Жанр: Электронное издание
Pikul-18
...назовет меня всяк сущий в ней язык..." Бить надо сразу по башке! А по-малому бить
- только кулак отобьешь.
Для начала он проверил: да, местный официоз - "Архангельские губернские ведомости"
- печатно подтвердил завоз в северные голодающие уезды немецкой ржи.
- Сволочи, - бормотал секретарь. - И здесь обдурили нашего брата... Напишу для
затравки так: "Не кажется ли вам, дорогой читатель, странным, что немцы, которые испокон
веку закупают пшеницу в Америке, а рожь в России, вдруг стали продавать нам, русским, свой
же хлеб?.."
Самое трудное было - объяснить читателю, что такое глютен. Русский хлеб потому
первый по качеству в мире, что он содержит в себе массу питательного вещества (глютена).
Русский хлеб не только вкусен, но он еще ихытен, он полезен человеку, который постоянно
занят тяжелым физическим трудом. Глютен восстанавливает утраченные в труде силы.
"...германские же почвы, - писал Вознесенский далее, - настолько уже истощены,
они так усиленно культивируются бесплодными удобрениями, что, несмотря на совершенные
и новейшие приемы обработки, эти немецкие почвы не в состоянии производить в зерне
достаточного для питания человека количества ценного глютена. Поэтому немцы придумали
следующее..."
Добротное русское зерно немцы обложили пошлиной, а эту пошлину стали раздавать -
как премии! - тем своим предпринимателям, которые вывозили свое зерно (то есть
непитательное зерно) в Россию, - получалось нечто противоестественное:
русские хлеборобы, производя прекрасный хлеб, обильно насыщенный глютеном, этого
хлеба сами не видели - его съедала прожорливая Германия, русским хлебом немец засевал
свои поля;
германские же хлеборобы, производя дурной, совсем несытный хлеб, сами его не ели,
сытые хлебом русским, а свой дурной хлеб продавали в Россию, где мужики были вынуждены
засевать поля, в случае недорода, дурным немецким хлебом...
В такие уродливые формы выродилась "хлебная политика", и в этом повинна была
высшая власть России и тот традиционный авторитет германской "первокачественности",
который усиленно поддерживался в мире мнением немецких ученых и писателей.
"Желательно, - сообщал Вознесенский в своей статье, - чтобы это сведение было
возможно широко оповещено в тех местностях, где поступает в продажу именно негодное к
пище немецкое зерно..."
- Вот пусть наши министры почешутся, - говорил секретарь, трудясь с увлечением. -
Мне с ними детей не крестить. Заодно накидаю на шкирку блох и немцам придворным: пусть
скребутся!
Под конец работы кто-то с улицы постучал в оконце к Вознесенскому - это был
пинежский почтмейстер Пупоедов.
- Пишете все? - спросил умильно. - Умнее других быть желаете? Ну-ну... А я с
новостью: столовую-то госпожи Эльяшевой закрывают. Распоряжение из губернии вышло,
чтобы на чужой каравай рта не разевали. Кажинный человек должен своим трудом себя
содержать. Даровой же хлеб плох: он человека портит.
- Звери! Аспиды! - вскричал Вознесенский. - А ежели человек своим трудом
промышлять неспособен?
- Ляг и помри, не ропща.
- Ну, спасибо, Василий Доносыч, - сказал секретарь Пупоедову, закрывая окно. -
Говорю "спасибо" от души, ибо ты мне верную фабулу обозначил...
И он продолжил работу. В статью о хлебе вставил еще новую главу о бесплатной
столовой. Ярчайше, не жалея красок, движимый любовью, Вознесенский расписал госпожу
Эльяшеву как бескорыстную общественную труженицу, пекущуюся едино лишь о благе
народном. Главу же назвал так: "О препонах, чинимых сознательно". Писал слогом
возвышенным: "И вот, когда эта святая женщина помогает не словом, а делом всем сирым и
убогим в уезде, находятся в губернии темные отсталые силы, кои сознательно чинят ей
препоны официальные, - и можно в нашей жизни спастись от чего угодно, даже от холеры,
даже от медведя, можно выскочить из горящего дома, но ты никогда не спасешься, если за тебя
ухватилась власть чиновно-бюрократическая..."
Переписал все набело. Явился в контору пинежской почты:
- Вот этот пакет в Петербург, а этот - прямо в Москву, к господину Каткову.
Где-нибудь да прохватит.
- Катков - лицо высокое, до царя вхож, - сказал ему Пупоедов. - Высоко залетаете -
больно падать будет.
- Извернусь в полете, - отвечал Вознесенский. - И, как кошка, на четыре лапы
встану...
Пупоедов не сразу отправил статью в столицу. Сначала почтмейстер снял с нее копию и
послал в губернское правление - в канцелярию губернатора, князя Гагарина. Только потом он
разослал статью Вознесенского по редакциям. Довольный собой и всем содеянным, Пупоедов
стал поджидать губернской кутерьмы, которая вскоре неизбежно начнется, - ему лично в
усладу и радость, а другим - в ужасное посрамление.
Катков статью пинежского секретаря напечатал. Петербург тоже опубликовал ее. Однако
имя автора известным публике не стало. Но зато из его корреспонденции читатель узнал о
бескорыстной госпоже Эльяшевой. О ней вдруг заговорили газеты. Печать вступилась за нее. И
никто не вступился за автора!
Уездный секретарь остался только чиновником - мелкой сошкой, плюгавцем, которого
можно раздавить так тихо, что мир не услышит писка, и архангельский губернатор давить
начал.
- Вот и верь после этого людям, - сказал князь Гагарин. - Мой же чиновник - и
позволяет себе такие публичные выходки в печати... Соблаговолите же, господа, узнать у этого
дерзкого памфлетиста, по наущению кого писал он статьи?
Это поручение губернатора пришлось исполнить пинежскому исправнику. Филимон
Аккуратов зазвал секретаря к себе.
- Велено из губернии доподлинно вызнать: кто поручал вам статьи печатать по газетам
разным? Своей волей грешили или по чужому зловредному внушению вы в писательство
уклонились?
Вознесенский даже оторопел от самой тупости вопроса.
- А разве, - спросил он, - писатель пишет потому только, что ему начальство писать
поручает?
- Иначе и быть не может, - сообщил исправник убежденно. - Потому как иначе волю
писателям дай, так они нас совсем и без ума оставят... Глаз да глаз нужен!
Тут Вознесенский, всегда невыдержанный, пришел в бешенство.
- Вон, вон, - кричал, - вон висит у тебя, дурака, Писемский под иконами!.. Спроси у
него - кто ему поручил книжки писать?
Исправник, вздрогнув, обозрел жидкую бороду Писемского, которая умостилась под
густопсовыми бородищами святых угодников. Истомленное лицо автора "Горькой судьбины"
показалось Аккуратову святым как никогда.
- Не кощунствовать! - заорал он в ответ. - Митрополита прошу с сочинителем не
путать и персон жизни духовной в разговоре не касаться!..
Аккуратов так отписал в канцелярию губернатора:
"...означенный сочинитель ответа прямого дать не пожелал, кто надоумил его сочинять
разные пиесы для газет и журналов о недороде хлебном. Однако из прошлого его жития в
здешнем городе заметно было пристрастие к уклонениям в сторону, что неоднократно за ним
жителями было примечено, в чем они могут показать под присягой, как вышепоименованный
Вознесенский грозился на них книгой ужасной, после которой от уездного города Пинеги
обещал оставить один прах и пепел..."
Широка, до чего же широка Болыпеземельская тундра... А от глаза хитрого ижемского
купца все равно не укроется самоед со своими олешками!
Зорко стерегут своих должников ижемцы, и пути-дороги самоедские, которые сам черт не
разберет, и нравы тундровые знакомы ижемцам с детства, как свои кровные.
Вся беда самоеда в том, что он беспредельно честен.
Не способен украсть, схитрить, обмануть. Что ни скажут ему - всему верит. А уж если
что обещал или задолжал - тут он детей продаст, а слово сдержит и долг вернет. Против него
- извечно! - стоят побратавшиеся хитрость, коварство и подлость людская; эти напасти
набегают на тундру волнами купцов, торговцев, перекупщиков - из Ижмы, из Цильмы, из
Пустозерска; даже ярославские офени добредают до чумов, как саранча, выжигая душу самоеда
водкой и жвачкой дурного табаку...
Казалось бы, тундра столь велика, что - гуляй себе где вздумается, забудут все про тебя,
а долги твои сочтут пропащими. Однако это не так: незримо (без проводов) существует
старинный телеграф сообщений между племенами и чумами, - и купец, сидя в уютном доме за
самоваром, слыша, как жена его строчит себе сарафан на швейной машинке, - этот купец
всегда знает, где сейчас его должник самоед со своими олешками... Стародавняя, крепко
сколоченная агентура стережет самоеда с его шкурами и мехами. Среди ночи, аж у самого
Канина мыса, нагрянут с ружьями и водкой, - плати!
...Стесняев перехватил Тыко, когда тот гнал стада свои обратно в Мезенскую тундру -
чтобы там зимовать. К осени олени его забурели, зашерстились, нагуляли жира и мяса.
Стесняев открыл первую бутылку с водкой, наполнил до краев щербатые чашки (Тыко, инькам
его и бабушке), а себе плеснул на донце.
- Заждался я тебя, Тыко, - сказал он. - Меня губернатор уже не раз спрашивал: что же
твой Тыко не спешит с оленями, чтобы по совести с тобой рассчитаться?
За первой бутылкой появилась вторая.
- Пей, Тыко, - щедро угощал хозяина Стесняев. - Про тебя тут недавно сам царь
справлялся...
- Царь-бачка? Меня знал?
- Ну да. Губернатор ему о тебе много рассказывал...
- Хорошо говорил?
- Плохо! - затужил Стесняев. - Плохое о тебе царю говорил.
- Зачем плохо? Тыко - хороший, все знал Тыко...
- А баранки-то мои обменял за Камнем?
- Нету баранка... одна дырка осталась, - сразу поникнул Тыко в горести, и дым костра,
что был разложен под мокоданом, посредь чума, теперь едко струился в ноздри его плоского
широкого носа...
- Вот видишь! - мстительно заметил Стесняев. - Баранки небось слопал? А где же
меха? Где соболь? Где горностаи? Уговор был: за каждую баранку ты мне - шкурку!.. Потому
и плохо говорил о тебе царю губернатор. Плохой ты самоедина, Тыко: людей обманываешь.
- Баранка ломался... баранка мокрый был... Я его сушил... баранка украл у меня... Царь
не знал, что Тыко хороший. Зачем плохо говорил? Ай-ай!
Стесняев тронул мешок свой. Достал третью бутылку. Подержал ее перед собой в
раздумье и сунул обратно в полсть:
- А чего это я добрый такой? Ты меня обманул, долгов не платишь, холера такая, а я тебя
еще и водкой поить должен?.. Че! Этот номер не пройдет. Водка-то ныне по базару в красных
сапожках бегает.
Тыко, уже шатаясь, сунул руки в малицу; взял аркан-танзей, витой и тонкий. Спросил -
сколько надо оленей?
- Половину стада, как хошь, а для меня зааркань...
По тому, как легко - не прекословя - двинулся Тыко прочь из чума, чтобы с помощью
собак разогнать свое стадо на две части, Стесняев понял: "Продешевил я... можно бы и
больше!"
К утру Стесняев, подпоив самоедов, чтобы стали беспечнее, владел уже почти всем
Тыковым стадом. Последнюю бутылку с отличной мадерой он открыл уже для себя: сделал
дело - гуляй смело... Быстро хмелея, Стесняев подобрел.
- Медаль тебе, Тыко, - говорил. - Я тебе медаль от царя выхлопочу. Есть у меня одна
такая на примете... На веревочке ее через шею носят. Величиной - как эта тарелка! Тебе
понравится. Твое здоровье, Тыко...
В одну ночь из богатых стал Тыко бедным. И забыл он вкус жирных оленьих губ, и
голодные жены дрались чаще. А все несчастья начались с кота, которого купил в Пустозерске,
чтобы подарить богам своим. Недаром умный шаман предупреждал его:
- Самоед не должен заводить лошадь или кота. На лошади по тундре не проедешь, а у
кота мяса совсем мало...
Не послушал Тыко шамана - вот и пошли беды.
Осень началась ранняя - с дождями, с заморозками по уграм. Осиротевшее стадо Тыко
сбивалось в кучу, сторожась нападений волчьих. Скорбно мокло под холодным дождем. Вода
стекала по рогам, мочила лбы животных, а под утро хватал мороз, образуя на головах оленей
твердую корку льда. Стоял олень грустный, весь день с ледяной короной на голове, а под вечер
ложился в мох - замертво...
И дрались в чуме иньки - старая и молодая; Ваталя-Лишний в своем лубяном коробе
катался по чуму, затоптанный ногами. И бабушка болела, просила табаку, а табаку не было у
Тыко.
Тут навестил его шаман, и Тыко сказал ему:
- Бери у меня молодую иньку, а я со старой жить стану.
- Кхо! - ответил шаман и показал на пальцах, что даст за бабу пятьдесят оленей; Тыко
не спорил - пусть забирает.
Шаман повалил молодую иньку на засаленные шкуры и, прощупав бока ее, недовольно
заметил:
- Жиру мало, много есть будет... Даю сорок оленей!
- Зачем врешь! - возмутился Тыко. - Я ей топленого масла покупал. Я свою бабу
знаю. Толстый баба. Ты ее бери - не бойся, она тебя не объест...
И остался Тыко со старой женой и бабушкой. Ослабевшее стадо его, когда-то могучее,
теперь не могло отлягаться от волков - все реже становился частокол оленьих рогов. Тут
бабушка поняла, что внуку трудно жить, и Тыко - по ее просьбе! - сделал то, что делали
всегда в тундре со стариками. Взял петлю арканную, накинул бабушке на шею и задавил ее, а
старая жена ему помогала в этом. Подвесили они покойницу на шестах, чтобы не сразу ее волки
съели, оградили могилу звенящими бубенцами, чтобы нескучно было лежать бабушке, и уехали
прочь от этого места на последних оленях...
На этот раз далеко уезжал Тыко, очень далеко!
Рассказывал ему шаман, что если моря не бояться, то по льдам в сильную стужу можно
проехать на собаках на большой остров, где нет чиновников, нет купцов ижемских.
"Пустая земля, полная зверя пушистого, - закончил шаман свой рассказ. - Там никого
нет, кроме зверя и птицы. Но зато нет и водки!.."
Теперь в эту чудесную страну, где нет водки, а только живет пушистый зверь, да летает
сытая птица, уезжал Тыко. А рядом с ним, держась за копыл нартовый, бежала старая,
неутомимая, как в юности, жена его - тощая, голодная и верная. Между ними качался в нартах
Ваталя-Лишний, плача от голода. Когда удавалось Тыко застрелить дикого оленя, он вырезал
потускневшие в смерти глаза. И всю сочность глаз выдавливал прямо в орущий рот своего
младенца:
- Будь зорким, как этот глаз. Меткий охотник - не лишний...
А стадо оленей Тыковых, попав в руки Стесняева, в ту же осень было забито им -
кроваво и безжалостно. Не одного Тыко разорил он в этом году - многих самоедов ограбил
тогда по старым горкушинским долгам. Мяса было - девать некуда. Целый гарнизон
прокормить можно. Бросили мясо, чтобы не возиться с его вывозом, а вот шкуры - в цене, они
деньгу принесут большую.
- Вот когда подкатило мне! - радовался Стесняев. Самые отборные шкуры (через
питерских перекупщиков) он запродал прямо в Париж. Впрочем, эти же шкуры скоро
вернулись из Франции обратно в Россию, но теперь их было не узнать и стоили они в двести раз
дороже. Стали они очаровательной нежной замшей. Парижские галантерейщики продавали в
Петербурге на Невском прекрасные дамские перчатки, элегантные дамские ридикюли, темляки
для военных франтов.
А ведь когда-то неслось стадо от Мезени до Пай-Хой через Камень, и тогда земля
вздрагивала от дружного топота; тысячами гибли под копытами быков желтобрюхие мыши...
Прощай, Тыко! По неграмотности своей не знаешь ты, куда путь держишь. Так я скажу тебе: та
земля, где заживешь ты по-новому, издавно зовется средь русских Новой Землей.
Там страшнее. Но там тебе будет полегче.
Архангельский губернатор был оскорблен в лучших своих чувствах. Не он ли ратовал за
доставку в голодающую губернию хлеба из земель немецких? Казалось, его возблагодарят в
потомстве как спасителя. За такое дело можно и Анну на шею заиметь. Или высочайшего
рескрипта удостоиться. А вместо этого все лавры достались в печати столичной какой-то
госпоже Эльяшевой с ее бесплатной столовой, а пинежский секретарь (тварь, мелюзга) вздумал
публично критиковать действия высшей власти...
Начиналась месть!
Гонорара Вознесенский получил семь рублей с копейками. А губернатор повелел
высчитать с уездного литератора старый пропойный долг в 1220 рублей (с копейками
опять-таки).
- А все это пинежское гнездо вольнодумствующих тунеядцев разогнать по уездам
отдаленным, - велел губернатор. - Вознесенского же я у себя в губернии, как чиновника,
ранее судимого, отныне не потерплю... Сибирь - вот место для таких!
В один из дней, с бумагой в руках, Филимон Аккуратов прошел к дочери.
- Господина этого, что к тебе хаживал, кажись, забирают у нас. В иное место, куда ворон
костей не заносит... Эдакого-то хлюста мы всегда для тебя сыщем... еще и лучше найдем!
- Не надо... оставьте меня, - прошептала Липочка. - Если бы кто знал, как мне все
надоело. Я жить уже не хочу. Устала.
- Устала - хмыкнул исправник. - Да ты еще и не начинала...
Аккуратов притворил за собой двери. Жалел он дочь. Пройдя на кухню, спросил кухарку:
- Костыли-то ейные, что я распатронил, ты куды подевала?
- Да вон, - сморкнула кухарка в подол. - Я их уже на лучину извела. Сухие были. Как
порох. Самовар растапливала.
- Дура! Их еще склеить можно было... Вот опять убыток! - огорчился исправник. -
Вся наша жизнь течет прямо в убыток.
- Ништо им! - не унывала кухарка. - Эвон, гробовщик-то у нас - на все руки мастер.
Ему стаканчик поднести, так и венские стулья гнет... не то што костыль, тьфу!
Заснули в доме исправника.
За изодранными обоями уютно шуршали дремотные тараканы.
Липочка очнулась как-то сразу. Села на постели. Огляделась. Коптила лампа под стеклом.
Стоглавые тени бегали по потолку - метались, словно в бою.
- Пора вставать, - сказала она себе и не узнала своего голоса: еще вчера потухший -
теперь он прозвенел в тишине.
И она встала.
Никакого чуда. Просто пришло время встать и уходить.
Рука нащупала щеколду затвора. Дверь тихо скрипнула, провожая ее в дальний путь. Она
еще успела накинуть платок... Какой ветер, какой чудесный ветер ударил в лицо! Ни огонька в
городе. Как тихо... И какие звезды ей светят!
Собак она не боялась. Появясь из темноты, собаки обнюхивали ей руки, несколько шагов
дружелюбно бежали с ней рядом, словно надеясь на подачку, а потом отставали.
Единственное окошко в городе еще светилось желтым огнем, и Липочка сразу поняла, что
это его окно. Нагнувшись, она подняла с земли камешек. И, неловко закинув руку, как делают
это все девушки, она бросила его в освещенное окно...
- Кто тут? - спросил Никита у тихой улицы.
- Это я, - ответила ему улица, а ее он так и не разглядел.
- Кто ты?
- Да я же...
Тихо отворенная, скрипнула в ночи калитка.
- Никита, - сказала Липочка, - а ведь я пришла к тебе навсегда. Я сейчас проснулась и
поняла, что ты со мною. Что ты ждешь меня. Тогда я встала и просто пошла к тебе... Хорошо?
Поцелуй же меня, Никита.
И он поцеловал ее в теплые губы.
- А теперь, - сказала она, - беги отсюда. Отец получил бумагу... тебя высылают из
Пинеги, еще дальше!
Он с горечью усмехнулся:
- Куда же я убегу... от тебя? Без тебя?
В сенях пустынного дома послышались резкие шаги.
- Кто там ходит? - испугалась Липочка.
- Это хозяйка. Она редко спит спокойно...
Дверь в комнату Никиты распахнулась. В ярком халате с папиросой в зубах на пороге
появилась госпожа Эльяшева. Заметив девушку, она подняла в руке шандал со свечами:
- Это... кто?
- Моя невеста, - ответил Никита. - Я вам уже рассказывал...
Она спокойно, кивая острым подбородком, выслушала новость: его высылают из
Пинеги... Потом дунула на свечи, и все три они потухли разом, стеля во мрак сеней три тонкие
сизые струи дыма. Внимательно разглядывая Липочку, она сказала:
- Этого следовало ожидать. Прошу, садитесь... Два часа ночи, - посмотрела Эльяшева
на часы и улыбнулась Липочке: - Ого, какая смелая! А время, в котором мы живем, является
временем жертвенным. Каждый на Руси желает теперь хоть что-нибудь обязательно
пожертвовать на благо ближнего своего... И вы, - спросила у Липочки, - конечно, тоже
решили принести себя в жертву?
- Кому в жертву... себя? - растерялась девушка.
- Вот этому молодому человеку, который никогда не знает, что будет делать завтра, и
приходится мне решать за него. Но завтра, я чувствую, решать за него станете уже вы!
- Пусть решит он сам, - сказала в ответ Липочка.
- Чувствую характер будущей женщины, - произнесла Эльяшева. - Решая сама за
мужа, умная женщина говорит: "Пусть решает он..." Однако немного вы сможете решить без
моей помощи. Без денег вам в этом краю не убежать даже от таракана... А лошади у меня
всегда стоят наготове. Кстати, будете пить чай?
Молодым людям было сейчас не до чая, и она ушла.
- Я еще зайду, - сказала она на прощанье. - Вы собирайтесь...
В самом деле, вскоре госпожа Эльяшева вернулась.
- Вот письмо к моему контрагенту в Мезени; это преданный мне человек, он все для вас
сделает... А в этом пакете деньги! Никита, можете открыть и посмотреть.
- Я вам и так верю, - смутился Земляницын.
- А вы не верьте. И откройте пакет, как я того прошу... Он надорвал облатку. Шведские
кроны, британские фунты. Эльяшева взмахнула вдруг рукой, и на стол тяжело стукнулся веский
плотный мешочек.
- Золото! Русское золото... Не забывайте России и старайтесь быть ей полезным, даже
вдали от нее... Но вот, кажется, уже выводят лошадей... Если вино разлито - остается только
выпить его! Ну и все... Прощайте!
За ночь расквашенную дорогу подморозило, и три мохнатые низкорослые "мезенки",
мотая густыми гривами, бежали по холодку хорошо... "Мезенки" бежали на Мезень!
В тесной кошёвке, приникнув друг к другу, до глаз укрытые волчьей дохою, сидели
Никита с Липочкой. За их спиной, где-то от Пинеги, наплывал рассвет, а впереди - над
тайболой - качалась тьма; там было море, там их ждала свобода и любовь...
Проезжали, еще затемно, раскольничьи деревни - угрюмые и затаенные; жили здесь
больше "чашники" - берегущие посуду свою от людей, протопопа Аввакума не чтящих. А на
погостах пугали путников убогие кресты, которые как-то сразу вырастали из мрака ночи, и в
древних часовнях, срубленных над ручьями, светились окошки. Глядел из этих окошек - какой
уже век! - устало и безразлично Никола-угодник...
Только один раз ямщик повернулся к седокам:
- Торговать али как еще будете?
- Гуляем, - отвечал Никита.
- Ну, и то дело. Только девку свою береги. У нас на Мезени парни злей собак, сами в
сапогах ходят, а рубахи у них шелковы...
Как-то незаметно выросли два столба, украшенные поверху коронами деревянными, -
короны съехали набок, словно шапки на головах подгулявших мужиков. Мелькнули ворота, а
над ними, хищно струясь по бревну, выстелилась красная лисица, - это был герб города
Мезени... Ямщик свистнул и сказал:
- Приехали: держи карман шире, а кошелек глубже... Мезенский контрагент Эльяшевой
встретил их приветливо. Прочел письмо от хозяйки - бросил его в печку.
- Ништо, - сказал. - Это мы чичас... зараз обделаем!
И привел кормщика со шняки, готовой выходить в море.
- Вот они, еще не драны, не пороты, - показал на молодых людей. - Деньга у них
имается... Закинь их за окиян-море.
- Не порато! - ответил кормщик. - Пассажир нонеча хреновый пошел, не то что
раньше... Бывали уже таки! Едва за Святой Нос выйдем, как оне учиняют кобениться: "Ах
водичка кака розова! Ах, чаечки быстролетны!" А окиян-море того и ждет тока, чтоб его
похвалили за красу... Ка-а-ак поддаст он нам, что паруса - в тряпки, мы отходную скорее
читать! Не порато...
- Стой, - придержал его контрагент. - Ты их еще не знаешь. Они, если хошь, всю
дорогу море твое костылять станут.
- Того тоже не надобно. С окияном-морем - как с начальством высоким: живи, его не
замечая...
Договорились. От денег же кормщик отказался:
- Не порато! Мои паруса-лошади на овес не просят. А ветер - дело божеское, дохнет в
парус - за что же я деньги возьму?..
Возле острова Сосновца, как выяснилось, были Примечены поморами три норвежские
иолы. Две иолы с командами били тюленя, а на другой плыли из Норвегии женихи, и,
причаливая к русским селам, они себе в гулянках женок ладных приискивали...
Вечером шняку уже рвануло на простор - в разгул волн, в белую накипь, в гул моря, в
рев его. Никита только теперь почувствовал, что молодость кончилась; начиналась зрелая
жизнь, в которой держать ответ не только за себя, но и за это юное нежное существо, что робко
прильнуло к нему навеки.
- А в Россию вернемся? - спросила Липочка.
- Вернемся, когда в России все изменится.
- Как бы только мы с тобой не изменились! Открылся люк. В низ отсека спрыгнул
кормщик. Проолифенная одежда громко хрустела на нем, и весь он был похож на русского
богатыря древности в боевой кольчуге.
- Вышли за Сосновец, - сообщил. - Там какая-то иола без парусов вихляется на
волнах... Видать, притомились норвеги за день - дрыхнут. Чичас мы их разбудим! Только вы
в разговор не путайтесь. Я не раз гостил в Нарвике, этот народец знаю.
С носа шняки ударила пушчонка, заряженная войлочным пыжом. Горящий пыж, стеля за
собой дым, долго скакал над морем, задевая гребни волн, потом намокнул и затонул. На палубе
иолы появился рослый норвежец, держа руки в карманах широких штанов.
- Тузи таг, росски! - прогорланил он издалека.
- Так, так! - закричали в ответ со шняки. - Тузи вас, а ты тузи нас... Мое почтеньице!
Сошлись бортами поближе. Кормщик вел переговоры. Сказал, обратясь к беглецам:
- Берут за сто крон... Согласны? Да вот шкипер спрашивает - уж не убили ли вы кого?
Нет ли крови на вас чужой?
- Что вы! Упаси бог, - отвечал Никита.
- Шкипер спрашивает: может, вас ждет уголовный суд?
- Да нет же! Мы - не преступники.
- Тогда шкипер удивляется: какого рожна вам не хватает в России-матушке? - перевел
кормщик. - Я скажу ему, парень, что ты чужую жену от мужа увел... Любовь они в человеке
ценят!
- Нет, - вступилась тут Липочка. - Я не хочу быть чужой женой даже на словах.
Скажите, что на родине мы хотим любить, но нам мешают... Мы ищем свободы для любви!
Переговорили. На прощанье кормщик сунул беглецам руку:
- Сдаю вас в сохранности, ноги-руки на месте, головы целы. Пограничный комиссар
русский в Вадсэ будет ждать с проверкой, но вы не опасайтесь!.. Норвеги - опытны, обманут
его!
С помощью матросов Липочка и Никита перебрались на борт норвежской иолы. В каюте
скрипели дюжинные балки корабельного остова. Запах кофе был уже не русским. Его глуш
...Закладка в соц.сетях
