Жанр: Электронное издание
Pikul-18
...одножию молчаливого старого Нума.
- Нумей! Нумей! - загорланил Тыко, и ветер отнес его голос в тайболу. - Ты тюакр
темя пянд товахапад!
Но еще не накормлены были хэги - мелкие прожорливые божки, которые (выструганные
из палок) торчали вокруг Нума и тадебциев, словно частокол вокруг острога. Тут бабушка
вытащила кота из мешка. Посмотрел котище, какая тоска вокруг и ни одной кошки не видать,
сразу понял, что плохи дела его. Яростно зашипев, он пружиной - острой и сильной! -
вывернулся из рук Тыковой бабушки. И понесся через тундру напропалую - куда глаза глядят.
А собаки - за ним. Опрокинули нарты. Хрястнулся мешок с баранками. "Круглая русская
еда" сразу перестала быть круглой. Тыко схватил ружье - трах! И убитого кота, размотав за
хвост, швырнул на прожор ненасытным древним болванам. Мало вам оленя, мало вам собаки,
так вот вам еще и кот - жрите!
- Поехали, - сказал Тыко инькам своим...
Но, кажется, не насытился Нум. А может, не понравился кот гневным тадебциям. Едва
отъехали они от капища, как нарты провалились в ручей тундровый. Вытащили мокрый мешок
из воды, семь магических узлов развязал Тыко, а там, внутри мешка, половина баранок - в
кашу... Попробовал Тыко - совсем невкусно!
- Скорей ехать надо, - заволновался он. - Нумей сердит на меня. Едем к русскому
богу... До Николы святого едем!
Добрались до зырянского села. Тыко десять оленей привязал к ограде храма, сам вошел
внутрь и сразу лег на пол, потому что сидеть и стоять не любил. Тут на него, на лежачего,
дьячок хиленький с ремнем накинулся:
- Валяешься, падло сальное... Небось своим истуканам половину стада отдал, а Николе
только десять... Вяжи еще!
Потом, умилостивясь, дьячок сказал:
- На Николу нашего смело рассчитывай - это у нас добрый тадебции: что ни
попросишь, все выдаст. А сейчас - ступай! Да свечку-то хоть поставь, нехристь нечесаная...
Лежал уже перед ним Камень - сверкали вдали снежные горы, над ними пылили метели,
а где-то неясно мерцал костер заблудшего охотника. Разложил Тыко мокрые баранки Стесняева
на крыше зимовья, чтобы подсохли, сам в кабак пошел и туда четырех оленей отвел. Ему за это
два стакана водки налили и еще обещали добавить. Он водку быстро выпил, закусил ее
клюквой. Потом инькам с бабушкой надоело ждать мужа и внука - тоже пришли в кабак, ведя
за собой оленей. Выпили водки, и тут стало им весело!
А ночью, когда все уснули, молодая жена колыбель лубяную, в которой Ваталя-Лишний
лежал, взяла и повернула так, чтобы младенец огонь костра видел. Пусть на огонь смотрит всю
ночь, косым станет; вырастет - зверя не сможет подстрелить. И подумав так, снова уползла в
темноту чума, пьяная, нащупала место, где бы ей лечь, и - легла.
В эту-то ночь кто-то украл с крыши зимовья "круглую русскую еду", и утром взвыло от
горя семейство Тыково. Ведь каждую баранку надо было - по уговору со Стесняевым - на
песца обменять за Камнем!
Запустив руку за малицу, Тыко вынул своего личного хэга. Поднял с земли прут и больно
высек бога по разрисованной морде. Потом размахнулся и далеко забросил идола в кусты...
Инькам своим он сказал:
- Плохой хэг был, дурак был. Дайте мне вон ту палку: я себе нового хэга вырежу -
умного бога, доброго...
Екатерина Ивановна пригласила к себе священника, отца Герасима Нерукотворнова. Вот
исправный был батюшка: слова от него худого никто не слыхивал. Пил даровой чай вприкуску,
коли крошка хлеба на стол упадет - он ее в рот себе метнет с руки.
Да при этом еще сентенцию выведет:
- Нонеча хлебушко дорог стал. Эвон как... беречь надо!
Для приличия поговорили о разном. А больше - о комарах, которые уже стали донимать
пинежского обывателя.
- Вот волк у нас... тот смирен, - говорил отец Герасим. - А комар - это да! Послан в
наказанье свыше, дабы мы бога-то не забывали... В наших краях даже святые на комарах
подвижничают. Вот схимник Мамонт из Солзы... Не слыхивали про такого?
- Нет, отец Герасим, я ведь здесь еще недавно...
- А велик был старец! - причмокнул священник. - Поначалу-то плоть свою убивал
через силу: деревья вырывал с корнем. А к старости попритих. От долгого поста плоть его
прилипла к костям. И наскрозь просвечивал, быдто ангел какой. От коленопреклонений многих
оцепенел в ногах, так что братия его на своем горбу таскала. Надоел он этим братии святой, и
она уже не раз ему намекала: "Уж скажи ты нам, отец Мамонт, где нам погрести тебя, когда дух
испустишь?" На что отец Мамонт советовал им пророчески: "Свяжите мне ноги вервием да
плот для меня сваляйте из лесу доброго..." Так братия и сделала. Отпихнули его с плотом от
берега, и поплыл он духом божиим прямо на середь озера. Там до смертного часа единой
рыбкой себя подкармливал. А при этом обнажал главу и плечи свои, отдаваясь на съедение
гнуса алчущего... Братия монастырская по ночам исступленные вопли слышала - то комары
старца заживо уничтожали. А он искус божий стерпел. Ни разу к берегу не причалил. Так и
погиб во святости. По весне к монастырю только удочку евонную волнами прибило...
Подвижник!
С подвижников и комаров госпожа Эльяшева деликатно перевела разговор на погоду. В
этом году морозы трескучие до 24 мая стояли, а потом жарой двинуло - необычной для севера.
- Оттого-то и бедствие выпало... недород, а иначе - голод! - сказала она. - И звала я
вас, батюшка, по делу важному.
Нерукотворнов спросил заинтересованно:
- По какому? По какому?
- По важному делу... Касательно помощи духовной.
- Это мы всегда могем. Уж не смущает ли вас бес какой? Может, мне с водосвятием
прийти?
- Беса я и сама изгошо, ежели он появится. А вот голод в уезде меня сильно смущает...
Нерукотворнов ответил:
- Так сие, Екатерина Ивановна, не от нас зависит. Народу голодать свычно. Сам виноват!
Глуп он стал по нонешним временам: о черном дне забот не имеет. Что есть у него - все сразу
пожрет, как свинья, а назавтрева крошки детям малым не оставит.
- А какое мне до этого дело? - вдруг холодно спросила его Эльяшева. - Кто виноват в
голоде - не мне решать. Меня обязывает лишь нравственное чувство... Вам не стыдно,
батюшка?
Отец Герасим удивился:
- А чего мне стыдиться? Я, чай, не украл...
- Не стыдно вам завтракать, обедать и ужинать, когда другие голодными сидят? А мне
вот - стыдно...
- Стыд - он, как и разврат, от безделья корень свой ведет.
- Да о чем вы, батюшка? - раздраженно заметила Эльяшева, обкуривая Нерукотворнова
дымом папиросы. - Черный день уже настал, а светлого не предвидится... Я хочу открыть в
Пинеге для голодающих крестьян столовую. Бесплатную, естественно. Своя рука владыка! А
вы, как священник, посодействуйте мне словом божиим.
Отец Герасим тяжко вздохнул. Женщина смотрела в окно. А там - в окне - виделось
дальнее. И река, и лес, и запустение. Освещенный лучами заката, ехал всадник прямо на север;
красная рубаха трепыхалась ветром на нем, как ярый язык пламени. Это было и красиво и даже
как-то страшно.
- В таком деле, какое вы затеваете, - не сразу ответил священник, - необходимо слово
не божие, а слово начальственное... Как начальство посмотрит!
- А разве начальству не все равно, на что я буду тратить свои капиталы?
- Сами посудите, какое сомнение в умах вы произведете. Горкушина покойного все
знали. Копил человек. Недоедал, недосыпал. Все тужился, напрягая и дух и плоть свои... А вы
- нате вам: столовая бесплатная! Приходи и ешь. Эдак-то любой жить захочет, чтобы без
денег по обжоркам шастать. Вы этим народ наш, и без того непутевый, враз трудиться отучите.
Доброй христианкой быть хорошо. Но потакать слабостям людским не нужно.
- Может, - резко спросила его Эльяшева, - еще что-нибудь расскажете мне... из
области духовного?
- Духовное кончилось, - поднялся из-за стола Нерукотворнов. - Напоследки
житейское выскажу... Берегите капитал свой, Екатерина Ивановна: вам он в приданое еще
сгодится, любой вас с деньгами приемлет в радости и станет голубить, как голубицу. А коли
профинтите его сейчас, так ваш будущий супруг строго ваше поведение осудит, и будет он
прав...
По уходе батюшки Эльяшева навестила Земляницына:
- Ну, хватит лежать, юноша. Пусть хоть немного постель отдохнет от вас. Ссылка
политическая не для того дана человеку, чтобы он валялся... Что вы там читаете?
- Да логарифмы вот... для души. Другого-то ничего нет.
- Нашли, что читать для души. Спятить можно! Я вас хочу послать в Архангельск, -
поедете?
- Ого! А зачем?
- Артель плотников найдете и сюда пригоните.
- Но я же под надзором. Не имею права покидать Пинеги.
- А, чепуха! - отмахнулась Эльяшева. - Кого вы больше цените во мнении своем -
меня или исправника? Или дочку его?
- Пожалуй, что вас, Екатерина Ивановна.
- Тогда собирайтесь. Своим приказчикам я не доверяю... Мне нужна еще посуда
простейшая. Два больших котла. Ну, стекла. Ну, кирпич. Что там еще? Берите все оптом. Денег
не жалейте.
Потом, уже стоя в дверях, вдруг удивленно спросила:
- Послушайте, юноша, а почему вы не бежите?
- Откуда и куда?
- Из Пинеги, вестимо... А куда - мир велик. Поражаюсь я вам, честно говоря. Ведь так
можно опухнуть от безделья. Неужели вам самому неохота вдох1гуть свободы? Разгуляться?
Разбежаться? Разбиться?.. Когда же еще бегать, как не сейчас?
- А почему вы меня об этом спрашиваете?
- Потому что я знаю - у вас нет денег... для побега. Но они имеются у меня. И я все
время жду: когда вы их попросите?
Самым активным помощником Эльяшевой в ее смелом начинании сделался уездный
секретарь Вознесенский. На окраине города, среди болотистых пожен, где был выгон коровий,
вырос домина с трубой кирпичной. А когда дым пошел из этой трубы, когда в котлах забурлили
щи с кашей, когда каждому пришедшему крошили мясо в щи, а кашу поливали усердно
маслицем, - вот именно тогда канцелярская машина губернии, со скрипом повернувшись,
совершила оборот бюрократического колеса, и... в Пинеге появилось новое лицо.
- Ротмистр Гамсахурдия! - представился Эльяшевой молодой и обаятельный человек в
жандармском мундире.
- Милости прошу, господин ротмистр, - отвечала ему Екатерина Ивановна. - Вас,
наверное, прислали не просто так?
- "Просто так" мы никуда не ездим, мадам. У нас прогонных денег "просто так" не
получить.
- Жаль мне, если вы за сотню верст приехали киселя хлебать. Дам я вам попробовать
бесплатных щей и каши... Лица официальные на Руси, как я заметила, обожают, когда их
кормят бесплатно.
Ротмистр Гиго Гамсахурдия безо всякой иронии согласился:
- Отлично. Почему бы и не попробовать?
За раздачею пищи в столовой для голодающих мужиков и нищих следил Никита
Земляницын, и Гамсахурдия спросил:
- Этот человек тоже служит у вас?
- Да. Метрдотелем.
Ротмистр остался доволен и щами и кашей.
- Великолепно, мадам, - сказал он. - Немножко бы поперчить. Но это, конечно, дело
вкуса. Я человек горячий, восточный...
Эльяшева отвечала жандарму, вся настороже, в готовности:
- Надеюсь, после снятия, пробы у вас нет дел до меня?
- Увы, мадам. Имеются.
- Прошу! - И она провела его в свою конторку.
- Все бы ничего, - заявил ротмистр в разговоре. - В конце концов каждый на Руси
сходит с ума по-своему, и нам, корпусу жандармов его величества, абсолютно безразлично -
кто и как тратит свои деньги...
- Уже интересно! - прищурилась Эльяшева. - Живописуйте и далее. Я слушаю вас,
как мед пью.
- Но вот что настораживает нас, мадам... Зачем вы к своей филантропии приобщили и
ссыльного? Притом - политического? Хорошо ли это? Здесь мы усматриваем наличие
некоторой тенденции в пропаганде... А что вы скажете?
Эльяшева, подумав, сказала:
- Политика в другом! Мне кажется, когда народ сыт, то и бунтовать не станет. А зачем
вам нужно обязательно видеть мужиков голодными, если уже нашлась такая дура, как я,
которая готова кормить весь уезд бесплатно? Я жду теперь от вас объяснений.
Ротмистр сразу изменил тон:
- Мои объяснения выслушают в Архангельске, в губернском жандармском управлении...
Впрочем, спешу заверить, что ваше имя не вызывает в губернии никаких сомнений. Но вот
окружение ваше... да! Как вы сами этого не замечаете?
- Если иметь в виду ссыльного господина Земляницына, то один он еще не способен
создать для меня "окружения". Я и сама вполне самостоятельна в своих мнениях и влиянию
других лиц не подвластна. Мне нравится быть хозяйкой и решать все самой!
- Похвально, мадам! Но вашим помощником в заведении столовой для черни является
еще и этот господин... из духовных... как его? Вознесенский, не так ли?
Последними словами жандарм внес в душу женщины тревогу, и эта тревога не
ускользнула от ястребиного ока ротмистра.
На этот раз Эльяшева отвечала медленно, процеживая каждое слово:
- Если вы, ротмистр, все уже досконально знаете, то, надеюсь, вам отлично известно и то
важное обстоятельство, что господин Вознесенский не ссыльный, а уездный секретарь. Своего
рода - местный столп власти!
- Так-то оно так, - согласился ротмистр. - Но вы плохо осведомлены, что этот
"столп", как вы о нем изволили выразиться, будучи управляющим винным складом в
Шенкурске, расхитил тысячу двести двадцать рублей... с копейками!
- Вознесенский известен тем, что даже взяток не берет; не мог он этого сделать.
- Взяток не берет, мы это знаем. Но он расхитил казенные деньги по акцизу. Он сюда
тоже сослан как ненадежный. Будучи же в Архангельске под следствием, этот господин
публично, в присутствии чинов полиции, поносил государя императора... за что и сидел восемь
месяцев в губернской тюрьме. Вот оно, ваше окружение!
Екатерина Ивановна вконец растерялась:
- В последнее я могу поверить, ибо Аполлон Касьянович человек невоздержанный. Он
мог кричать любую глупость на стогнах империи под влиянием делириум тременс, а проще
говоря - под влиянием винной горячки. Но я не верю в другое... в растрату!
- Начет по казне с Вознесенского еще не снят, - объяснил Гамсахурдия. - Секретарь
до сих пор казне должен... И в любой момент дело можно возобновить, а тогда он пойдет по
этапу.
Ротмистр встал и подтянулся:
- Давайте будем честны, мадам. Не все так уж чисто в вашей столовой, как вы желаете
мне изобразить. Лучше представить дело таким образом, что вас опутали, вовлекли... вы
невиновны. Итак, что мне сообщить в докладе губернскому правлению по долгу адъютанта
этого правления? Закроете вы столовую или нет?
Момент был очень трудный для женщины. Одно лишь слово - "нет" - произнесла она,
и ротмистр откланялся... К ней заглянул потом Никита Земляницын:
- Екатерина Ивановна, обо мне он говорил что-нибудь?
- О тебе, милый, я и без того все знаю. А вот про Аполлона Касьяновича... это для меня
ново! Кажется, тучи стали сгущаться над этой несчастной Пинегой, будь она неладна... Никита,
я не могу понять, а... что вас здесь удерживает?
- Но куда убежишь?
- Сейчас все здравое и активное будет копиться в эмиграции. Я вам ничего не советую.
Но тучи сгущаются, - повторила Эльяшева. - А сколько вам надо?
- Я вас не понял, - удивился Никита.
- Денег, черт побери! Я деньги имею в виду... Не для свадьбы, конечно. А побег - дело
святое. Слушайтесь меня, юноша. Я еще молода, но я очень опытна в жизни. Я умею чуять
опасность, когда она бесшумно приближается на цыпочках.
Жандарм все-таки повидался с Вознесенским - на бегу, между другими делами. И без
особого ликования заметил:
- Вы там, секретарь, что-то пишете теперь... Стоит ли? В хрестоматию все равно не
попадете. Волнения же ваши относительно повального пьянства в губернии неосновательны,
ибо первым, кто сопьется, будете именно вы - автор!
- А я теперь и не пью, - хмуро сообщил Вознесенский.
- Лучше бы уж пили, - продолжал ротмистр. - А статьи ваши о бедственном
положении мужика тоже полны вымысла. Архангельск их не печатает, и правильно делает.
- Зато напечатала Москва и - наконец - Петербург!
- Они просто не извещены, что в недородные уезды нашей губернии сейчас вовсю
поступает хлеб... отличного качества! Из Германии, чтоб вы знали! Губернатор у нас
молодцом. Понятно?
- Нет, непонятно, - мотнул головой Вознесенский.
- Как же не понять такой чепухи? Я же вам русским языком толкую, что Германия
продала нам хлеб.
- Чепухи-то как раз и не понимаю. Не могу разуметь, хоть тресни, отчего Пруссия
продает нам хлеб - тогда как немцы всегда этот хлеб у нас покупали и покупают?
Но ротмистр пресек разговор.
- Это, - сказал, - высокая политика. Не по нашим зубам. Не советую залезать в
подобные дебри - заблудитесь... Лучше подумайте, как рассчитаться с казной. Там немалый
начет... с копейками!
- Пожалуйста. Копейки могу тут же вернуть, а рубли пусть останутся за мною...
Дома Вознесенского ждал пакет, в котором лежали деньги - 1220 рублей - и записка от
Эльяшевой такого содержания:
"Все может кончиться плохо. Мне очень больно, но я вынуждена так поступить.
Примите без благодарности. Покройте грехи своей беспутной младости и более не грешите...
До этого я Вас не знаю".
- Чистоплюйство! - буркнул секретарь и направился к Эльяшевой.
По дороге к ней он (мучимый, давимый, униженный) завернул в кабак и выпил водки.
Полчетверти сразу. Раньше
это была его служебная норма, с которой он являлся в присутствие и вершил дела
уездные. Судил-рядил, карал и жаловал. А на выходе из кабака ему, как назло, опять попался
господин Гиго Гамсахурдия.
- Причастились? - спросил он, не удивляясь. - А мне тут кто-то сболтнул, что вы пить
бросили... Выходит, людишки-то соврали?
Вознесенский подавленно ему ответил:
- Нет, люди не врут... Это я соврал!
Начал он неловкий разговор так:
- Я принес вам обратно ваши деньги.
- И запах кабака! - перебила она его сразу.
- Вы слишком добры... для в с ex. Я, кажется, тоже угодил в число этих "всех". А быть в
большинстве я не желаю. Ибо Сенеки, Дальтоны и Пушкины всегда оставались в меньшинстве.
- Вы самонадеянный пинежский Спиноза! Вы мне прискучили своим бахвальством и
своими планами... такими грандиозными! Хотя я, - твердо заключила Эльяшева, - знаю
заранее, что ничто из ваших планов не будет осуществлено вами...
Это было жестоко. Он осторожно присел напротив женщины, страдальчески вызывая на
себя ее беспокойный взгляд.
- В ваших словах, - согласился секретарь, - действительно заключена правда. Злая и
ужасная, но все-таки правда. Верю, как и вы, что мне не предстоит потрясти скелет старухи
мироздания... А вы можете мне назвать в России такого, кто бы, умирая, заявил: "Вот я -
счастливец! Делал все, что мог, и все, что мог, я сделал!" Россия, - заключил Вознесенский
тихо, - это классическая страна неисполнимых планов и бездарно размусоренных замыслов.
- Сколько выпили и чего выпили? - прервала его Эльяшева со всей строгостью
женщины, которая (даже в роли возлюбленной) всегда дорожит мужчиной, как мать блудным
сыном.
- Здесь сразу два вопроса: сколько и чего? Отвечаю на первый: мною опрокинуто всего
полчетверти. Отвечаю теперь на второй: была пита демократическая водкус.
- Мерзость! - сказала Эльяшева.
- Сам понимаю. Но рылом не вышли, чтобы шампанею глотать.
- Тогда и третий вопрос... Что вы делали в Шенкурске?
- Имел несчастье служить.
- И растратили там казенные деньги?
- Конечно. Для того они и созданы, эти казенные деньги, чтобы чиновник мог их
растратить.
- На что вы их употребили? Построили дом? Облагоденствовали убогих? Или завели
себе шикарную любовницу?
- Нет. Служа по винному акцизу, я истратил их на акцизное вино, которое и было
выпито мною в содружестве с товарищами. От начета товарищи мои уклонились, и тогда весь
начет полностью был возложен на меня.
Оба почувствовали себя неловко.
- Аполлон Касьянович, - сказала она потом, - не будем ссориться. Возьмите от меня
деньги, покройте эту нечистую игру.
- А меня даже не судили. Только перевели сюда Причем - с повышением... Денег же от
вас не приму!
- Вам приятно быть должником казны?
- Мне неприятно быть вашим должником.
- Но я же - не казна! - выкрикнула Эльяшева.
- Вот именно, а я желаю помереть, не рассчитавшись о матерью-Россией, и пусть казна
торжественно оплачет мою кончину.
- Вы не умны, - заявила она ему.
Вознесенский придвинул к себе конторские счеты, откинул на костяшках сумму в 1220:
- Вот моя красная цена... это в ваших глазах. Но я постараюсь на этих днях продать себя
подороже... Екатерина Ивановна, - лирически спросил он вдруг, - знаете ли вы, звезда души
моей заблудшей, что такое глютен ?
- Впервые слышу!
- Поверьте же человеку, которому пришлось немало заниматься в уезде разной
глупостью, что глютен - это великое слово. Оно вошло сейчас в кровь мою, вместе с
алкоголем, это слово бродит во мне, оно разрывает меня... Я наполнен смыслом этого ужасного
слова до предела. Прощайте, Екатерина Ивановна! Завтра - с этим словом - вы услышите и
мое скромное имя, которое станет известно всей мыслящей России...
Когда он уходил, госпожа Эльяшева сделала шаг за ним, словно пытаясь удержать его, но
затем остановилась, и дверь бухнула за Вознесенским, захлопнутая с разлету, будто грохнули
кувалдой, и этот удар отдался во всем теле женщины.
Она не сразу выпрямилась, нервно хрустнула пальцами.
- Проклятье какое-то... - произнесла неопределенно, но с глубоким отвращением.
А по дороге домой Вознесенский опять завернул в кабак. Пьяный, он там до ночи
пророчествовал о величии и глютене. И кого-то страшно бил. И кто-то его пьяно целовал.
Глютен - великое слово! Трепещите, люди!
Ему внимали. Со страхом!
- Добрый вечер, - сказал Никита пинежскому исправнику. Сначала - долгое молчание,
затем - ответ:
- Кому-нибудь он и добрый, да только не нам... Исправник монументально высился на
крыльце.
- Это вы куда настропалились? - спросил Аккуратов. Никита замер на нижней
ступеньке крыльца.
- Я думал повидать вашу дочь... - смутился он.
- А моя дочь не нуждается в таких навещаниях. Мне уже за ваши хождения шею нагрели
жандармы... Мы тоже человеки и нести крест за других не обязаны. У нас и свой крест, столь
тяжкий, что голова на пупок заворачивается. Вот и весь сказ!
Распахнулось окно, выглянуло пухлое лицо исправницы. Сейчас она пребывала в дикой
первозданной ярости.
- Не пущай его! - велела Ева своему Адаму и обрушила на Никиту каскад
скороговорки; - Знаем вас, после вас самовар пропал у нас, мы не показываем на вас, но после
вас никого Не было у нас... Не пущай его, говорю!
Никита машинально (повинуясь не разуму, а чувству) поднялся все-таки на крыльцо. И
встал рядом с исправником.
- Я ведь не к вам... к Липочке!
- А кто породил эту самую Липочку? Не я, што ли? - Аккуратов застегнул мундир на
все пуговицы. - Господин Земляницын, - сказал, - по улицам народы ходют, народы нас
слушают, а потому ведите себя прилично... А то как тресну! Не посмотрю, что у вас дядя по
уделам состоит. И начальство завсегда нас рассудит по справедливости. Одно мое слово - и
вылетите из Пинеги туда, куда ворон костей не заносит...
Захлопнув двери перед носом ссыльного, Аккуратов прошел в горницу. Липочка,
повиснув на костылях, вся в белом, в кисее и кружевах, как невеста перед венцом, стояла на
пороге - в лице ни кровинки.
- Что ты ему сказал, папа? - спрашивала. - Что ты сказал? Отец потупил глаза, скрыл
их под бровями:
- Липочка, служба... от нее никуда! А на меня супостат какой-то доносы писал. Будто я
политику эту на груди пригрел. Оно и правда же: как придет этот, так мы его в красный угол
сажали. Ему от нас пышки, а мне из губернии - во какие шишки!
- Что ты сказал ему? - повторяла девушка. Исправник вдруг ослабел. Ему стало так
горько - хоть плачь. Вокруг него, словно птица, собиравшаяся клюнуть его, прыгала на
костылях его дочь, его кровь, его жизнь, его горе, - и он жалел ее безмерно.
- Не нужно нам кавалера сего, - ответил мрачно. - И тебе он не нужен, да и ты, дочка,
не нужна ему... Ему бы только срок отбыть. А потом он тебя и не вспомнит. Верь мне.
- Нет! - тонко вскрикнула Липочка. - Я не тебе - я ему верю! Он меня любит, а я
люблю его, и мы клятву дали. Никогда! Никогда не разлучат нас люди... до гробовой доски!
- Эдак все говорят - отвечал исправник. - Ему делать тут нечего, вот он и таскался к
нам... дурманил голову твою. А на отца ты, Олимпиада, не кричи. А не то - выдеру!
- Я буду кричать. Я разбужу весь город. Пусть все знают...
- Не позорься. Кухарки и той стыдно.
- Пусть позор... что угодно! Я пойду за ним. Я верну его! Что-то жуткое и темное
появилось во взгляде отца.
- Дай, - сказал он, протягивая к ней руки (красные, как клешни вареного рака, все в
растительности неистребимой). - Дай! - злобно повторил Аккуратов, выхватывая костыли
из-под локтей дочери.
- Папа! - взмолилась девушка.
- Я тебе не папа сейчас... Я для тебя - исправник! И - на колено - первый костыль:
хрусть.
- А вот и второй... туда же! - И снова: хрусть.
В ярости разбросал обломки костылей по комнате.
- Иди, - сказал, ворот мундира на шее разрывая. - Ты иди, а я посмотрю: далеко ли
ускачешь?
Дочь сделала один шаг, хватаясь руками за воздух, и мягко осела на пол. Она не
заплакала. Взгляд ее, строго буравящий пустоту перед собой, уставился в угол, где ничего не
было, кроме дыры крысиной, которую только вчера замазали глиной со стеклом толченым.
- Вот и сиди тут, - жестоко произнес отец, уходя прочь. Он ушел, но вскоре вернулся:
- А керосин тоже, чай, не казенный... Неча лампу палить! Аккуратов шумно дунул под
раскаленное стекло, и надо всем миром Липочки, над ее бедой и отчаянием навис кромешный
мрак.
В этом мире раскинутое широко, как пелерина, белело светлое платье девушки. Казалось,
она излучала вокруг себя скорбное лучистое сияние.
Как вода. Как луна. Как звезды.
На следующий день Аполлон Вознесенский протрезвел, выдул с похмелья полведра воды
из колодца и твердо сказал себе:
- Ша!
Сел к столу. Очинил перо. Писал он еще гусиным. Не потому, что придерживался
старины. Просто дешевле было поймать гусака и вырвать ему полхвоста на перья, нежели
покупать в лавке перо металлическое... Итак, - великое слово: глютен!
- Вот с этого и начнем, - сказал Вознесенский. - "Слух обо мне пройдет по всей Руси
великой, и
...Закладка в соц.сетях
