Жанр: Электронное издание
piku12
...ский гроссмейстер, умел видеть положение фигур на
шахматной доске Европы на много ходов вперед. Попросту он боялся, что
Австрия будет раздавлена больше той "нормы", какая допустима в его
интересах. Раскатать с помощью русских солдат империю Габсбургов в тончайший
блин - на это ума много не надо! А как же потом из этого "блина" воскрешать
к жизни будущего союзника для Пруссии?..
Гельмуту фон Мольтке президент намекнул:
- Все будет, как в приличной семье. Сначала муж отколотит жену, потом
жена попросит у мужа прощения, муж заставит ее приодеться получше, и они как
ни в чем не бывало отправятся на веселую прогулку. А люди, глядя на них,
станут говорить: "Ах, какая дивная пара, и как он ее любит..."
- Но я за развод с Австрией, - сказал Мольтке.
- Вы генерал, а не политик, - ответил Бисмарк... Наполеон III, зарясь на
Рейнские земли, состоял с Пруссией в кокетливых отношениях - не больше того.
Но в конвенции Альвенслебена он усмотрел опасное для себя сближение
Петербурга с Берлином и решил щелкнуть Бисмарка по лбу, чтобы тот не
зарывался. Посол императора в Берлине барон Шарль Талейран выразил протест
против русско-прусской конвенции. Бисмарк со вздохом ответил, что нисколько
не виноват в том, что его берлинское мышление никак не совпадает с
парижским.
- Вы решили давать советы? Я не останусь в долгу. Передайте императору,
что я напьюсь и лягу спать пораньше, когда он вздумает овладеть Бельгией или
Люксембургом. Но за это пусть не мешает мне колотить горшки на немецкой
кухне.
- Как это возможно? - вскричал Талейран.
- Вполне, - ответил Бисмарк. - Я не стану рыдать над потерей того, что
мне не принадлежит. Но зато прошу вашего императора оставить Рейнские земли
в покое... - Бисмарк многое перенял из практики Наполеона II, но
беспардонная наглость бонапартизма в переводе с французского языка на
немецкий звучала грубее и решительнее.
К вечеру подморозило... Горчаков в открытых саночках подъехал к perron de
1'empereur (царскому подъезду) Зимнего дворца; в окнах виднелись колышущиеся
тени. Лакеи помогли вице-канцлеру освободиться от шубы, по лестнице, вдоль
которой застыли недвижные гренадеры, он поднялся наверх. При входе в зал
дежурили два вологодских Алкивиада в высоченных медвежьих киверах с
султанами. Они и глазом не моргнули, а двери перед вельможей распахнули два
чернокожих нубийца в белых чалмах, задрапированные в индийские шали.
Горчаков вступил в эфемерное очарование придворной мазурки, думая, что здесь
лишь ему одному известна трагедия, вызревающая в кратере политического
вулкана Европы... Лавируя между танцующими, он добрался до угловой
"карточной" комнаты, где Александр II составлял обычную партию в вист с
любимой партнершей - древнею графиней Разумовской; старуха девяноста с
чем-то лет, еще как рюмочка, напудренная и нарумяненная, без единой сединки
в прическе времен Директории, имела откровенно низкий лиф платья, а из
рукава, убранного черными кружевами, на Горчакова брехала противная
собачонка.
- Это опять ты, Сашка, со своей политикой... Пики!
- У меня треф. Говорите здесь, - разрешил царь. От множества горевших
свечей - духота, как в бане. Горчаков сказал, что в Европе возник очаг
напряженности:
- Это Шлезвиг-Голштиния, бывшее владение вашего несчастного прадеда Петра
Третьего. Бисмарку не сидится спокойно, и одной Альвенслебенской конвенции
ему маловато. Сейчас он соблазняет нас странной мыслью, что союз Австрии,
Пруссии и России - это тот бастион, о который разобьются любые волны. А
шлезвиг-голштинский вопрос в Дании...
Царь колодой карт треснул визжащую болонку по носу, и она укрылась в
кружевах, озлобленно урча.
- Ну что там Дания! - сказал царь. - Мелочь... Горчаков отвечал, что в
сообществе государств, как и в организме человека, малые органы играют такую
же большую роль, что и крупные. Нельзя же отрицать в мировой системе
значение какого-либо государства только потому, что на карте мира оно
занимает очень мало места. Царь с неудовольствием оторвался от виста.
- Я уж не говорю о России, - сказал он, тасуя карты. - Но разве возможно
содружество Пруссии с Австрией?
- Сашка, - вдруг спросила графиня Разумовская, - я до сих пор так и не
знаю, где что находится... Объясни мне - Дания в Голштинии или Голштиния в
Дании?
Горчаков не был расположен к чтению лекции:
- Вопрос слишком сложен.., даже для меня!
- И.., для меня, - добавил царь со смехом. - Здесь где-то крутится
датский посланник Плессен, поговорите с ним... Пики!
Невнимание царя к датской проблеме обидело вице-канцлера, но он все-таки
отыскал Плессена среди танцующих, и тот сказал, что в немецких газетах давно
пишут, будто Россия заинтересована в обладании городом Килем и его портом.
- Да, - ответил Горчаков, - Бисмарк уже представил нам все выгоды для
судоходства от совместного прорытия и обладания Кильским каналом, но вы не
увидите русских в своей Ютландии с лопатами, а тем более с ружьями.
- Мы так хорошо жили... - вздохнул посол Дании.
- Нам не нужен Кильский канал, как не было для нас нужды и в Суэцком. Я,
наверное, плохой землекоп. Но, кажется, недурной дипломат. Я мечтаю об одном
- сохранить в Европе мир, а это мне удается не всегда...
Было еще не ясно, что станет делать Австрия!
После стыдного провала съезда монархов во Франкфурте-на-Майне граф
Рехберг испытывал щемящую тревогу: принизить значение Пруссии не удалось.
Венские заправилы понимали, что надо как-то вывернуться из неловкого
положения. Едва Бисмарк завел речь о правах Пруссии на Шлезвиг-Голштейн, в
Шенбрунне догадались, что Берлин желает осиять себя ореолом "освободителя"
шлезвнг-голштейнских немцев от датского "угнетения".
- Позволь мы это сделать Пруссии без нашего участия, - рассуждал Рехберг,
- и Пруссия, одержав легкую победу над Данией, сразу усилит свое влияние в
немецком мире. Чтобы не потерять остатки своего авторитета средь немцев
Европы, нам следует немедля примкнуть к войне с Данией...
Вена прозондировала Берлин, и - к удивлению Рехберга - Бисмарк не стал
уклоняться от венских объятий.
- Что ж, встанем в одну шеренгу, - сказал он. - Я только и жду, когда у
нас возникнут самые сердечные отношения...
Он открыл ловушку, в которую Австрия и запрыгнула, словно глупая мышь,
видевшая только кусок сала, но не заметившая ни железных прутьев, ни хитрых
замков. Бисмарк уже начал запутывать австрийскую политику в сложнейших
лабиринтах своих виртуозных комбинаций... Вот вам дикий парадокс: Бисмарк
шагал к объединению Германии, ведя под ручку ненавистную ему Австрию -
злейшую противницу этого объединения!
Европа досматривала приятные сны...
...Совсем уж некстати к Бисмарку снова явилась депутация ткачей - с
жалобами на фабрикантов, в расчете на то, что королевская власть поможет им
выбраться из непроходимой нужды. На этот раз Бисмарк не стал миндальничать:
- В следующее воскресенье жареного гуся не будет. Пришло время жарить
пули и выпекать бомбы. Готовьтесь к войне!
НЕЧТО ОЧЕНЬ ПЕЧАЛЬНОЕ
Прием окончился... Пришлось много говорить, он сбился с голоса, устал.
Подойдя к окну, вице-канцлер прижался лицом к стеклу, остужая разгоряченный
лоб, и смотрел, как отъезжали кареты с послами. Неожиданно сказал:
- А ведь мог бы получиться неплохой дипломат.
- О ком вы? - не понял его Жомини.
- Вспомнил я... Пушкина! Сейчас все настолько привыкли к его званию
поэта, что никто не представляет Орфея чиновником. А ведь мы начинали жизнь
по ведомству иностранных дел. "С надеждою во цвете юных лет, мой милый друг,
мы входим в новый свет", - писал он мне тогда. "Удел назначен нам не равный,
и разно мы оставим в жизни след..." Так оно и получилось! Но иногда я думаю,
как бы сложилась его судьба в политике, если бы не поэзия? Может, блистал бы
послом в Париже? Или застрял навсегда консулом в Салониках... Вы меня
слушаете, барон? - спросил министр.
- Да, ваше сиятельство, - кивнул Жомини.
Горчаков ослабил галстук, потер дряблую шею. Побродив по кабинету, извлек
из портфеля пакет:
- Я получил письмо от ученого графа Кейзерлинга, что ныне ректором в
Дерптском университете. Позвольте, зачитаю из него отрывок: "Я настаиваю на
опасности германизма. Германцы были первыми орудиями угнетения; в
порабощении поляков они превзошли всех... В глубине души я чувствую
отвращение к Пруссии: королевский абсолютизм, в неестественном сочетании с
парламентом, - это ведь как подлая женщина, избравшая себе мужа с единой
целью - обманывать его!"
- Не ожидал от немца, - заметил Жомини.
- Вот то-то и оно, что немец пишет по-русски... Звонили колокола церквей,
подтаивало; близилась пасха - с куличами и бубенцами, с неизбежным
отягощением после застолий. "Отвратив грозившие России политические
столкновения и незаконные попытки вмешательства в ея дела, цель ревностных
трудов, усердно Вами понесенных, была достигнута к чести и славе России" -
при таких словах рескрипта Горчаков под пасху получил от царя его портрет,
осыпанный бриллиантами. Такие портреты приравнивались к очень высокой
награде и носились на груди наравне с орденами. При всем своем честолюбии
Горчаков охотнее получил бы деньги. В них он сейчас особенно нуждался, ибо
возле него, утепляя его старость, жила, пела, смеялась, флиртовала и
капризничала племянница Надин Анненкова, бывшая Акинфова; разведясь с мужем,
красотка переехала на дядюшкины хлеба, и поговаривали, что скоро быть
свадьбе...
Горчаков ей стихов не писал - писал Тютчев:
При ней и старость молодела
И опыт стал учеником,
Она вертела, как хотела,
Дипломатическим клубком.
И даже он, ваш дядя достославный,
Хоть всю Европу переспорить мог,
Но уступил и он - в борьбе неравной
Вдруг присмирел у ваших ног.
Надежде Сергеевне было всего 25 лет. Кажется, она серьезно покушалась на
дядюшку, чтобы к своему имени получить звание вице-канцлерши. Об этом тогда
много судачили в Петербурге - кто с похвалою, кто осудительно, но -
К ней и пылинка не пристала
От глупых сплетен, злых речей,
И даже клевета не смяла
Воздушный шелк ее кудрей...
Горчаков благодушничал в обществе племянницы, охотно исполнял все ее
капризы, что давало повод для разговоров о чувствах старика не только
родственных. Желая устроиться в международной политике, будто Нана в своем
будуаре, среди красивых безделушек, Надин открыла нечто вроде политического
салона, мечтая о славе мадам Тальен или Рекамье. Горчаков не препятствовал
этой затее, и в дом вице-канцлера, где раньше царил закоснелый дух скупого
камердинера Якова, потянулись не только дипломаты - артисты и профессора,
генералы и сановники; бывали молодые журналисты "с дарованием", появлялись
стареющие красавицы "со связями". Все чувствовали себя у Горчакова свободно,
и только Яков бубнил по вечерам в спальне своего барина:
- Доведет она вас до греха. Так вытряхнет, что пойдете по миру, и я пойду
с вами. Да вы на себя-то гляньте.., хорош жених! Ежели корка попадется, и
тую прожевать не можете. А тут эдакий орех с изюмом.., вот ужо, она спляшет
на вашей лысине!
Вскоре князь заметил в отношении к нему императора некоторую
фривольность, какой не замечал ранее. Не называя Надин по имени, Александр
II давал странные советы:
- Я бы на вашем месте не задумывался! А присутствие молодой женщины
украсит церемонии дипломатического корпуса...
Из Средней Азии поступали сообщения - генерал Черняев замышлял поход на
Чимкент. Англичане быстро пронюхали об этом, и в салоне появился лорд Нэпир,
которым можно было залюбоваться; стройный, голубоглазый джентльмен, он
получил воспитание в Мейнингене, склад ума имел несколько педантичный, но
держался, как независимый "викторианец", уже положивший в карман полмира.
Нэпир начал издалека:
- Ваш русский Кортец, генерал Черняев, кажется, сильно заинтересован
делами в Кокандском ханстве? Горчаков сделал отрицательный жест:
- Только, ради бога, не говорите, что мы идем отвоевывать у вас Индию!
Стоит нашим солдатам чуточку загореть на солнце, как в Лондоне сразу
называют нас конкистадорами... Мы ведь не ведем колониальной политики!
- Но ваше стремление со времен Петра Первого к расширению стало уже
хроническим и.., опасным. На опыте своей страны я знаю, как это трудно -
уметь остановиться. Допускаю, что вам предел знаком, но знают ли предел ваши
генералы?
- В чем вы нас подозреваете? - оскорбленно вопросил Горчаков. - У нас в
России есть такие места, где еще не ступала нога человека, и мы, русские,
все еще надеемся встретить в Сибири живого мамонта. Неужели в мудрой Англии
думают, что Россия озабочена приращением земельных пространств?
- Вы и так безбожно распухли, - съязвил Нэпир.
- Наша опухоль - наследственная, в отличие от вашей - всегда чужой,
развитой в меркантильных интересах...
Кажется, назревал поединок интеллекта двух школ - Мейнингенской и
Лицейской, но тут Горчаков заметил Тютчева, который с потерянным видом
появился среди всеобщего оживления, и Горчаков, почуяв неладное с поэтом,
оставил Нэпира.
- Что с вами, друг мой? - спросил он Тютчева.
Два месяца назад Леля родила ему последнего ребенка, и Тютчев дал ему,
как и другим детям от Лели, свою фамилию (фамилию, но без герба). А теперь
она умирала.., умирала на старой даче Ораниенбаума, в конце тишайшей улочки.
Весь день она лежала в забытьи,
И всю ее уж тени покрывали,
Лил теплый летний дождь - его струи
По листьям весело звучали.
И вот, как бы беседуя с собой,
Сознательно она проговорила:
- О, как все это я любила.
Ее не стало, а дождь продолжал шуметь в листве старых деревьев, и тут он
понял, что все кончено. Нет в мире никаких трагедий. Есть только одна
трагедия - это смерть! Возле любимой женщины, медленно остывающей на плоском
столе, он в горячке написал письмо жене, а что написал - не помнил...
Вздрагивая, он вложил в руку Лели свечу. Раскаленный воск сбегал на ее
пальцы, но ей уже не было больно.
Горчаков через несколько дней навестил поэта на Коломенской улице. В
убогой квартире вице-канцлер погладил головы детишкам - тютчевским (по
фамилии, но без герба). Поэт лежал на кушетке, его знобило. Он сказал:
- А что произошло? Неужели она умерла? Да, да, я знаю, это я виноват...
О, как она, бедная, страдала от своего двойственного положения! Мы, мужчины,
этого не понимаем. Но ради любви ко мне она сознательно пошла на позор. А в
результате - чахотка... А я жив. Зачем?
Кто-то появился за спиной Горчакова, потому что взгляд Тютчева вдруг
обрел особую остроту. Горчаков обернулся: в дверях стояла жена поэта.
Вице-канцлер встал и отвесил женщине нижайший поклон. Она сказала:
- Я сегодня же увезу тебя, Федор, из России... Тютчев снова оказался в
кругу семьи, а дочери, как и жена, с благородным тактом делали все, чтобы он
забыл о могиле, которую поливали серые петербургские дожди. Поэта, будто
ребенка, нуждавшегося в развлечениях, сажали с поезда на поезд, с парохода
на пароход, его перемещали из одного отеля в другой. Тютчев был тих и
покорен, безответно погруженный в самого себя. Он прижался - всей душою! - к
тому праху, что остался на родине. Глазами слепца Тютчев озирал ярчайшие
краски божественной Ниццы; из груди его, трагически умолкнувшей, вдруг
вырвалось, словно стон, откровенное признание:
О, этот Юг! О, эта Ницца!
О, как их блеск меня тревожит!
Жизнь, как подстреленная птица,
Подняться хочет - и не может.
Нет ни полета, ни размаха -
Висят поломанные крылья,
И вся она, прижавшись к праху,
Дрожит от боли и бессилья...
Горчаков встретил его в сытой чопорной Женеве.
- Пережить - не значит жить, - сказал поэт. - Для меня все уже
кончилось.., навсегда. А для вас?
- И для меня кончается, - ответил Горчаков. Вокруг них сгущалась
старческая пустота.
- Прошу вас - только не молчите. Понимаю, что многое закончилось, но о
политике-то вы говорить можете...
- О ней могу.
- Так скажите, ради чего все эти марши средь оазисов пустыни? Что вам там
надо? Неужели хлопок?
- Нет, не ради хлопка наши генералы самочинствуют в этом пекле. Я и сам
не всегда понимаю, что творится за Оренбургом. Там вроде бы политическое
единоборство с Англией сомкнулось с целями улучшения границ. Военный министр
Милютин считает, что виноваты сами англичане! Своей подозрительностью к
нашей политике они и толкают наших генералов на закрепление стратегических
рубежей.
- Значит, чистая стратегия?
- Нет, и экономика. Даже хлопок...
Они вышли на улицы Женевы, спустились к озеру.
- Когда я был в Мюнхене, - рассказывал Тютчев, - профессор Блунчли сказал
мне о Бисмарке так: "Мы, немцы, обожаем насилие даже в том случае, если его
творят над нами. Во времена политических бессилии в нас проступают черты
философского идеализма, но стоит нас вооружить и ударить в барабаны, как вы
не узнаете тихих пивоваров и башмачников: в них пробуждается древний дух
варваров..." Вот так-то, любезный князь! Вам не страшно? - спросил он
Горчакова.
- Нет, - спокойно ответил тот.
Снова Петербург, снова Певческий мост...
- Итак, - сказал Горчаков, - я весь внимание. Граф Кейзерлинг оказался
тощим высоким человеком в форменном сюртуке; волосы уже седые; улыбка очень
мягкая.
- В старом Ревеле, где я предводителем эстляндского дворянства, многое
осталось от цеховых предрассудков. Столяр, делающий стулья, уже не будет
мастерить стол, а делающий столы не сделает вам стула. Я палеонтолог, но из
цеха чистой науки решил постучаться в чужой мир политики...
- Gut, - крякнул Горчаков, вроде одобряя.
- Я не только немец, - продолжал Кейзерлинг, - я еще и русский ученый.
Наука сама по себе космополитична, но ученые не всегда космополиты: я -
русский патриот. Бисмарк - моя давняя слабая струна! Любя его, как друга
юности, я порою просто не перевариваю его. Пользуясь случаем пребывания в
столице, я хотел бы лично предостеречь вас относительно этого безбожного
господина...
- В чем? - спросил Горчаков, и цейсовские линзы его очков вдруг
ослепительно вспыхнули на солнце.
- Бисмарк - лжец! Да, он способен на привязанность к людям, пейзажам,
чибисовым яйцам и собакам. Но вы не верьте, что он любит Россию, - он лишь
боится ее. Бисмарк агрессивен по складу натуры, он способен причинить
множество бед не только отдельным личностям, но и целым народам.
Конечно, ученому нелегко дался этот шаг, и на искренность Горчаков решил
ответить тем же святым чувством:
- Но политика не торговля, и я не могу избирать для себя приятную
клиентуру. Даже в агрессии меня интересует политический результат. Не
забывайте, что Черное море - наша чувствительная подвздошина, а там мы
обезжирены и обескровлены. Все эти бисмарки, рооны и мольтке крутят крылья
своей мельницы, а она мелет муку для нас... Не подумайте, - предупредил он,
- что я политический тиран, не внемлющий людским страданиям. Я не закрываю
глаза на зло и даже, где это можно, предотвращаю его. А конечный результат
политики, проводимой мною, обнаружится не сразу...
Кейзерлинг поднялся, чуть смущенный:
- Я, очевидно, чего-то не понял как надо. Делающий стулья не должен
делать столы.
- Но я оценил ваше благородство. Вы немножко наивны, как и следует
человеку науки, а я, наверное, слишком жесток в вопросах, кои относятся до
чести моего отечества.
Отвесив друг другу церемонные поклоны, они расстались. Горчаков долго
стоял посреди кабинета - думал...
Кажется, он разгадал подоплеку ухищрений Бисмарка в состряпанном им
альянсе с Австрией, но в Вене пресыщенные гордостью дельцы еще не осознали,
чем закончится экзекуция над "датским ребусом".
ДАТСКИЙ РЕБУС И ЭКЗЕКУЦИЯ
Английский лорд Пальмерстон говорил:
- Во всей Европе шлезвиг-голштейнский вопрос понимали только три человека
- муж моей королевы Виктории, один дурашливый старик в Дании и я! Но моя
королева овдовела, глупый датчанин угодил в дом для умалишенных, а я
совершенно не помню, в чем там дело...
Датский ребус очень сложен. Над правом обладания Шлезвиг-Голштейном
столетьями наслаивались осложнения - событийные, династические, языковые,
бытовые; сложность этой проблемы до сих пор интригует юристов международного
права и историков . У шлезвиг-голштинцев
таилась надежда стать двумя маленькими государствами, которые могли бы
прокормить сами себя, благо они обладали высокоразвитым сельским и молочным
хозяйством. Но Бисмарк, как перед хорошим обедом, уже потирал руки:
- В этом датском ребусе, с какой стороны к нему ни подойти, всегда сыщешь
место, чтобы уцепиться за повод к войне. Маленькая экзекуция делу не
повредит...
Вызвав к себе на Вильгельмштрассе русского посла, президент сказал ему с
циничной откровенностью:
- Я знаю, что в России станут думать обо мне, но я очень прошу: дайте нам
обменяться с Данией пушечными залпами!
Это значило: конфликт можно разрешить и мирным путем, но Бисмарку нужна
война, только война, чтобы немцы снова почуяли вкус крови. Предчуя нашествие
"экзекуторов", датский король обнародовал конституцию, закреплявшую единение
Дании с немецкими провинциями, - Бисмарк начал бушевать:
- Да кому теперь нужна его бумажонка?.. Берлин и Вена переслали в
Копенгаген ультиматум, чтобы в 48 часов (!) не было и духу от датской
конституции. Дания отказалась исполнить их команду. Бисмарк того и ждал:
- Прекрасно.., экзекуция начинается!
И тут выяснилось: в Пруссии много кричали о войне, но воевать никто не
рвался. Ровно полвека немцы просидели дома, а не бродили с оружием в руках
по дорогам Европы. Старикам, помнившим былые войны, молодежь уже не верила,
что в боевых условиях человек может выспаться на голой земле (немцы
возлюбили пуховые перины). На вокзалах бунтовали призывники:
- Куда нас гонят? Нам и так хорошо живется.
- Плевать мы хотели на этот Кильский канал!
- А что мне датчане сделали плохого?.. Усмиряя антивоенные бунты, полиция
измучилась: новобранцев запихивали в вагоны силой. Бисмарк тащил пруссаков
на войну буквально за волосы. Накануне первого сражения при Миссунде
кронпринц Фридрих вдруг вспомнил, какие пылкие бюллетени обращал Наполеон I
к своим солдатам, и тоже провозгласил: "Каждый, кто в будущем может
похвастать: я - миссундский солдат! - получит ответ: "Вот так храбрец!"
После этого пошли вперед и были.., наголову разбиты. Драпая от датчан, сами
же пруссаки обсмеивали себя:
- Ты, парень, удираешь из-под Миссунды?
- Ага.
- Вот так храбрец...
Мужество датских стрелков и крестьян Ютландии, с руганью похватавших
охотничьи ружья, заряженные картечью на волка, приводило Бисмарка в
отчаяние. Под фортами Дюппеля пруссаки бились о фасы, словно бараны о
стенку, но взять фортов не могли. Австрия воевала гораздо лучше пруссаков.
Бисмарк, донельзя удрученный, сказал Мольтке:
- Мы становимся просто смешны.., позор! Мольтке оставался невозмутим, как
бог:
- Наши маневры - сплошная цепь взаимосвязанных недоразумений. Но, -
добавил он, - ответственность за тактические промахи несут кронпринц Фридрих
и военный министр Роон, а приказы по армии проходят через канцелярию самого
короля... Бисмарк, я назвал вам виновных! Так воевать нельзя. Устройте еще
одну войну - специально для прусского генштаба, и вы убедитесь, как точно
планируем мы победы...
Весною прусская армия освоилась с войной, стала побеждать. Это было уже
нетрудно, ибо на одного датского солдата накидывались три немецких. Отвоевав
Шлезвиг и Голштинию, захватив Фризские острова, Бисмарк увлекал австрийцев и
дальше - чтобы оторвать от Ютландии земли пожирнее. Но датский флот
регулярно громил неопытных моряков Пруссии, а морскую разведку в пользу
Копенгагена вели английские корабли Ламаншской эскадры. Опьяненный успехами
на суше, кайзер вдруг заговорил, что Пруссия способна поразить даже
Англию...
Об этом узнал в Петербурге князь Горчаков:
- Поразить Англию? Любопытно - в какое место? Но зверь проснулся, и пора
стричь ему когти...
Летом он с царем срочно выехал в Киссинген, где отдыхали кайзер с
президентом. Неизвестно, какую инъекцию впрыснул Бисмарк своему королю, но
старикашка, поначалу робкий, как заяц, теперь обнаглел и озирался с
беспокойством - где бы еще отрезать кусок для Пруссии? При встрече с
племянником Вильгельм I сказал, что стоит ему двинуть мизинцем, и вся
Германия - от Немана до Рейна! - поднимется, охваченная тевтонской яростью.
Бисмарк деликатно не стал развивать этой темы. Царь заговорил с дядей о
неограниченных возможностях средств уничтожения, какие ныне уже имеются в
арсеналах Европы.
- Нельзя закрывать глаза, - сказал он, - и на колоссальные жертвы,
которые могла бы принести миру всеобщая война. Сейчас один снаряд,
разорвавшись, способен унести жизни сразу трех человек... Нельзя же с этим
не считаться!
Горчаков тихим голосом вставил:
- Россия не останется безучастным зрителем. Случись еще одна "экзекуция",
и мы не останемся в стороне, как равнодушные наблюдатели.
- Неужели, - закричал кайзер, вскакивая, - вы способны стрелять в
пруссаков, в своих верных и добрых друзей?
- Я не говорю сейчас о стрельбе. Но политически мы не поддержим вас.
Бросая перчатку через Ла-Манш, вы (я понимаю это
...Закладка в соц.сетях
