Жанр: Электронное издание
piku12
...языка, в которых буква "и" ближе всего подходит к русскому "ы".
- Значение слов "авось" и "ладно" я освоил, - признался Бисмарк. - Но не
понял слово "ничего". Русские при встрече на вопрос о жизни отвечают, что
"живут ничего". Сейчас, когда я ехал во дворец, извозчик на повороте
вывернул меня на панель, я стал ругаться, а он отряхивал на мне пальто со
словами: "Ничего.., это ничего". Между тем из словаря я уже выяснил, что
"ничего".., ничего, и только!
- Бог мой, - сказал Горчаков, - сопоставьте наше "ничего" с английским
выражением never mind: они же тождественны...
Вернувшись домой, Бисмарк хватил себя кулаком по лбу:
- Какой дурак! Зачем мне надо было сознаваться, что я понимаю русскую
речь? Сколько б я имел выгод...
Посол любил совершать вечерние моционы по тихим линиям Васильевского
острова, где в основном селились немецкие мастеровые, пекари и переплетчики,
башмачники и позолотчики, каретники и кондитеры. Однажды он видел, как на
улице дрались немцы - Фриц Шиллер колотил Ганса Бауэра.
- Именем короля Пруссии - прекратите! Но добрые пруссаки продолжали
волтузить один другого. Вмешиваться в их драку посол не стал, а кликнул с
угла городового, жестом руки указав ему взять обоих в участок.
- А ну! - сказал тот, хватая немцев за цугундеры... Напрасно драчуны
взывали к Бисмарку, что он, сам немец, поступает сейчас "антинемецки",
вручая их жалкую судьбу в руки полиции. Посол не внял обличительным воплям.
Глядя вослед соотечественникам, которых могуче и властно увлекал "на
отсидку" русский полицай, Бисмарк четко сказал себе:
- Кажется, всех немцев только так и можно примирить - полицейскими
мерами! Вот посидят оба за одной решеткой, тогда поймут единство
национальных идеалов... Ничего!
Последнее слово он произнес уже по-русски.
ВОЙНА И МИР
Иностранцы дружно отмечали, что русский человек был хорошо развит
политически; в ресторанах и кондитерских часто возникали горячие споры, даже
лавочники в рядах Гостиного двора листали "Голос", который Горчаков сделал
громогласным рупором своего министерства. Сейчас Россию больше всего
тревожили дела итальянские, и средь прочих тем, близких русскому сердцу,
часто поминался далекий апельсиновый рай Пьемонта... В наши дни Пьемонт -
промышленная область на севере Италии, откуда разбегаются по миру юркие
"фиаты", а раньше, со столицей в Турине, он был Сардинским владением, где
королем был Виктор-Эммануил II, а премьером Кавур; итальянский народ верил,
что будущая Италия (разрозненная, как и Германия) может собраться лишь
вокруг Пьемонта, а папский Рим станет столицей...
Итак, война решена! Горчаков сказал Бисмарку:
- Парижу с Турином предстоит прежде подумать, как сделать Австрию
стороной нападающей? Конституция Германского сейма обязывает всех немцев,
включая и Пруссию, вставать с оружием на защиту Австрии, если на нее
нападают. Но если агрессором становится сама Австрия, немцы могут сидеть
дома...
Бисмарк ответил, что Кавур с Наполеоном такие мазурики, которым обвести
венских придурков - пара пустяков. И правда: Турин с Парижем заранее стали
раздражать имперское самолюбие Вены - Наполеон III срочно женил своего брата
на принцессе Клотильде, дочери сардинского короля, Кавур вызывающе поставил
весь Пьемонт под ружье, а Гарибальди возглавил бесстрашных волонтеров -
интернациональную дивизию храбрецов и вольнодумцев. И когда Вена была
доведена нападками до белого каления, Кавур заголосил, что мир - это как раз
то, чего не хватает Европе, а Наполеон III под сурдинку стал плакаться, что
бедная Франция совсем не готова к войне...
"Ах, вы не готовы, господа?" - решили на Балльплатце, и сразу 200 000
австрийских солдат форсировали реку Тичино, вторгшись в пределы Пьемонта.
Но... Что это? Небеса над Галицией зловеще высветлило заревом тысяч и тысяч
бивуачных костров, зеленые холмы огласило протяжным пением: это русская
армия встала у границ Австрийской империи.
Канцлер Буоль в панике вызвал к себе Балабина:
- Каково отношение Петербурга к этой войне?
- Нейтральное.
- А к этим разбойникам.., к Пьемонту и Франции?
- Видит бог, мы ко всем нейтральны.
- Но правительство моего императора не понимает, ради каких целей ваша
армия собралась возле нашей Галиции?
Ответ Балабина прозвучал, как нотация:
- Русская армия вправе совершать любые маршруты внутри своего
государства, и я не понимаю вашего волнения...
При этом канцлер Буоль, вроде лакея, придвинул к Балабину кресло. Однако
российский посол, довершая мщение, не воспользовался этой услугой и сел в
другое кресло... "Что задумали эти русские?"
Франц-Иосиф кричал на Буоля:
- Тусклая бездарность, это вы поссорили меня с Царским Селом... Срочно
посылайте в Петербург фельдмаршала Кандида Виндишгреца, и пусть он вырвет у
Александра монаршее заверение, что Россия не собирается нападать на Австрию!
Балабин сказал, что царь Виндишгреца не примет.
- Как не примет? Фельдмаршал - не последнее лицо в Европе, он даже
охотился с вашим государем на зайцев. Балабин отвечал Буолю - чересчур
резко:
- Есть у нас егерь Михаила Авдеев, лучший загонщик зайцев, он каждую
среду охотится с государем, но скромность не позволяет ему набиваться на
приемы в Зимнем дворце...
Оголив рубежи и опустошив казармы гарнизонов, Австрия собрала резервы на
галицийских рубежах. Вена сражалась в Италии с оглядкой назад: русские
штыки, приставленные ко Львову и Перемышлю, покалывали Габсбургов через их
шерстяные кавалерийские рейтузы. В этом, кажется, и заключался
"благожелательный нейтралитет" России, которая угрозой второго фронта
заранее обеспечила победу французам, сардинцам и гарибальдийцам. А ведь
прошло всего три года после Парижского конгресса...
- Кто бы мог тогда подумать, - говорил Горчаков, - что Россия так быстро
включится в "европейский концерт"!
Дробясь на мириады сверкающих брызг, вовсю шумели дивные фонтаны
Петергофа. Владыка русской внешней политики выходил в парк, постукивая
тростью по беломрамерным ступеням. Слева и справа от него, как ассистенты
вокруг знаменитого ученого, выступали ближайшие советники министерства.
Горчаков вспоминал удачные строчки Баратынского, рассуждал о живописной
манере Каналетто-Беллото...
Он отдыхал. Он наслаждался. Он блистал непревзойденным красноречием.
Русским военным атташе при сардинской ставке был Михаил Иванович
Драгомиров , изучавший опыт европейских армий.
За скромным завтраком, где макароны с сыром были главным украшением стола,
Виктор-Эммануил II спросил его:
- Каков, по-вашему, будет исход войны?
- Вы победите австрийскую армию. Она будет разбита, ибо в ее рядах масса
славян и венгров. Нет дурака, который бы, сидя в тюрьме, сражался за честь
своей тюрьмы.
Возле премьера Кавура, элегантного франта с золотыми очками на носу,
Виктор-Эммануил II казался жалким босяком. Понимая, что сейчас на него
смотрит вся Италия, он ходил в дырявой куртке, пищу принимал единожды в
день, пил только воду. Если перед ним ставили изысканное блюдо, король
отворачивался. Чтобы сразу пресечь всяческие нарекания, он составил
придворный штат из мужчин, любящих своих жен, и из женщин, преданных своим
мужьям. Внешне король Сардинии был похож на старую обезьяну, а гигантские
усищи, которые он закручивал до выпученных глаз, еще больше усиливали его
безобразие. Между тем это был умный и храбрый человек...
Вскоре загромыхала первая решительная битва при Мадженто. Драгомиров,
стоя на холме, видел, как средь убогих деревень, утопая в зелени рисовых
посевов, топчутся, залпируя из ружей, более ста тысяч человек. Надрывно
трубили рожки, ободряя робких. Виктор-Эммануил II сам повел кавалерию в
атаку. Драгомиров пришпорил коня, чтобы видеть подробности боя. Сардинский
король, стремившийся добыть себе корону Италии, запомнился ему так:
"Со взъерошенными волосами, со вздернутым носом, знаменитыми усами и
глазами, выступавшими, как фонари, он походил на кондотьера или оперного
героя, и мне трудно было решить - начнет ли он петь любовную арию или
бросится на смерть..."
Помятый в свалке кавалерийской "лавы", Драгомиров отбился от штабной
свиты и под пулями австрийцев прогалопировал в лагерь Наполеона III, где на
барабане сидел профессор истории Тьер и доктринерски обсуждал тактику боя.
Здесь же Драгомиров встретил человека, перед талантом которого всегда
преклонялся. На понурой сивой кобыле возвышался почтенный старец с
язвительным лицом Вольтера - славный стратег Жомини, помнивший еще пожары
Москвы и Смоленска в 1812 году... Драгомирову он сказал по-русски:
- Вы и сами убедитесь, что здесь все идет не так, как надо. - Вслед за
этим звонким голосом он крикнул Наполеону:
- Сир, судьба битвы не решается на циферблате часов!
- Когда же все кончится? - отвечал император, пряча часы в карман. - Я не
вынесу этого кошмара.., где Мак-Магон?
Королева Гортензия называла сына "тихим упрямцем", но в битве при
Мадженто Наполеон III не сумел проявить себя даже в упрямстве: приказывая,
он тут же отменял приказ; выслушав лекцию Тьера, искал совета у Жомини,
снова приказывал и вновь слал гонцов с отменой приказа... А битва шла своим
чередом, и все новые полки, вскинув на плечи ружья, уходили по залитым водою
полям, чтобы помереть с возгласами:
- Вива ле имперьер! Вива Итальяно!
Но вид крови, бьющей из ран фонтанами, но вид пораженных лошадей,
дергавшихся в траве, но пушки без лафетов, опрокинутые навзничь, - все это
приводило Наполеона III в содрогание. Он часто спрашивал: "Где же мерзавец
Мак-Магон? Когда он подведет свои колонны?.." Потом, опустив поводья,
застывал в седле и казался полностью отрешенным от битвы. "Нет уж! - решил
Драгомиров. - В таких делах, как это, лучше быть сорвиголовой вроде
Виктора-Эммануила с его удалецкой грудью, подставленной под пули..." Жомини
тихо подогнал свою развалину-кобылу к императору, тронул его за плечо:
- Ваша гвардия повыбита. Но уже близок Мак-Магон, и сейчас он обрушится
на правое крыло австрийцев... Позвольте мне, старому солдату, поздравить вас
с громкой победой!
За ужином в сардинской ставке Драгомирову удалось перекинуться
несколькими фразами с Кавуром; как всегда, делячески потирая руки (что
раздражало его собеседников), Кавур заговорил о своем Пломбьерском договоре
с Наполеоном III:
- Он просил у меня Тоскану для своего кузена Жерома, но что он запоет
теперь, когда Тоскана восстала, а итальянцы не желают из-под гнета Австрии
угодить в ярмо Франции...
При деревушке Сольферино, что лежала под Мантуей, сражались сразу 350000
человек, и Наполеон III, забравшись на колокольню церкви, тоскливо взирал на
губительное действие своих пушек с нарезными стволами. Вдруг стало
темно-темно, долину битвы пронзало клинками молний, втыкавшихся в землю
посреди мертвецов. Жара сменилась ужасным холодом, по кирасам забарабанил
град величиною с вишню, и бурный ливень низринулся на войска. Австрийцы
бежали вслед за своим императором... Драгомиров слез с коня, чтобы подтянуть
размякшую от дождя подпругу. К нему, держа над головою раскрытый зонтик,
подъехал верхом на лошади граф Кавур в сопровождении четырех
мальчиков-грумов. Он спросил русского атташе:
- Как вы думаете, когда это прекратится?
- Уже конец. Вы победили.
- Я вас спрашиваю только о дожде, - ответил Кавур... Через две недели
Драгомиров видел, как этот человек, схватив палку, в ярости высаживал стекла
в доме королевской ставки; при этом Виктор-Эммануил II ободрял премьера:
- А ну дай, а ну тресни! Еще.., так.., молодец... Вдевая ногу в стремя,
король сказал свите:
- Наполеон - собака! - и тут же ускакал... Оказывается, Наполеон III
тайком от Италии повидался с Францем-Иосифом в местечке Виллафранке, и там
они состряпали перемирие. В этом было что-то предательское. Французские
генералы бросали в футляры свои сабли, говоря с возмущением:
- Император сделал из нас посмешище... Ради чего мы дважды побеждали и
проливали кровь французских солдат?
Европа сочла, что вид людских страданий был невыносим для взоров
Наполеона III и Франца-Иосифа, посему они и пошли на мировую. Но в основе
мира таились иные причины, которые из Виллафранке перекочевали в кабинеты
Берлина и Петербурга.
Дело освобождения Италии народ Италии из рук королей брал в свои руки, и
это устрашило монархов, готовых простить друг другу прежние обиды, лишь бы
не было новой революции в Европе... В самый разгар боев за Ломбардию князю
Горчакову пришлось сдерживать furor teutonicus Берлина. Принц-регент Вильгельм не мог стерпеть, что
итальянцы, словно играючи, покатили прочь из Италии короны герцогов Тосканы,
Модена, Болоньи и Пармы. Пруссия, забыв давние распри с Веной, подняла армию
по тревоге и двинула ее к Рейну, - только перемирие в Виллафранке спасло
Францию от войны на два фронта... Горчаков упрекнул Бисмарка за пробуждение
в пруссаках тевтонского национализма. Бисмарк огорченно ответил:
- Наши берлинские тугодумы не могут понять, что сейчас Пьемонт делает в
Италии то самое дело, какое вскорости предстоит и в нашей Пруссии в
германском мире.
Александр II, боясь, как бы пожар из Италии не перекинулся в Польшу, тоже
готов был союзничать с Австрией.
- Подумайте, господа! - судачил он. - Герцогиня Мария Пармская, милейшее
существо, вынуждена бежать от своих голодранцев. Мало того, эти пармезане
еще устроили народный плебисцит и путем варварского голосования постановили,
чтобы она больше не возвращалась в свои владения... Вот как все стало
просто: проголосовали - и до свиданья!
Бисмарк с присущим ему цинизмом заметил, что отбытие герцогини Пармской
вряд ли испортит вкус пармезанского сыра. Александр II в эти дни пошел на
поводу прусского принца-регента, который в письмах поучал племянника: мол,
во всех безобразиях Европы повинен Наполеон III, известный "заговорщик и
карбонарий". Горчаков вклинивался в семейную переписку. "Лично вам, -
доказывал он царю, - позволительно жить в разладе с Тюильри, но России
невыгодно ссориться с Францией; нельзя же строить политику на советах из
Потсдама!" Объяснение с царем получилось слишком бурное, после чего
Горчаков.., пропал. Тютчев с трудом отыскал его на задворках Павловска, где
министр скрывался на захламленной даче Надин Акинфовой, своей внучатной
племянницы; здесь, в тенистой тиши, князь затаился от проклятых "принципов
легитимизма", а его племянница - от мужа, которому она изменяла с уланами.
- Я ничего не желаю знать, - закричал министр, завидев поэта, - я плюю на
всякую политику.., ну ее к чертовой матери! Европа может забыть, что был
такой князь Горчаков...
Вдоль забора росли широченные лопухи и высокая крапива. Придерживая
вороха раздуваемых ветром юбок, на визжащих качелях взлетала к небу
"соломенная вдова". Горчаков выглядел скверно, салопоподобный шлафрок делал
его смешным.
- Наполеон, - начал Тютчев, - из роли освободителя Италии вдруг стал ее
предателем. Венеция так и осталась за Габсбургами. Австрия отдала лишь
Ломбардию, да и то не Италии, а самому Наполеону... Если итальянцы под
знаменами Гарибальди устроят хорошую революцию, то не возродят ли наши
фараоны Священный союз монархов?
Горчаков не вытерпел - стал рассуждать:
- Признаюсь, что иногда, слушая своего государя, я ловлю себя на мысли,
что времена Меттерниха и Нессельроде уже вернулись. Но удушать Италию -
значит гальванизировать Австрию к ее прежней агрессивной жизни.., на это я
не способен!
Когда престолы с треском рушились, он испытывал невольное беспокойство.
Горчакова, как и царя, тоже пугала революция, и он тоже вступался за
монархов, сверженных народом, - все это в духе дипломата империи. Тут ничего
не исправишь и не убавишь, а искажать образ Горчакова, лакируя его,
неуместно. Но цилиндр на голове министра (все-таки цилиндр, а не корона!)
делал его гораздо смелее монарха...
Через двор, обжигаясь о крапиву, уже шагал скороход из Царского Села, он
нес письмо: его величество ласково просил его сиятельство вернуться к своему
портфелю.
- Все-таки нашли меня, без Горчакова не можете. - Князь провел ладонью по
заросшей щеке. - Господи, так хорошо жил, а теперь опять - надо бриться,
надо кланяться!
В этом году Россия закончила войну, длившуюся 50 лет: солдаты славной
Кавказской армии штурмом взяли неприступную скалу, на вершине которой, в
ауле Гуниб, засел Шамиль со своими мюридами. Пленный имам был встречен в
Петербурге с почетом. Шамиля возили по театрам и институтам, он посетил
Пажеский корпус, где когда-то учился его сын, позже погибший в горах от
безумной тоски. Шамиль выразил желание повидать его педагогов, а в разговоре
с ними бурно разрыдался... При осмотре электромашины Шамиль сказал:
- Об этом мне рассказывал покойный сын, но я думал, что он в России сошел
с ума. Оказывается, вот в чем тут дело!
В арсенале, разглядывая новейшие пушки, Шамиль долго не мог оторваться от
горного орудия с вьючным лафетом. Памятуя о кавказском обычае - дарить гостю
все, что ему нравится, начальник арсенала великодушно сказал, что дарит ему
эту пушку. Шамиль отвечал доброму генералу - со вздохом:
- Если бы вы догадались сделать это пораньше...
От его зоркого глаза не укрылось множество нищих возле храмов. Шамиль не
понимал, какой толк оделять их по копеечке, как это делали русские, и,
взойдя на паперть, имам обошел ряды нищих, выдав каждому сразу по сто
рублей...
Впервые на Кавказе перестали стучать выстрелы.
Но зато начинались волнения в Польше!
Бисмарк переслал Горчакову чудовищный совет: "Бейте поляков так, чтобы у
них пропала охота к жизни; лично я сочувствую их положению, но если мы хотим
жить, нам не останется ничего другого, как только истребить их..." Горчаков
сказал:
- Наверное, Бисмарк выпил лишнего. С ним это бывает!
ЗАКЛЮЧЕНИЕ ПЕРВОЙ ЧАСТИ
В приемной зале министерства собрались послы и посланники, поверенные в
делах и консулы иностранных государств. К ним вышел седенький,
умиротворенный Горчаков в строгом черном фраке, поверх жесткого пластрона
манишки слегка покачивался при ходьбе орден Золотого Руна (злосчастный
библейский телец, перехваченный под животом муаровой лентой). Стало тихо;
секретарь подал министру сафьяновый бювар. В конце пространной речи, зовущей
государства к мирному сосуществованию, Горчаков вдруг захлопнул бювар с
таким треском, будто выстрелил из пушки, и на высокой ноте выделил слова:
- Господа, считаю приятным долгом сообщить, что Россия выходит из того
положения сдержанности, какое она считала обязательным для себя после
Крымской войны...
Подозрительное молчание. Кто-то спросил:
- Не означает ли заявление вашего высокопревосходительства, что Россия
склонна нарушить условия Парижского мира?
- Нет, - без промедления отвечал Горчаков, - ни одного из пунктов
Парижского трактата мы нарушать не намерены.
Папский нунций, которого это дело меньше всего касалось, попросил князя
повторить заявление. Горчаков охотнейше повторил. Опять молчание. Думали. Но
придраться было не к чему, и дипломатический корпус откланялся...
Возвращаясь в кабинет и бросая бювар на стол, Горчаков сказал советникам:
- Я дорого бы дал, чтобы послушать, о чем они говорят сейчас между собою,
спускаясь по лестнице к каретам.
- Не важно, о чем говорят, - хмыкнул Жомини, - важно, что они отпишут
своим дворам и кабинетам.
- А мое заявление оформлено столь же обтекаемо, как и подводная часть
английского "чайного" клипера - ни одной заусеницы... Но я сделал заявку на
планы будущей политики.
Вечерело. Ах, как дивны эти сиреневые вечера... Петербург уже зажигал в
окнах теплые огни. Отвечая своим мыслям, Горчаков рассмеялся.
- Разве может Европа жить без России? Удивляюсь я нашим критикам, -
сказал он, явно довольный. - Да они там все передохнут от черной меланхолии,
если нас не станет...
Трудолюбивая Россия молча "сосредоточивалась".
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
СОТВОРЕНИЕ КУМИРОВ
То, что происходит перед нашими глазами, уже не действительность. Это как
бы сценическое представление большой драмы. Все так ясно, так хорошо
обосновано, так последовательно.., отныне наше будущее широко раскрыто перед
нами!
Ф. И. Тютчев (из переписки с дочерью)
ПОПУЛЯРНОСТЬ
20 июня 1860 года капитан-лейтенант Алексей Шефнер привел в бухту Золотой
Рог транспорт "Манджур", с которого сошли на берег 40 саперов с топорами и
пилами, построили барак и баньку. По вечерам из чащи выходили мягко
ступавшие тигры и, усевшись рядом на свернутые в колечко пушистые хвосты,
желтыми немигающими глазами подолгу следили за работой людей...
Россия оформляла восточный фасад, окнам которого теперь извечно глядеться
в безбрежие Тихого океана! Скоро здесь бросили якоря "Воевода", "Боярин",
"Посадник", "Пластун", "Джигит", "Разбойник" и крейсер "Светлана" (в честь
последнего, пролегла главная улица - Светланская). Так начинался славный
град Владивосток, в гербе которого уссурийский тигр держит в когтистых лапах
два золотых флотских якоря.
Трудами мастеровых и матросов созидалась большая политика на востоке
страны, а Горчакову сразу прибавилось дел... Но иногда от дел становилось
невмоготу, - расслабленной походкой министр отправлялся в Эрмитаж, где
садился на диванчик перед полотнами старых мастеров, всматривался в
благородную темноту древних красок. У него тут завелся даже приятель -
дверной страж Эрмитажа из отставных гренадер, богатырь ростом, бывший
одногодком министру, у которого, по странной случайности, были те же хвори,
что мучали и его сиятельство... Горчаков жаловался драбанту:
- Опять не спал. Вот тут ломило. Всю-то ноченьку! - А вы скипидаром
пробовали?
- Да не помогает. И в глазах - мухи зеленые.
- Жениться вам надобно, тады воскреснете.
- Да ведь я уже старенький.
- А вы на молоденькой...
В министерстве Горчаков просматривал газеты, не брезгуя прочитывать даже
критику своих действий, - князь всегда учитывал силу общественного мнения,
которым дорожил.
- Нет ничего гибельнее для страны, - утверждал он, - чем апатия народа к
внешней политике своего отечества...
Горчаков был популярен не только за рубежом, но и внутри России (по тем
временам такое положение - редкость). К нему уже потянулись депутации
обиженных, не имевших никакого отношения к дипломатии, и министр иностранных
дел, посреди пышного казенного великолепия, участливо принимал раскольников,
землепашцев и купцов. Однажды он промурыжил в приемной английского посла:
"Когда я говорю с народом, амбасадор королевы Виктории может и подождать..."
Современник отмечал: "Впервые у русского министра нашлись нужные слова не
только для салонов, но и для публики. Его блестящие речи, острые и меткие
слова доходили до просвещенных дам и помещика в провинции, до скромного
студента и блестящего гвардейца". Правда, князя иногда упрекали в излишней
самоуверенности - обычный упрек для человека, который все уже зрело обдумал,
и такой человек, конечно, не станет сдавать своих позиций перед первым же
встречным... Между тем интеллигенция, почуяв в нем родственную душу,
заваливала Горчакова письмами со множеством советов; князь говорил своим
близким:
- Ученые и писатели пересылают мне в основном цитаты из философских
учений. Надергают из Бойля, Гизо или Токвиля и доводят до моей милости с
наказом, чтобы я, используя свое влияние, немедленно приложил их к русской
действительности, вроде лечебного пластыря. Им интересно знать, что из этого
получится. А вот мне совсем не интересно, ибо я заведомо знаю, что
чужеродный пластырь к нашему телу не пристанет...
Его поступки уже тогда пытались анализировать: "Что ни говори о
Горчакове, однако он единственный из окружения царя, который имеет
либеральные поползновения. Правда, на практике он не всегда выдерживает,
заявляя, что власть не может обойтись без маленькой доли произвола. Кроме
того, занятый политикой, он неясно осознает, в чем заключены либеральные
действия..." Горчаков любил фразу:
- Власть твердая, а меры мягкие!
Московский профессор Б. Н. Чичерин писал, что Горчаков "не заражен
барскими предрассудками и способен понять толковое мнение, не пугаясь ложных
признаков демократии и красной республики". Это правда: когда в 1878 году
будут судить революционерку Веру Засулич и когда суд присяжных вынесет ей
оправдательный вердикт, Горчаков первым встанет из рядов публики и устроит
ей бурную овацию.
Насколько ему повезло с пасынками Мусиными-Пушкиными, настолько огорчали
старика родные сыночки - Михаил с Константином... Незаметно выросли и стали
писаными красавцами, от которых женщины посходили с ума, а отец предчуял,
что эти ферлакуры седин его не украсят. Молодые князья Горчаковы в свете
носили прозвище "магистров элегантности", по почте они выписывали из Парижа
белье, пересыпанное лепестками чайных роз, а их папенька знай себе оплачивал
векселя, которые кредиторы несли прямо на дом, будто сговорились пустить
министра по миру с торбой. Горчаков, человек прочных моральных устоев,
тяжело переживал за мужей империи, которым его сыновья регулярно приделывали
ветвистые рога.
...Закладка в соц.сетях
