
Последнее
К написанию этой вещи меня толкнули письма ссыльных каракозовцев, которые и дали
мне основной материал для моей невеселой повести.
Письма эти опубликованы в журнале "Каторга и ссылка".
КОММЕНТАРИИ
"Звезды над болотом" - это короткий роман, объемом 6 авторских листов. Основой для
написания книги стали письма ссыльных каракозовцев (конец 60-х годов прошлого века).
Политическая ссылка на заре народовольчества - само по себе явление очень интересное. На
подлинных материалах базируется достоверное повествование о жизни северной провинции, о
том, как в дикой полярной глуши, в городе Пинеге, на границе с тундрой, вдруг вспыхивают
проблески новых отношений между людьми. В 1990 году роман "Звезды над болотом" вышел в
издательстве "Юридическая литература" в сборнике "Короткие романы".
Болгары проявили интерес к этому произведению. В 1976 году в Софии появилась книга
В. Пикуля "Звезды над болотом".
Аргиш - обоз упряжек с оленями.
Автор называет ненцев по-старому - самоедами, соответственно той эпохе, которую он описывает.
Тайбола - местное название притундровой полосы, болотного редколесья, переходящего в просторы тундры.
Рухлядь - старинное название пушнины (меха).
Е. О. Паливандов - ссыльный грузинский князь, печорский общественный деятель.
Камень - так на севере принято упрощенно называть Уральский хребет.
Для написания этой заметки автор использовал анонимную статью "Село Немнюга" (Архангельские
губернские ведомости, 1870, № 23).
Бог! Бог! Мы приносим тебе оленя, вот это твой - можешь увести его!
21
Валентин Саввич Пикуль: "Звезды над болотом"
Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru
Закладка в соц.сетях
