Жанр: Электронное издание
47_70
... связанного
с ними круга лиц действительно было возможно. В средневековых
текстах и в более поздней чешской исторической и политической традиции
мы можем обнаружить более или менее очевидные следы представлений
о том, что образ Войтеха каким-то образом связан с возможностью
возвышения Пражской церкви и приобретением ею статуса архиепископской
кафедры. Если планы создания "славянской метрополии" действительно
существовали у Войтеха, то их ориентация на Прагу должна была
быть прервана после его второго ухода и особенно после уничтожения
его семьи чешским князем. Предположение И. Фрида о том, что брат
Войтеха Гауденций (Радим) являлся прямым продолжателем его прожектов
и, будучи посвящен в "архиепископы святого Адальберта", еще в
999 г. видел своей резиденцией не Гнезно, а Прагу, представляется весьма
сомнительным^. Косвенные подтверждения такой интерпретации, приводимые
им, не кажутся вполне убедительным.
Говоря о месте Праги в контексте религиозного и политического развития
региона, можно отметить и некоторые свидетельства "позитивного"
восприятия Праги в германской церковной и политической среде конц
а Х в. В частности, об этом свидетельствует распространение культа
Вацлава за пределы Чехии: следы его почитания в конце Х - начале XI в.
отмечены в Германии и Польше^. Кроме того, можно вспомнить указанную
выше оговорку Гилдесгеймских анналов, переносящих события
^'
^
56 Культурная история социального
Гнезненского съезда в Прагу^. Любопытно, что следы религиозного авторитет
а Праги обнаруживаются и в первом житии Войтеха, т.е. тексте,
имеющем непосредственное касательство к позиции Отгона Ш. Хотя в
целом оно весьма негативно характеризует чехов как противников святого,
тем не менее в нем присутствует нота доброжелательности: святой выр
ажает привязанность к своей земле и готовность ей служить^. Важно
также, что Прага дважды названа здесь "святым городом", причем религиозный
престиж прямо связывается с ее восприятием как города св. Вацл
ава^. Однако недальновидная политика Пржемысловцев в отношении
Славниковцев, прежде всего отразившаяся в конфликтах и разрыве с
Войтехом, бесспорно бросала тень на репутацию Праги как наиболее
важного христианского центра региона за пределами Германии^.
Главными соперниками Пржемысловцев в регионе были польские
Пясты. В последней трети Х в. польские правители (Мешко 1 и его сын
Болеслав Храбрый) добились значительных успехов в консолидации власти
и одновременно развернули широкую экспансию в прилегающих землях^.
Немаловажное место в политической жизни региона принадлежало
польско-чешскому конфликту, связанному с борьбой Пястов и Пржемысловцев
за пограничные территории. В 90-х годах Х в. чешские князья уступили
конкурирующей династии обширные земли, в состав которых, вероятно,
входили Силезия, Малая Польша и Моравия. Последовательно
нараставший в 90-е годы Х в. кризис власти Пржемысловцев вылился в
весьма трагические события в начале следующего столетия, чуть было не
стоившие династии ее управления в чешских землях^. В то же время
польские правители, особенно Болеслав Храбрый, постоянно укрепляли
свое положение и могущество, распространяя свои амбиции, видимо, на
весь западнославянский регион.
Укрепление политического господства польских князей сопровождалось
усилиями в деле христианизации их владений. В конце 60-х годов
Х в. значительная роль в обращении польского князя и создании основ
церковной жизни принадлежала Праге и германской церкви, прежде всего
Магдебургскому apxиeпиcкoпcтву'". Вероятно, около 968 г. было созд
ано подчиненное ему миссийное епископство в Познани. Церковная история
Польши этого периода представляет собой весьма загадочный,
скрытый от глаз историков процесс. Вполне корректными, однако, кажутся
предположения, что Пясты последовательно стремились добиться
церковной автономии для своих земель. В частности, второй познанский
епископ Унгер (983-1012), по всей видимости, не был связан в церковнопр
авовом отношении с Магдебургом. Источники называют его "епископом
земли", т.е. он выступает в качестве полноправного церковного главы
польских земель^. Одно из наиболее важных, хотя и вызывающих
бесконечные споры относительно своего содержания и происхождения,
свидетельств усилий Пястов в достижении церковной автономии относится
к 990 г. Речь идет об адресованном папе дипломе, передающем под его
патронат владения некоего правителя, с которым современные исследов
атели однозначно идентифицируют Мешко. Вероятно, планы Мешко
1^.
М.Ю. Парамонова. Центральная Европа накануне 1000 года 57
были не только знакомы, но и весьма близки его сыну, Болеславу Храброму,
добившемуся их воплощения в ходе Гнезненской встречи с Отгоном
Ш.
Рассмотренные выше обстоятельства развития польских и чешских
земель указывают на весьма острое столкновение местных правящих дин
астий. Характерно, что в этих амбициях органично сочеталось стремление
местных правителей и к политическому могуществу, и к церковной
автономии, т.е. к праву самостоятельной организации религиозной жизни
в своих землях. Эти политические игры, в свою очередь, так или иначе
упирались в планы и намерения германских правителей на востоке. Объяснение
того факта, что ситуация, которую условно можно назвать спором
Праги и Гнезно, разрешилась в 1000 году в пользу польской стороны,
требует аргументов иного уровня, чем указанные выше "объективные исторические
предпосылки". Поворот событий, при котором именно польский
князь выступил в роли "друга и сотрудника" императора, мог произойти
только при наличии каких-то дополнительных условий, придавших
исключительный и уникальный характер решениям Отгона III. Многочисленные
исследования, посвященные гнезненским событиям, в основном
затрагивают спорные и безнадежные, с точки зрения возможности
их окончательного разрешения, вопросы церковной и политической
истории. Речь идет о правовом содержании решений Отгона Ш как в политической
сфере (состоялась ли коронация Болеслава? если да, то каков
а мера ее легитимности?), так и церковной (имело ли основание Гнезненской
епархии правовую силу в свете притязаний Магдебурга? Какова был
а территория, подлежащая юрисдикции Гнезно?)^. Как правило, на второй
план уходит главная особенность путешествия императора в польские
земли: это было благочестивое паломничество и акт религиозного
поклонения. Между тем, все хронологически близкие событию тексты
именно таким образом оценивают действия и цели императора^*. Современные
исследователи упрекают средневековых авторов в скудости информ
ации, существенной с точки зрения достоверной реконструкции "ре-
альной истории" и видят в этом проявление либо плохой осведомленности,
либо тенденциозности. Однако тенденциозность, точнее говоря, открыто
(как у Титмара) или подспудно (как у Бруно Кверфуртского) присутствующ
ая в текстах полемика с позицией Отгона в отношении Польши,
не затрагивает понимания современниками упомянутого события
именно как паломничества на гробницу мученика.
Из ученых, занимавшихся проблемами центральноевропейской истории
накануне 1000 г., лишь немногие безоговорочно связывали смысл
гнезненских событий с фигурой пражского епископа. Чешский историк и
филолог О. Кралик в серии исследований, не получивших, впрочем, бесспорного
признания, настаивал на том, что Войтех был крупнейшей фигурой
центральноевропейской истории своего времени. Ученый считал
его важнейшим участником большой политической игры, представлявшим
и в большой степени определявшим программу восточной политики
Оттона III. Недальновидность чешского князя дала Болеславу Храброму
58 Культурная история социального
возможность воспользоваться фигурой Войтеха и сыграть в глазах Отгон
а роль его последователя и преемника. Немецкий историк И. Фрид в своем
исследовании, специально посвященном обстоятельствам "гнезненского
акта"^, не только осуществляет ревизию всех более или менее конвенцион
альных заключений по поводу этого события, но и специально подчеркив
ает исключительное значение фигуры святого-мученика. Версия
И. Фрида исходит из утверждения, что "практические решения" встречи -
королевская коронация и учреждение архиепископства - носили характер
своеобразной импровизации и были следствием более или менее неожид
анной "констелляции" интересов разных участников события (Отгон
а III, Болеслава и Гауденция). Исследователь указывает на центральное
значение фигуры Войтеха: отношение к нему стало фактором мотив
ации поступков главных действующих лиц. В отличие от О. Кралика,
И. Фрид более определенно оценивает функции святого с точки зрения
символической нагрузки его образа: Войтех был важен не столько как
идеолог, носитель какой-то политической программы, сколько как знаков
ая фигура, необходимая для идентификации целей и стилизации поведения
участников встречи. Помимо ряда спорных гипотез можно отметить
два наблюдения И. Фрида, созвучные современным исследованиям
о политических функциях святых. Во-первых, он отмечает, что путешествие
Отгона не только являлось паломничеством, но и было связано
с тенденциями утверждения культа Войтеха в качестве имперского
святого. Во-вторых, и основание архиепископства в Гнезно, и возвышение
(по мнению исследователя, коронацию) Болеслава И. Фрид связывает
с обладанием мощами Войтеха, что подразумевало символическую
причастность к славе святого.
Предложенная немецким историком модель объяснения кажется более
адекватной рассматриваемой эпохе, нежели анахронистические поиски
целостной идеологической программы и политического расчета, где
Войтех и участники гнезненских событий выступают как своего рода
"члены одной партии". Функции святого как посредника, интегрирующего
фактора в отношениях между германским и польским правителями во
время Гнезненских событий кажется важной проблемой для исследования.
И. Фрид рассматривает эту проблему, главным образом, в контексте
типичной модели организации социальных связей, формирующихся в
процессе становления культа. Существенным элементом идентичности
сообщества было чувство взаимной близости к святому через обладание
его мощами. Анализ созданных средневековыми текстами образов участников
событий, важности для их характеристик отношений со святым или
к святому остается за пределами исследования. Между тем, реконструкция
возникшей как проекция реальности через призму фигуры святого
"репутации" того или иного центральноевропейского правителя и его земли
задает особый ракурс для интерпретации предпочтений Отгона III в
1000 г. Из сферы "объективных условий" анализ переносится в область
ценностных фикций, значимых для участников события и предопределивших
стилизацию ими своего политического поведения.
fg"""wp"^
М.Ю. Парамонова. Центральная Европа накануне 1000 года 59
Тот факт, что Праге и Пржемысловцам не было суждено реализов
ать шанс на создание метрополии и возвышение, в значительной мере
был обусловлен обстоятельствами отношений с Войтехом: их негативными
последствиями для репутации Чехии, не менее, чем их реальной канвой.
Наиболее близкой к событиям Гнезненского съезда и их идеологическому
контексту можно считать позицию первых житий св. Войтеха, напис
анных людьми из ближайшего окружения императора вскоре после
гибели святого. Как первое, так и второе жития указывают на сопротивление
чехов усилиям Войтеха по введению норм христианской и церковной
жизни. Именно это является причиной его ухода из страны, а отрицательный
эффект создаваемого образа еще усиливается темой изгнания
Войтеха - чехи отказываются принять его обратно после второго ухода
из Праги^. В первом житии негативная характеристика Чехии не исключ
ает некоторых позитивных оценок, в то время как из второго
жития исчезают даже следы доброжелательности. Его автор - Бруно
Кверфуртский - выступает создателем последовательно негативного
образа Чехии и ее правителя.
Отмечу две важных особенности второго жития. Во-первых, Бруно
доводит до предела противопоставление Войтеха и Чехии^. Во-вторых, в
его тексте особо, в сравнении с первым житием, акцентирована тема безбожия
чехов и чешского правителя. В этой связи важным кажется изобр
ажение эпизода убийства братьев Войтеха князем Болеславом^. Более
или менее традиционный политический (профанный) конфликт предст
авлен как сцена святотатства; в такой интерпретации события нетрудно
обнаружить тенденции однозначной религиозной дискредитации чехов.
Болеслав и его дружина выступают как безбожники, нарушающие
клятву и совершающие грех убийства в день св. Вацлава. Тема безбожия
умело акцентируется в тексте Бруно использованием образов святовацл
авской агиографии: чехи не только отказываются соблюдать праздник
святого, но сам чешский правитель, как братоубийца, уподобляется своему
предку, погубившему Вацлава. В этом эпизоде отчетливо обнаруживается
стремление автора добиться эффекта религиозного осуждения Чехии: ее
правитель и ее народ лишены связи со своим святым патроном (св. Вацлавом),
а их происхождение восходит к братоубийце, но не к мученику^. Примеч
ательно в этой связи и содержащееся в другом принадлежащем перу Бруно
агиографическом тексте замечание о том, что чехи желали получить мощи
св. Адальберта (Войтеха), но не могли этого сделать^. В сущности, речь
идет о невозможности связи между чехами и новым святым-мучеником, так
же, как и Вацлав, происходящим из их среды.
Отрицательная характеристика Чехии в связи с персоной Войтеха
присутствует и в текстах, не связанных прямо с "оттоновской" традицией^.
Мотив религиозного осуждения присутствует в тексте Хроники Титм
ара Мерзебургского, хотя он далек от экстремизма агиографических
текстов. Отношения чехов со святым характеризуются Титмаром весьма
кратко^, однако он упоминает об их неповиновении епископу и последов
авшем за этим проклятием Чехии, а говоря о смерти Болеслава II, мер60
Культурная история социального
зербургский епископ напоминает о наказании за непослушание Христову
посланнику^. Тема неповиновения, проклятия и наказания за сопротивление
Войтеху преобладает в изображении отношений епископа и чехов
в сочинении, принадлежащем чешскому хронисту первой четверти XII в.
Козьме Пражскому^. Вероятно, это было не только преломлением собственно
агиографической топики, но и осмыслением в чешской традиции
образа Войтеха как символической и проблематичной фигуры национ
альной историйке.
О том, что к началу XII в. эта тенденция восприятия образа Войтеха
имела свою предысторию, как кажется, свидетельствуют обстоятельства
похода чешского князя Бржетислава 1 на Польшу в 1039 т.ш'~^ В результате
мощи Вацлава (и других святых, находившиеся в Гнезно^) были перевезены
в Прагу. Сцена, описываемая Козьмой, весьма определенно выраж
ает мотив покаяния чехов^. Нельзя точно определить, аутентична ли
она реальным событиям либо же стилизована в соответствии с представлениями
XII в. Однако в любом случае осуществленное Бржетиславом
"возвращение" святого в Прагу почти полвека спустя после изгнания приобрет
ало смысл восстановления справедливости для участников и современников
события. Характерно также, что с этим могли быть связаны и
весьма далеко идущие планы основания архиепископской кафедры в Праге^.
Эта неудавшаяся попытка реванша перед Гнезно, вероятно, указывает
на адекватное осознание в чешской традиции роли Войтеха в системе
отношений с империей. А также на то, что всякий символ функционально
значим только в своем контексте.
Репутация Чехии и ее правителя сложилась под влиянием более чем
проблематичных отношений с Войтехом и имела с точки зрения окружения
Отгона Ш откровенно негативный характер. Особенно существенная
роль принадлежит здесь первым агиографическим сочинениям, прежде
всего вышедшим из-под пера Бруно Кверфуртского. Отношения с Войтехом
определили чехов и их правителя как нечувствительных к вере и даже
враждебных ей. Фигура Войтеха не была использована как фактор союз
а с империей в ситуации, поставившей во главу угла значимость религиозных
аспектов идентификации политической стратегии^. Прямо противоположным
по смыслу, но аналогичным с точки зрения значимости
"взаимоотношений" с Войтехом было восприятие той же средой Болесл
ава Храброго и Польши; "позитивный" образ польского князя являлся
бесспорной стилизацией действительности, он, тем не менее, возник
отнюдь не на пустом месте. Укажем на некоторые факты реального взаимодействия
Болеслава с Войтехом и кругом апологетов христианской
миссии и радикального религиозно-аскетического подвижничества, к которому
принадлежал пражский епископ. Источники свидетельствуют о
личном сближении князя с Войтехом: Болеслав оказывал ему покровительство,
а после его гибели заботился об утверждении его культа^.
Свою роль, вероятно, сыграл и политический союз со Славниковцами, о
чем говорит факт участия старшего брата Войтеха, Собеслава, в походах
Болеслава^. Возможно, реальная ситуация в его землях делала правите^"l
"'"Д9
М. Ю.Парамонова. Центральная Европа накануне 1000 года 61
ля совсем недавно открытой для систематической христианизации страны
более чувствительным (чем чешского князя) к идее активного обращения
язычников^. Поздняя польская агиографическая традиция связывает с
деятельностью Войтеха и инициативой Болеслава процесс христианизации
в польских землях^. Укорененность такого представления раскрывает,
вероятно, упоминание Болеслава Храброго как первого христианского
правителя Польши в письме Матильды Швабской к Мешко II, сыну Болесл
ава Храброго^. Кроме того, можно указать на близкое соседство
Польши с воинственными язычниками: не случайно, что во время мятежа
полабских славян, в 80-90-х годах Х в., польские князья были верными союзник
ами германских правителей.
Необходимо отметить, что отношения Болеслава Храброго с Войтехом
(и при его жизни, и посмертно) не были единственным случаем сотрудничеств
а польских правителей с близкими Отгону III религиозными кругами.
Польский князь и после Гнезно поддерживал контакты с представителями
религиозно-аскетических движений. В частности, он получил самую высокую
оценку в сочинениях Бруно Кверфуртского, который стал его главным
апологетом в годы правления гораздо менее чувствительного к идеям религиозного
универсализма Генриха 11^.
Бруно относится к числу наиболее ярких проповедников христианской
миссии на востоке. Он был одним из тех мыслителей догригорианской
Европы, которые определили функции упрочения и расширения веры
в качестве безусловного этического долга христианского правителя^.
В своей миссионерской деятельности (1004-1009), завершившейся мученической
гибелью у пруссов в 1009 г., Бруно встретил поддержку Болесл
ава Храброго^. Болеслав Храбрый поддерживал также контакты со
св. Ромуальдом (умер в 1027 г.), одним из наиболее ярких представителей
радикального монашеско-аскетического движения догригорианской ЕвропыT.
Члены монашеской общины Ромуальда приняли участие в миссии,
отправившейся в Польшу для осуществления христианизации славян^.
В организации этой миссии, состоявшей из польских и итальянских
монахов и братьев-мирян, соединились усилия Отгона III, Бруно Кверфуртского
и Болеслава Храброго^.
В окружении Отгона III поведение Болеслава Храброго воспринималось
как вполне искреннее и соответствующее идеальным требованиям
к христианскому правителю. Главным свидетельством тому является ранняя
агиография св. Войтеха и сочинения Бруно Кверфуртского^. В первой
легенде (первая редакция которой, imperialis, отражала официальную
позицию накануне канонизации) говорится о любви Болеслава к святому
(еще до его появления в Польше), а причиной прихода к нему Войтеха назыв
ается "дружеское расположение" к князю^. Однако в целом польский
князь оказывается как бы в тени святого, выполняя роль его помощника.
Настоящее прославление Болеслава как активного сподвижника святого
отражено в житии Войтеха, созданном Бруно Кверфуртским^.
В сочинении Бруно образ Болеслава приобретает бесспорные черты
активного попечителя о вере. Он характеризуется, как тот, "кого Бог оп62
Культурная история социального
ределил ему [Войтеху] помощником в его деле", как "отец слуг божьих".
Отношения миссионера и князя представлены гораздо более выразительно,
чем в первом житии. Их содержание определяется через понятия любви
и искренней привязанности польского князя к святому^. Характерно,
что и в уста Войтеха автор вкладывает замечание о том, что он пришел с
миссией из земли польского князя Болеслава, что подчеркивает связь святого
с Польшей^. Позитивная характеристика Болеслава нашла свое отр
ажение и в других, почти одновременно написанных сочинениях Бруно.
В первую очередь необходимо назвать знаменитое письмо Генриху II, относящееся
к периоду вражды германского правителя с Болеславом Храбрым
(1008 г.). Этот текст рассматривается как один из важнейших прогр
аммных документов, провозглашающих идею радикальной миссии и
вооруженной борьбы с язычниками и предваряющих возникновение идеи
крестового похода^. Бруно заявляет о своей любви и приязни к польскому
князю и посвящает несколько страниц темпераментному рассуждению
о необходимости союза немецкого и польского государей в борьбе с
язычниками. Бруно прославляет польского князя как истинного христи-
анского правителя, который, подобно Карлу Великому и Константину,
видит свою задачу в распространении веры и искоренении язычества^.
Взаимодействие трех персонажей - Отгона III, Войтеха и Болеслава -
кажется весьма органичным в текстах, относящихся к так называемой оттоновской
традиции или связанных с ней. В первых житиях Войтеха указыв
ается, что, отправляясь со своей миссией, он имел длительную беседу
с императором и встретил у того полное понимание^. Эксцентричное отр
ажение этого мотива можно обнаружить в интерполяции хроники Адем
ара Шабанского. Ее автор утверждает, что миссия Войтеха (он связывает
ее с христианизацией Польши) была прямо инициирована Отгоном^.
В свою очередь, в представлении авторов житий, Войтех и сам выбирает
Польшу в качестве стартового пункта своей миссии, а Болеслав выступает
в качестве покровителя и помощника святого^. Бруно также указывает,
что после смерти Войтеха польский князь и его земля находятся под
защитой мощей святого^.
Средневековая традиция создала и сохранила представление о тесном
взаимодействии Отгона, Войтеха и Болеслава Храброго. Условно здесь
можно вычленить два аспекта: собственно религиозный и политический.
Отгон, Болеслав Храбрый и Войтех выступают как единомышленники
в осуществлении планов христианской миссии и обращения язычников.
После смерти Войтеха и император, и польский князь проявляют глубокое
почтение к мученику и заботу о его кульге. В свою очередь, религиозное
благочестие Болеслава и его символическая причастность славе мученика
является фактором его политического возвышения. В этой связи весьма
важным кажется зафиксированный поздней традицией (у интерполятора
Адемара и в хронике Галла Анонима) мотив обмена части мощей Войтеха
на символы политической власти^. Синкретическое переплетение религиозных
и политических аспектов зафиксировано и в изображении современник
ами обстоятельств Гнезненской встречи^, однако их органическое
М.Ю. Парамонова. Центральная Европа накануне 1000 года 63
единство исчезает в изображении поздних авторов. Галл Аноним, кажется,
оттесняет на задний план характеристику путешествия Отгона как паломничеств
а на могилу святого: на первый план выдвигается политический
аспект и описание соответствующих ритуальных и правовых процедур^.
Королевская коронация Болеслава оказывается не столько продолжением
акта благочестия, сколько особым мероприятием, имеющим свои
собственные основания в силе и могуществе князя^. Однако изображение
съезда Титмаром отражает неразрывную взаимосвязь собственно религиозных
и политических аспектов. Отрицательно относясь к действиям Оттон
а^, хронист, однако, понимает их логику - акт благочестия как таковой
приобретает политические последствия - возвышение польского князя^.
Гнезненские события примечательны и чрезвычайны в силу целого
ряда обстоятельств. Бесспорно, впервые процедура общения германских и
центральноевропейских правителей была откровенно облечена в формы
религиозного ритуала. Символика собственно политической репрезентации
и религиозного ритуала органично переплетаются в доступной реконструкции
процедуре встречи Отгона и Болеслава. В этом событии впервые
заявила о себе значимость христианских символов для политической
идентификации центральноевропейских правителей. Св. Войтех стал символом
не только германо-польского союза, но и христианской репутации
Польши и ее правителя. Значимость "своих святых" для утверждения престиж
а династии и земли последовательно осознавалась в политической
практике Центральной Европы.
Экстраординарность гнезненских событий не ограничивается ни тем,
что это был первый прецедент религиозной стилизации отношений герм
анских и центральноевропейских правителей, ни даже впечатляющими
практическими последствиями - созданием первой центральноевропей-
ской метрополии и (возможной) коронацией первого правителя в регионе.
В событиях 1000 года отразились намерения Отгона III - парадоксальные
в своей одновременной оторванности от реальности и выразительной
укорененности в эпохе. Христианская сакральность власти, неразрывность
политической и религиозной миссии, нашедшие свое выражение в
позднеоттоновской концепции христомимезиса правителя, имели для Оттон
а III императивное и вместе с тем вполне практическое звучание. Эти
представления предопределили параметры выбора союзника, или точнее
говоря - параметры моделирования образа союзника.
Функции фигуры Войтеха в событиях 1000 г. проявились в том, что
святой выступил символом религиозных и политических мероприятий, и
эта знаковость была, вероятно, не менее существенной, чем собственно
практические соображения. Един
...Закладка в соц.сетях
