М.Ю. Парамонова
ЦЕНТРАЛЬНАЯ ЕВРОПА НАКАНУНЕ 1000 ГОДА:
СВЯТОЙ В ПОЛИТИЧЕСКОЙ ИГРЕ
ЦЕНТРАЛЬНОЕВРОПЕЙСКИХ ПРАВИТЕЛЕЙ
В рамках тысячелетней средневековой истории Европы может быть
выделен не один период, претендующий на звание "переломного" в процессе
формирования ее культурных и пространственных контуров. К числу
таких периодов относится и разделяющее эпохи "темных веков" и высокого
средневековья Х столетие. Х век не кажется демонстративно "эффектным"
периодом европейской истории; он скорее ставил вопросы о
новых приоритетах и формах социальной жизни, нежели давал на них
бесспорные ответы. К числу существенных процессов этого столетия относится
формирование восточной границы Латинской Европы.
Для центральноевропейского региона, как ни для какого иного регион
а Латинской Европы, Х столетие стало переломным, во многом определившим
своеобразие последующего развития. К концу 1 тысячелетия,
собственно, и сформировалась политическая и этническая карта региона,
сложилась устойчивая система культурного и политического взаимодей-
ствия, определилась иерархия сил и приоритетов. Первая половина столетия
носила по преимуществу деструктивный характер: смысл региональных
процессов определялся разрушением или перетасовкой существовавших
в предыдущее столетие политических сил. Начало века ознаменовалось
вторжением венгров, обосновавшихся в Паннонии. Их набеги на земли
западных соседей вплоть до середины столетия представляли собой
один из факторов общей нестабильности в Западной Европе. Переселение
венгров совпало, отчасти ускорив его, с падением первого значительного
политического образования в регионе - так называемой Великой
Моравии. Существенные и далеко идущие последствия имели и перемены
в германских землях. Приход к власти династии саксонских герцогов Людольфингов
(919 г.) определил не только создание новой системы внутригерм
анского политического господства, но и вывел на арену международной
жизни могущественных и активных европейских правителей. Одним
из направлений военной экспансии германских правителей с 20-х годов
Х в. становятся граничившие с германскими земли западных славян.
Во вторую половину столетия наиболее интенсивно формируется политическ
ая карта региона. Германские правители приобретают особенно
существенную политическую силу, авторитет которой был подкреплен
победой над венграми под Аугсбургом в 955 г. и имперской коронацией
в 962 г. второго представителя династии Людольфингов - Отгона 1. Политический
вес Людольфингов в регионе определялся не только весьма
успешной экспансией в западнославянские земли и установлением системы
прямого политического господства далеко за пределами этнических
c М.Ю. Парамонова, 1998
48 Культурная история социального
германских территорий. Особую значимость с 60-х годов приобретает ведущ
ая роль Людольфингов в деле христианизации региона.
Мир, с которым сталкивались германские правители на восточных
границах своих владений, представлял собой к концу столетия весьма
сложную и дифференцированную картину. В пестрой мозаике разрозненных
племенных сообществ выделяются три новых центра политической
интеграции - Чехия, Польша и Венгрия. Развитие этих политических обр
азований, которые весьма условно могут быть обозначены современным
понятием "государство", было связано с деятельностью местных могущественных
династий. В их борьбе за власть и территориальное господство,
во взаимных столкновениях немаловажное место занимали взаимоотношения
с германскими правителями - как с Людольфингами, так и с
локальными династиями и церковными князьями. Консолидация власти
центральноевропейскими династиями сопровождалась процессом христи-
анизации и создания церковной организации на своих землях.
Органическая связь политической и религиозной деятельности обнаружил
ась в полной мере в реалиях исторического развития региона. В
Х в. спор Рима и Константинополя за религиозное влияние, уходящий
корнями в предшествующую эпоху и сохранивший в дальнейшем определенную
актуальность для венгерских земель, был решен в пользу латинской
церкви. Распространение христианства, равно как и создание организ
ационных основ церковной жизни, осуществлялись под германским влиянием.

Усилия германских церковных институций, амбиции Людольфингов
совпадали с намерениями местных династий, которые использовали
христианизацию земель и церковную организацию для упрочения власти
и господства над своими территориями.
На рубеже столетий государства Центральной Европы бесспорно
представляли собой далекую периферию Латинской Европы, однако
именно к этому времени относятся попытки их правителей преодолеть сугубо
"германскую" замкнутость своих политических и церковных контактов.
Современные исследователи, занимающиеся ранней историей регион
а, отмечают, что смысл и природа международных отношений этой
эпохи не могут быть описаны в современных категориях, так как они
слишком глубоко укоренены в фикциях национального и институцион
ального сознания. Эти отношения носили по преимуществу межличностный
характер и отражали интересы правителей и стоящих за ними династических
групп. Этот мир частных интересов и политики нуждался в выр
аботке универсального языка взаимного общения. Таким языком, отраж
ающим осознание общей идентичности, становилась система христианских
символов и ценностей.
Анализ средневековых текстов показывает, что для германских хронистов
XI в. идентификация восточных партнеров германских правителей
по конфессиональному критерию имела существенное значение, в то время
как в более ранних сочинениях эта тенденция отсутствует. Односторонний
(в основном германский) и весьма фрагментарный характер аутентичных
свидетельств о взаимоотношениях германских и центральноМ.Ю.
Парамонова. Центральная Европа накануне 1000 года 49
европейских правителей не дает возможности реконструировать процесс
проникновения в практику международного общения христианского символического
и ритуального языка, и тем более - определить меру адекв
атности его восприятия партнерами Людольфингов. Несомненно, что
для центральноевропейских правителей задача религиозной легитимации
и сакрализации власти была еще мало актуальна, в то время как в Западной
Европе этот процесс имел давнюю традицию и приобрел особую значимость
в политической теологии Германии позднеоттоновского период
а. Однако целый ряд данных указывает, что к концу Х в. для центральноевропейских
династий забота о религиозной и церковной жизни не являл
ась лишь сугубо практической задачей; она была связана с целями саморепрезент
ации, что условно можно было бы определить как "политическую
репутацию".
В рамках весьма темной и скудной на достоверные свидетельства эпохи
рубежа 1 тысячелетия было, однако, одно событие, достаточно подробно
отраженное в письменных источниках. В этом событии как в своеобр
азной призме сошлись и отразились наиболее существенные, хотя зачастую
и подспудные, тенденции исторического развития центральноевропейского
региона. Речь идет о символически приходящемся на 1000 г. так
называемом Гнезненском паломничестве императора Отгона Ш.
В самом начале 1000 г., во время великого поста, император Отгон III
(995-1002) прибыл к восточной границе Мейсенской марки и был там с
почестями встречен польским князем Болеславом Храбрым (992-1025)1.
Императору был оказан великолепный прием на пути его следования по
владениям польского князя. Конечным пунктом путешествия была резиденция
польского князя - Гнезно. Причиной, подвигнувшей молодого импер
атора на длительное и нетрадиционное для германских правителей путешествие,
было поклонение мощам святого мученика Адальберта.
Адальберт (или Войтех, в соответствии со своим славянским именем),
второй епископ Пражской епархии, в 997 г. был убит язычниками-пруссами,
в земли которых он отправился с христианской миссией. Вскоре после
гибели епископа его тело было выкуплено польским князем и перенесено
в Гнезно, а сам Адальберт незадолго до гнезненских событий, около
999 г., был официально канонизирован папой^
Встреча германского и польского правителей и принятые на ней решения
представляют собой одно из наиболее удивительных происшествий
центральноевропейской политической жизни рубежа тысячелетий.
Средневековые тексты, как хронологически близкие к гнезненским
событиям, так и значительно удаленные от них по времени, непосредственно
повествующие о них или содержащие более или менее смутные сведения
или воспоминания, указывают на три важнейших аспекта^.
Во-первых, путешествие императора в польские земли является отражением
его глубокого почтения к мученику и, принимая во внимание
факт канонизации Адальберта, представляет собой классическое благо50
Культурная история социального

честивое паломничество к гробнице святого. Поразительное единодушие
в определении основного мотива "предприятия" Отгона III как желания
религиозного поклонения святому проявляют современники событий, к
числу которых относятся мерзебургский епископ и хронист Титмар, авторы
Кведлинбургских и Гильдесгеймских анналов (последние однако, ошибочно,
хотя, как будет видно ниже, не без оснований, переносят события
в Прагу), известный миссионер Бруно Кверфуртский^. Эта тема была
подхвачена и последующей традицией, в частности создателем первой
польской хроники (начало XII в.) Галлом Анонимом и авторами поздних
агиографических сочинений о св. Адальберте - "Hoc autem quod",
"Post mortem vero" (соответственно: вторая половина XII в. и вторая половин
а XIII в.)5.
Во-вторых, встреча польского и германского правителей имела своим
следствием важный в церковно-организационном и правовом плане
акт-основание архиепископской кафедры в Гнезно. Во главе новой епархии
был поставлен брат и сподвижник Войтеха - Гауденций (Радим),
юрисдикции которого были подчинены три вновь созданных (или существов
авших ранее) во владениях Болеслава епископства - Краковское,
Вроцлавское и Колобжегское^.
В-третьих, с гнезненским паломничеством Отгона III связывают и повышение
политического и правового статуса польского князя. Конкретное
содержание политико-правовой процедуры, затрагивающей положение
Болеслава, не нашло ясного отражения в достоверных свидетельств
ах, чго создает почву для появления разнообразных интерпретаций. Одн
ако польская традиция Х11-ХШ в. более или менее откровенно указывает
на королевскую коронацию Болеслава, инициированную Отгоном^, и
эта версия охотно принимается современными исследователями.
Современники событий обходят молчанием вопрос о формально-правовых
последствиях гнезненской встречи для польского правителя. Тем
не менее анализ их текстов (в первую очередь Хроники Титмара и сочинений
Бруно Кверфуртского) позволяет констатировать, что они отдавали
себе отчет в изменении статуса и возрастании политических амбиций
Болеслава в его взаимоотношениях с германскими правителями и специ-
ально связывали это с последствиями гнезненской встречи^.
Гнезненские события хронологически совпали с рядом других значительных
религиозных и политических мероприятий Отгона III, одно из
которых кажется им прямо созвучным. Речь идет о королевской коронации
венгерского правителя Стефана 1 (977-1038) и создании в его землях
церковной метрополии, центром которой стала архиепископская кафедра
в Эстергоме^. По структуре и смыслу польские и венгерские мероприятия
Оттона III представляются, насколько об этом позволяют судить скудные
и темные свидетельства источников, во многом аналогичными. В обоих
случаях признание высокого статуса местного правителя в политико-правовой
иерархии неразрывно связывается с утверждением церковно-организ
ационной автономии его земель^. Польский и венгерский князья
включались Отгоном Ш в идеальную, возглавляемую самим императо^
.-^9"
М./О. Парамонова. Центральная Европа накануне 1000 года 51
ром иерархию мирской власти в качестве христианских правителей, наделенных
полномочиями самостоятельного религиозного устроения своих
земель. Смысл двух важнейших мероприятий восточной политики Оттон
а III исследователи связывают с его религиозными и политическими
представлениями, весьма условно объединенными понятием имперской
идеологии. Отраженная и в политической стратегии Отгона III на востоке,
она обладает не только глубоким своеобразием, но и уходит своими
корнями в глубь культурных и политических процессов, которые характеризуют
развитие Латинской Европы на рубеже 1 тысячелетия.
В последние годы правления Отгона 1 (935-973) успешная военная и
политическая экспансия первых Людольфингов на востоке приобретает
новое идеологическое звучание. Имперская коронация Отгона в 962 г. и
основание Магдебургского архиепископства в 968 г. стимулируют формиров
ание представления о германском правителе как организаторе церковной
и религиозной жизни на восточных границах Латинского мира".
В течение второй половины Х в. весьма существенно изменилась культурн
ая и политическая карта Центральной Европы '2. С одной стороны, земли
западнославянских племен, сохранивших традиции племенного устрой-
ства и язычества, являлись объектом военной экспансии Людольфингов
и в течение 40-60 годов Х в. были частично интегрированы в систему военно-политической
организации германского пограничья на востоке. Достижение
сколько-нибудь устойчивого германского господства в западносл
авянских землях было неизбежно связано с их христианизацией и созданием
церковной организации. С другой стороны, во второй половине Х в.

в регионе формируются центры политического господства, осуществляется
политическая и этническая интеграция земель и племен, носителями
которой становятся местные могущественные династии. К их числу относятся
чешские Пржемысловцы, польские Пясты и венгерские Арпады.
Представители этих династий в течение 60-90-х годов Х в. добились не
только относительно устойчивого господства над своими территориями,
но и, приняв христианство, весьма эффективно могли участвовать в его
укоренении в своих землях^.
При Отгоне 1 церковно-организационная деятельность в языческих
славянских землях при всем своем размахе имела достаточно формальный
характер. Ее опорными пунктами были германские епископские кафедры,
степень воздействия которых на евангелизацию местного населения
и укоренение норм церковной жизни была весьма невысока. Своеобр
азной антитезой заложенной Отгоном 1 традиции представлятся стратегия
его внука Отгона III. В действиях и намерениях этого правителя нашло
отражение не только особое внимание к задачам упрочения церковной
организации на востоке, но и стремление вывести ее за рамки традиционных
методов германского епископата и практических интересов герм
анского господства в регионе.
Исследования И. Фрида, касающиеся германской политики на востоке
на рубеже тысячелетия и вызвавшие весьма неоднозначную реакцию
специалистов, показали, что стратегия Отгона III имела свою предысто52
Культурная история социального
рию^. В частности И. Фрид полагает, что появление новых методов в осуществлении
христианизации в славянских землях было связано с деятельностью
матери Отгона Ш, Феофании. Влиянию Феофании историк приписыв
ает применение не свойственных предшествующей традиции принципов
миссионерской и церковно-организационной деятельности в славянских
землях, которые он называет "мефодиевские методы'"^.
В восточной политике Отгона III пафос религиозного обращения соседствующих
с Германией народов и земель сочетался с признанием потенци
ала соседних христианских правителей в осуществлении этого процесс
а^. Вполне вероятно, что в стратегии Отгона можно обнаружить рецепцию
византийской модели отношений императора как главы христи-
анского универсума с младшими правителями, связанными с ним иерархической
субординацией и признанием верховенства в религиозных вопрос
ах. Однако формальная рецепция идеологом и ритуальных элементов
византийского имперского обихода, равно как и использование языка
римских правовых норм, указывали, как представляется, на сущностный
культурный и социальный процесс, а именно - на формирование новой
парадигмы отношений германских и центральноевропейских правителей,
учитывающей принадлежность последних к кругу христианских правителей'^.
В гнезненских и венгерских актах 1000 г. обнаружилась стилизация
отношений императора и центральноевропейских правителей в категориях
равенства и партнерства, что было отступлением от традиционного
языка германской политики в регионе'^.
Действия Отгона III не только стимулировали амбиции Пястов и Арп
адов, но и весьма необычным образом оказывали влияние на раскладку
регионального политического пасьянса. Становление государственности
в регионе было связано с напряженным и зачастую ожесточенным соперничеством
чешских, польских и венгерских правителей. Одним из наиболее
примечательных обстоятельств происходивших на рубеже тысячелетия
событий представляет то, что наряду с возвышением польского и венгерского
правителей на второй план оказались оттесненными чешские
Пржемысловцы. Они словно не учитывались в планах императора, в то
же время с точки зрения длительной исторической перспективы Прага
обладала преимуществом как потенциальный центр первой церковной
метрополии в регионе. Тот факт, что приоритет получили Пясты, подчеркив
ает экстраординарность гнезненских событий.
Ряд прямых и косвенных фактов свидетельствует об особом внимании
к Праге со стороны германских правителей в контексте церковной
политики империи в 80-90-х годах Х B.I" Пржемысловская Чехия постоянно
находилась в поле зрения германских, в первую очередь баварских,
миссионеров. Задолго до основания Пражской епископской кафедры
около 973 г., в Чехии существовали элементы церковно-организационной
жизни, в том числе связанные с великоморавской традицией. В церковнопр
авовом отношении земли Пржемысловцев были тесно и надежно связ
аны с Германией. С середины Х в. преимущественно баварская ориентация
церковных контактов начинает замещаться саксонской^ Основание

М.Ю. Парамонова. Центральная Европа накануне 1000 года 53
Пражской кафедры имело очевидный двойственный смысл: с одной стороны,
оно подтверждало внутреннюю церковную и сопряженную с ней
политическую автономию, с другой - через подчинение Праги Майнцскому
архиепископству, одному из наиболее значительных церковных и политических
центров Германии, включение Чехии в систему имперской
церкви получало формально-правовую фиксацию. Собственно политические
обстоятельства также имели существенное значение в отношениях с
империей. В частности, речь идет о значительном расширении территорий,
находящихся под контролем Пржемысловцев в 60-90 годах Х в., равно
как и о стабильной традиции чешско-германских политических связей.
Вполне обоснованным кажется предположение, что в 80-90 годах
Прага воспринималась в Германии важным центром церковной жизни в
центральноевропейском регионе. Свидетельством тому может служить, в
первую очередь, специфика начального этапа становления культа первого
местного святого - князя Вацлава^, Его почитание укрепляло престиж
Праги, а развитие культа было связано с усилиями, предпринимаемыми
со стороны империи. Одно из первых сочинений святовацлавского агиогр
афического цикла, так называемая Легенда Гумпольда, было написано
(вероятно, около 983 г.) Гумпольдом, епископом Мантуи, по прямому
приказу Отгона 1122. Как формальные обстоятельства появления этого
текста, так и его политико-идеологические интенции^з, указывают на интерес,
проявляемый к Праге и Пржемысловцам империей.
Однако особая роль в укреплении престижа Пражской кафедры в регионе
принадлежит ее второму епископу Адальберту или Войтеху Славниковцу,
мученику, к гробнице которого и отправился с паломничеством
Оттон III в 1000 г.^ Войтех был фигурой, реально воплотившей
и символически обозначившей внутреннюю парадоксальность развития
региона в эту эпоху. Он родился в начале 60-х годов Х в. и принадлежал к
роду Славниковцев, традиционно причисляемому к древней чешской аристокр
атии. В 972-981 гг. Войтех обучался в знаменитой церковной школе
в Магдебурге, игравшем в этот период роль одного из важнейших центров
подготовки церковных кадров для славянского востока. По возвращении
в Прагу в 982 г. он становится вторым епископом Пражского епископств
а. 983-988 гг. - время так называемого первого епископата Вой-
теха. Агиографические тексты, изображая конфликт, вынудивший его
покинуть Прагу, по всей видимости, весьма близки к действительности,
обнаруживая истоки противостояния епископа и его паствы в грубости
церковной и религиозной жизни, в сложности ее последовательного упорядочения.
В 989-992 г. Войтех находился в Риме, где стал монахом в греко-л
атинском монастыре святых Бонифация и Алексея. В конце 992 г. по
настоянию посланников пражского князя Болеслава II и митрополита Вилигиз
а Майнцского Войтех возвращается в Прагу и в 992-994 г. вновь исполняет
обязанности главы чешской церкви. Вероятно, это был период
наиболее интенсивной деятельности по организации церковной жизни в
Чехии. В конце 994 г. опять вспыхнул конфликт между Войтехом и чех
ами, и он вновь возвращается в Рим, в ту же обитель, что и ранее, где
54 Культурная история социального
остается до конца 996 г. К этому времени относится его встреча с Оттоном
Ш. Несмотря на требования Вилигиза вернуться к своим пастырским
обязанностям, путь в Чехию оказывается для Войтеха закрытым:
в сентябре 995 г. его братья были убиты, а наследственная резиденция
Славниковцев уничтожена пражским князем Болеславом II, посланцы
которого заявили, что чехи не желают возвращения Войтеха. Вторую
половину 996 г. Войтех провел в паломничестве по святым местам Европы,
дважды встречался с Отгоном III. Именно в это время он окончательно
принимает решение начать миссионерскую деятельность и отпр
авляется к Болеславу Храброму, из владений которого весной 997 г.
в сопровождении сводного брата Радима (Гауденция) и двух спутников
уходит с миссией к язычникам-пруссам, от рук которых и погибает в апреле
997 г.
Судьба Войтеха кажется поразительной, если учесть его принадлежность
к весьма варварской в конце Х в. аристократической среде Центр
альной Европы. В круг его общения входили виднейшие представители
духовной, интеллектуальной и политической элиты того времени. Активность
Войтеха кажется почти невероятной. Он, безусловно, был участником
"большой политической игры", а его деятельность не только являл
ась откликом на проблемы внутрирегионального развития, но и отразил
а тенденции включения отдаленной периферии в систему культурной и
политической коммуникации Латинской Европы^.

С деятельностью Войтеха и его окружения связаны усилия по распростр
анению христианства и во всем центральноевропейском, или точнее
славяно-венгерском регионе^. Войтех, принадлежавший к кругу религиозных
деятелей, для которых задача миссии соотносилась с важнейшими
целями религиозного служения, мог рассматривать Пражское епископство
в качестве опорного пункта обращения в христианство языческих народов
региона. Обоснованным кажется предположение о том, что в его
планы входило создание церковной метрополии, охватывающей всю центр
альную Европу за пределами империи во главе с Прагой^. Одним из
свидетельств этого служит святовацлавское житие (или Легенда Кристи-
ана), относящееся к числу наиболее интригующих и дискуссионных текстов
чешского средневековья^. Это житие оценивается исследователями
не только как написанное на уровне лучших образцов своей эпохи литер
атурное сочинение, но и как текст, в котором прослеживается продуманн
ая и сложная идеологическая программа. Прежде всего необходимо отметить
его значимость с точки зрения утверждения культа местных святых.
Наряду с историей Вацлава житие включает также повествование о
Мефодии и бабке Вацлава, Людмиле. Их образы не только окружены
ореолом святости, но поставлены в прямую связь с чешской историей^.
Пропаганда почитания святых, традиционная цель любого агиографического
текста, приобретает в легенде специфическое звучание. Прославление
святых выходит за рамки сугубо церковного культа, о чем свидетельствуют
и неоднократные упоминания в тексте о их роли в укреплении славы
своей земли и своего народа.
М.Ю. Парамонова. Центральная Европа накануне 1000 года 55
Другой важной темой жития является тема религиозной и исторической
преемственности Чешского княжества и Великой Моравии, в развитии
которой центральное место отведено фигуре Мефодия и специально
акцентирована его роль в христианизации обоих государств. Весьма правдоподобно
суждение о том, что упоминание о великоморавской метрополии
Мефодия, включающей семь подчиненных епископских кафедр, является
отражением реальных планов Войтеха о создании единой церковной
провинции, включающей и венгерские земли. "Мефодиевская" и "Великомор
авская" темы представляются формой выражения определенной
стратегии миссионерской деятельности, ее методов и задач. Вероятно,
что текст Легенды Кристиана был написан по прямой инициативе Войтех
а, в период его "второго пребывания" в Чехии (992-994)30, и мефодиевск
ая тема является отражением пафоса миссионерской деятельности и
апологией ее греко-византийской традиции. Приятие ее могло быть результ
атом тесного общения Войтеха с греческой монашеской средой, игр
авшей весьма существенную роль в религиозной и духовной жизни Италии
того времени^. На формирование взглядов чешского епископа не
могло не оказать влияния пребывание Войтеха в римском монастыре св.
Бонифация и Алексея^. Церковные и миссионерские планы Войтеха, вероятно,
были созвучны взглядам Феофании и Оттона III, восприимчивых,
как указывалось выше, к византийской религиозной и политической практике.
Отметим, что легенда может служить весомым, хотя и косвенным аргументом
в пользу того, что отношение к Праге как к потенциальному
центру славянской миссии со стороны германских правителей или связанного
с ними круга лиц действительно было возможно. В средневековых
текстах и в более поздней чешской исторической и политической традиции
мы можем обнаружить более или менее очевидные следы представлений
о том, что образ Войтеха каким-то образом связан с возможностью
возвышения Пражской церкви и приобретением ею статуса архиепископской
кафедры. Если планы создания "славянской метрополии" действительно
существовали у Войтеха, то их ориентация на Прагу должна была
быть прервана после его второго ухода и особенно после уничтожения
его семьи чешским князем. Предположение И. Фрида о том, что брат
Войтеха Гауденций (Радим) являлся прямым продолжателем его прожектов
и, будучи посвящен в "архиепископы святого Адальберта", еще в
999 г. видел своей резиденцией не Гнезно, а Прагу, представляется весьма
сомнительным^. Косвенные подтверждения такой интерпретации, приводимые
им, не кажутся вполне убедительным.
Говоря о месте Праги в контексте религиозного и политического развития
региона, можно отметить и некоторые свидетельства "позитивного"
восприятия Праги в германской церковной и политической среде конц
а Х в. В частности, об этом свидетельствует распространение культа
Вацлава за пределы Чехии: следы его почитания в конце Х - начале XI в.
отмечены в Германии и Польше^. Кроме того, можно вспомнить указанную
выше оговорку Гилдесгеймских анналов, переносящих события

^'
^
56 Культурная история социального
Гнезненского съезда в Прагу^. Любопытно, что следы религиозного авторитет
а Праги обнаруживаются и в первом житии Войтеха, т.е. тексте,
имеющем непосредственное касательство к позиции Отгона Ш. Хотя в
целом оно весьма негативно характеризует чехов как противников святого,
тем не менее в нем присутствует нота доброжелательности: святой выр
ажает привязанность к своей земле и готовность ей служить^. Важно
также, что Прага дважды названа здесь "святым городом", причем религиозный
престиж прямо связывается с ее восприятием как города св. Вацл
ава^. Однако недальновидная политика Пржемысловцев в отношении
Славниковцев, прежде всего отразившаяся в конфликтах и разрыве с
Войтехом, бесспорно бросала тень на репутацию Праги как наиболее
важного христианского центра региона за пределами Германии^.
Главными соперниками Пржемысловцев в регионе были польские
Пясты. В последней трети Х в. польские правители (Мешко 1 и его сын
Болеслав Храбрый) добились значительных успехов в консолидации власти
и одновременно развернули широкую экспансию в прилегающих землях^.
Немаловажное место в политической жизни региона принадлежало
польско-чешскому конфликту, связанному с борьбой Пястов и Пржемысловцев
за пограничные территории. В 90-х годах Х в. чешские князья уступили
конкурирующей династии обширные земли, в состав которых, вероятно,
входили Силезия, Малая Польша и Моравия. Последовательно
нараставший в 90-е годы Х в. кризис власти Пржемысловцев вылился в
весьма трагические события в начале следующего столетия, чуть было не
стоившие династии ее управления в чешских землях^. В то же время
польские правители, особенно Болеслав Храбрый, постоянно укрепляли
свое положение и могущество, распространяя свои амбиции, видимо, на
весь западнославянский регион.
Укрепление политического господства польских князей сопровождалось
усилиями в деле христианизации их владений. В конце 60-х годов
Х в. значительная роль в обращении польского князя и создании основ
церковной жизни принадлежала Праге и германской церкви, прежде всего
Магдебургскому apxиeпиcкoпcтву'". Вероятно, около 968 г. было созд
ано подчиненное ему миссийное епископство в Познани. Церковная история
Польши этого периода представляет собой весьма загадочный,
скрытый от глаз историков процесс. Вполне корректными, однако, кажутся
предположения, что Пясты последовательно стремились добиться
церковной автономии для своих земель. В частности, второй познанский
епископ Унгер (983-1012), по всей видимости, не был связан в церковнопр
авовом отношении с Магдебургом. Источники называют его "епископом
земли", т.е. он выступает в качестве полноправного церковного главы
польских земель^. Одно из наиболее важных, хотя и вызывающих
бесконечные споры относительно своего содержания и происхождения,
свидетельств усилий Пястов в достижении церковной автономии относится
к 990 г. Речь идет об адресованном папе дипломе, передающем под его
патронат владения некоего правителя, с которым современные исследов
атели однозначно идентифицируют Мешко. Вероятно, планы Мешко
1^.
М.Ю. Парамонова. Центральная Европа накануне 1000 года 57
были не только знакомы, но и весьма близки его сыну, Болеславу Храброму,
добившемуся их воплощения в ходе Гнезненской встречи с Отгоном
Ш.
Рассмотренные выше обстоятельства развития польских и чешских
земель указывают на весьма острое столкновение местных правящих дин
астий. Характерно, что в этих амбициях органично сочеталось стремление
местных правителей и к политическому могуществу, и к церковной
автономии, т.е. к праву самостоятельной организации религиозной жизни
в своих землях. Эти политические игры, в свою очередь, так или иначе
упирались в планы и намерения германских правителей на востоке. Объяснение
того факта, что ситуация, которую условно можно назвать спором
Праги и Гнезно, разрешилась в 1000 году в пользу польской стороны,
требует аргументов иного уровня, чем указанные выше "объективные исторические
предпосылки". Поворот событий, при котором именно польский
князь выступил в роли "друга и сотрудника" императора, мог произойти
только при наличии каких-то дополнительных условий, придавших
исключительный и уникальный характер решениям Отгона III. Многочисленные
исследования, посвященные гнезненским событиям, в основном
затрагивают спорные и безнадежные, с точки зрения возможности
их окончательного разрешения, вопросы церковной и политической
истории. Речь идет о правовом содержании решений Отгона Ш как в политической
сфере (состоялась ли коронация Болеслава? если да, то каков
а мера ее легитимности?), так и церковной (имело ли основание Гнезненской
епархии правовую силу в свете притязаний Магдебурга? Какова был
а территория, подлежащая юрисдикции Гнезно?)^. Как правило, на второй
план уходит главная особенность путешествия императора в польские
земли: это было благочестивое паломничество и акт религиозного
поклонения. Между тем, все хронологически близкие событию тексты
именно таким образом оценивают действия и цели императора^*. Современные
исследователи упрекают средневековых авторов в скудости информ
ации, существенной с точки зрения достоверной реконструкции "ре-
альной истории" и видят в этом проявление либо плохой осведомленности,
либо тенденциозности. Однако тенденциозность, точнее говоря, открыто
(как у Титмара) или подспудно (как у Бруно Кверфуртского) присутствующ
ая в текстах полемика с позицией Отгона в отношении Польши,
не затрагивает понимания современниками упомянутого события
именно как паломничества на гробницу мученика.

Из ученых, занимавшихся проблемами центральноевропейской истории
накануне 1000 г., лишь немногие безоговорочно связывали смысл
гнезненских событий с фигурой пражского епископа. Чешский историк и
филолог О. Кралик в серии исследований, не получивших, впрочем, бесспорного
признания, настаивал на том, что Войтех был крупнейшей фигурой
центральноевропейской истории своего времени. Ученый считал
его важнейшим участником большой политической игры, представлявшим
и в большой степени определявшим программу восточной политики
Оттона III. Недальновидность чешского князя дала Болеславу Храброму
58 Культурная история социального
возможность воспользоваться фигурой Войтеха и сыграть в глазах Отгон
а роль его последователя и преемника. Немецкий историк И. Фрид в своем
исследовании, специально посвященном обстоятельствам "гнезненского
акта"^, не только осуществляет ревизию всех более или менее конвенцион
альных заключений по поводу этого события, но и специально подчеркив
ает исключительное значение фигуры святого-мученика. Версия
И. Фрида исходит из утверждения, что "практические решения" встречи -
королевская коронация и учреждение архиепископства - носили характер
своеобразной импровизации и были следствием более или менее неожид
анной "констелляции" интересов разных участников события (Отгон
а III, Болеслава и Гауденция). Исследователь указывает на центральное
значение фигуры Войтеха: отношение к нему стало фактором мотив
ации поступков главных действующих лиц. В отличие от О. Кралика,
И. Фрид более определенно оценивает функции святого с точки зрения
символической нагрузки его образа: Войтех был важен не столько как
идеолог, носитель какой-то политической программы, сколько как знаков
ая фигура, необходимая для идентификации целей и стилизации поведения
участников встречи. Помимо ряда спорных гипотез можно отметить
два наблюдения И. Фрида, созвучные современным исследованиям
о политических функциях святых. Во-первых, он отмечает, что путешествие
Отгона не только являлось паломничеством, но и было связано
с тенденциями утверждения культа Войтеха в качестве имперского
святого. Во-вторых, и основание архиепископства в Гнезно, и возвышение
(по мнению исследователя, коронацию) Болеслава И. Фрид связывает
с обладанием мощами Войтеха, что подразумевало символическую
причастность к славе святого.
Предложенная немецким историком модель объяснения кажется более
адекватной рассматриваемой эпохе, нежели анахронистические поиски
целостной идеологической программы и политического расчета, где
Войтех и участники гнезненских событий выступают как своего рода
"члены одной партии". Функции святого как посредника, интегрирующего
фактора в отношениях между германским и польским правителями во
время Гнезненских событий кажется важной проблемой для исследования.
И. Фрид рассматривает эту проблему, главным образом, в контексте
типичной модели организации социальных связей, формирующихся в
процессе становления культа. Существенным элементом идентичности
сообщества было чувство взаимной близости к святому через обладание
его мощами. Анализ созданных средневековыми текстами образов участников
событий, важности для их характеристик отношений со святым или
к святому остается за пределами исследования. Между тем, реконструкция
возникшей как проекция реальности через призму фигуры святого
"репутации" того или иного центральноевропейского правителя и его земли
задает особый ракурс для интерпретации предпочтений Отгона III в
1000 г. Из сферы "объективных условий" анализ переносится в область
ценностных фикций, значимых для участников события и предопределивших
стилизацию ими своего политического поведения.
fg"""wp"^
М.Ю. Парамонова. Центральная Европа накануне 1000 года 59
Тот факт, что Праге и Пржемысловцам не было суждено реализов
ать шанс на создание метрополии и возвышение, в значительной мере
был обусловлен обстоятельствами отношений с Войтехом: их негативными
последствиями для репутации Чехии, не менее, чем их реальной канвой.
Наиболее близкой к событиям Гнезненского съезда и их идеологическому
контексту можно считать позицию первых житий св. Войтеха, напис
анных людьми из ближайшего окружения императора вскоре после
гибели святого. Как первое, так и второе жития указывают на сопротивление
чехов усилиям Войтеха по введению норм христианской и церковной
жизни. Именно это является причиной его ухода из страны, а отрицательный
эффект создаваемого образа еще усиливается темой изгнания
Войтеха - чехи отказываются принять его обратно после второго ухода
из Праги^. В первом житии негативная характеристика Чехии не исключ
ает некоторых позитивных оценок, в то время как из второго
жития исчезают даже следы доброжелательности. Его автор - Бруно
Кверфуртский - выступает создателем последовательно негативного
образа Чехии и ее правителя.

Отмечу две важных особенности второго жития. Во-первых, Бруно
доводит до предела противопоставление Войтеха и Чехии^. Во-вторых, в
его тексте особо, в сравнении с первым житием, акцентирована тема безбожия
чехов и чешского правителя. В этой связи важным кажется изобр
ажение эпизода убийства братьев Войтеха князем Болеславом^. Более
или менее традиционный политический (профанный) конфликт предст
авлен как сцена святотатства; в такой интерпретации события нетрудно
обнаружить тенденции однозначной религиозной дискредитации чехов.
Болеслав и его дружина выступают как безбожники, нарушающие
клятву и совершающие грех убийства в день св. Вацлава. Тема безбожия
умело акцентируется в тексте Бруно использованием образов святовацл
авской агиографии: чехи не только отказываются соблюдать праздник
святого, но сам чешский правитель, как братоубийца, уподобляется своему
предку, погубившему Вацлава. В этом эпизоде отчетливо обнаруживается
стремление автора добиться эффекта религиозного осуждения Чехии: ее
правитель и ее народ лишены связи со своим святым патроном (св. Вацлавом),
а их происхождение восходит к братоубийце, но не к мученику^. Примеч
ательно в этой связи и содержащееся в другом принадлежащем перу Бруно
агиографическом тексте замечание о том, что чехи желали получить мощи
св. Адальберта (Войтеха), но не могли этого сделать^. В сущности, речь
идет о невозможности связи между чехами и новым святым-мучеником, так
же, как и Вацлав, происходящим из их среды.
Отрицательная характеристика Чехии в связи с персоной Войтеха
присутствует и в текстах, не связанных прямо с "оттоновской" традицией^.
Мотив религиозного осуждения присутствует в тексте Хроники Титм
ара Мерзебургского, хотя он далек от экстремизма агиографических
текстов. Отношения чехов со святым характеризуются Титмаром весьма
кратко^, однако он упоминает об их неповиновении епископу и последов
авшем за этим проклятием Чехии, а говоря о смерти Болеслава II, мер60
Культурная история социального
зербургский епископ напоминает о наказании за непослушание Христову
посланнику^. Тема неповиновения, проклятия и наказания за сопротивление
Войтеху преобладает в изображении отношений епископа и чехов
в сочинении, принадлежащем чешскому хронисту первой четверти XII в.
Козьме Пражскому^. Вероятно, это было не только преломлением собственно
агиографической топики, но и осмыслением в чешской традиции
образа Войтеха как символической и проблематичной фигуры национ
альной историйке.
О том, что к началу XII в. эта тенденция восприятия образа Войтеха
имела свою предысторию, как кажется, свидетельствуют обстоятельства
похода чешского князя Бржетислава 1 на Польшу в 1039 т.ш'~^ В результате
мощи Вацлава (и других святых, находившиеся в Гнезно^) были перевезены
в Прагу. Сцена, описываемая Козьмой, весьма определенно выраж
ает мотив покаяния чехов^. Нельзя точно определить, аутентична ли
она реальным событиям либо же стилизована в соответствии с представлениями
XII в. Однако в любом случае осуществленное Бржетиславом
"возвращение" святого в Прагу почти полвека спустя после изгнания приобрет
ало смысл восстановления справедливости для участников и современников
события. Характерно также, что с этим могли быть связаны и
весьма далеко идущие планы основания архиепископской кафедры в Праге^.
Эта неудавшаяся попытка реванша перед Гнезно, вероятно, указывает
на адекватное осознание в чешской традиции роли Войтеха в системе
отношений с империей. А также на то, что всякий символ функционально
значим только в своем контексте.
Репутация Чехии и ее правителя сложилась под влиянием более чем
проблематичных отношений с Войтехом и имела с точки зрения окружения
Отгона Ш откровенно негативный характер. Особенно существенная
роль принадлежит здесь первым агиографическим сочинениям, прежде
всего вышедшим из-под пера Бруно Кверфуртского. Отношения с Войтехом
определили чехов и их правителя как нечувствительных к вере и даже
враждебных ей. Фигура Войтеха не была использована как фактор союз
а с империей в ситуации, поставившей во главу угла значимость религиозных
аспектов идентификации политической стратегии^. Прямо противоположным
по смыслу, но аналогичным с точки зрения значимости
"взаимоотношений" с Войтехом было восприятие той же средой Болесл
ава Храброго и Польши; "позитивный" образ польского князя являлся
бесспорной стилизацией действительности, он, тем не менее, возник
отнюдь не на пустом месте. Укажем на некоторые факты реального взаимодействия
Болеслава с Войтехом и кругом апологетов христианской
миссии и радикального религиозно-аскетического подвижничества, к которому
принадлежал пражский епископ. Источники свидетельствуют о
личном сближении князя с Войтехом: Болеслав оказывал ему покровительство,
а после его гибели заботился об утверждении его культа^.

Свою роль, вероятно, сыграл и политический союз со Славниковцами, о
чем говорит факт участия старшего брата Войтеха, Собеслава, в походах
Болеслава^. Возможно, реальная ситуация в его землях делала правите^"l
"'"Д9
М. Ю.Парамонова. Центральная Европа накануне 1000 года 61
ля совсем недавно открытой для систематической христианизации страны
более чувствительным (чем чешского князя) к идее активного обращения
язычников^. Поздняя польская агиографическая традиция связывает с
деятельностью Войтеха и инициативой Болеслава процесс христианизации
в польских землях^. Укорененность такого представления раскрывает,
вероятно, упоминание Болеслава Храброго как первого христианского
правителя Польши в письме Матильды Швабской к Мешко II, сыну Болесл
ава Храброго^. Кроме того, можно указать на близкое соседство
Польши с воинственными язычниками: не случайно, что во время мятежа
полабских славян, в 80-90-х годах Х в., польские князья были верными союзник
ами германских правителей.
Необходимо отметить, что отношения Болеслава Храброго с Войтехом
(и при его жизни, и посмертно) не были единственным случаем сотрудничеств
а польских правителей с близкими Отгону III религиозными кругами.
Польский князь и после Гнезно поддерживал контакты с представителями
религиозно-аскетических движений. В частности, он получил самую высокую
оценку в сочинениях Бруно Кверфуртского, который стал его главным
апологетом в годы правления гораздо менее чувствительного к идеям религиозного
универсализма Генриха 11^.
Бруно относится к числу наиболее ярких проповедников христианской
миссии на востоке. Он был одним из тех мыслителей догригорианской
Европы, которые определили функции упрочения и расширения веры
в качестве безусловного этического долга христианского правителя^.
В своей миссионерской деятельности (1004-1009), завершившейся мученической
гибелью у пруссов в 1009 г., Бруно встретил поддержку Болесл
ава Храброго^. Болеслав Храбрый поддерживал также контакты со
св. Ромуальдом (умер в 1027 г.), одним из наиболее ярких представителей
радикального монашеско-аскетического движения догригорианской ЕвропыT.
Члены монашеской общины Ромуальда приняли участие в миссии,
отправившейся в Польшу для осуществления христианизации славян^.
В организации этой миссии, состоявшей из польских и итальянских
монахов и братьев-мирян, соединились усилия Отгона III, Бруно Кверфуртского
и Болеслава Храброго^.
В окружении Отгона III поведение Болеслава Храброго воспринималось
как вполне искреннее и соответствующее идеальным требованиям
к христианскому правителю. Главным свидетельством тому является ранняя
агиография св. Войтеха и сочинения Бруно Кверфуртского^. В первой
легенде (первая редакция которой, imperialis, отражала официальную
позицию накануне канонизации) говорится о любви Болеслава к святому
(еще до его появления в Польше), а причиной прихода к нему Войтеха назыв
ается "дружеское расположение" к князю^. Однако в целом польский
князь оказывается как бы в тени святого, выполняя роль его помощника.
Настоящее прославление Болеслава как активного сподвижника святого
отражено в житии Войтеха, созданном Бруно Кверфуртским^.
В сочинении Бруно образ Болеслава приобретает бесспорные черты
активного попечителя о вере. Он характеризуется, как тот, "кого Бог оп62
Культурная история социального
ределил ему [Войтеху] помощником в его деле", как "отец слуг божьих".
Отношения миссионера и князя представлены гораздо более выразительно,
чем в первом житии. Их содержание определяется через понятия любви
и искренней привязанности польского князя к святому^. Характерно,
что и в уста Войтеха автор вкладывает замечание о том, что он пришел с
миссией из земли польского князя Болеслава, что подчеркивает связь святого
с Польшей^. Позитивная характеристика Болеслава нашла свое отр
ажение и в других, почти одновременно написанных сочинениях Бруно.
В первую очередь необходимо назвать знаменитое письмо Генриху II, относящееся
к периоду вражды германского правителя с Болеславом Храбрым
(1008 г.). Этот текст рассматривается как один из важнейших прогр
аммных документов, провозглашающих идею радикальной миссии и
вооруженной борьбы с язычниками и предваряющих возникновение идеи
крестового похода^. Бруно заявляет о своей любви и приязни к польскому
князю и посвящает несколько страниц темпераментному рассуждению
о необходимости союза немецкого и польского государей в борьбе с
язычниками. Бруно прославляет польского князя как истинного христи-
анского правителя, который, подобно Карлу Великому и Константину,
видит свою задачу в распространении веры и искоренении язычества^.

Взаимодействие трех персонажей - Отгона III, Войтеха и Болеслава -
кажется весьма органичным в текстах, относящихся к так называемой оттоновской
традиции или связанных с ней. В первых житиях Войтеха указыв
ается, что, отправляясь со своей миссией, он имел длительную беседу
с императором и встретил у того полное понимание^. Эксцентричное отр
ажение этого мотива можно обнаружить в интерполяции хроники Адем
ара Шабанского. Ее автор утверждает, что миссия Войтеха (он связывает
ее с христианизацией Польши) была прямо инициирована Отгоном^.
В свою очередь, в представлении авторов житий, Войтех и сам выбирает
Польшу в качестве стартового пункта своей миссии, а Болеслав выступает
в качестве покровителя и помощника святого^. Бруно также указывает,
что после смерти Войтеха польский князь и его земля находятся под
защитой мощей святого^.
Средневековая традиция создала и сохранила представление о тесном
взаимодействии Отгона, Войтеха и Болеслава Храброго. Условно здесь
можно вычленить два аспекта: собственно религиозный и политический.
Отгон, Болеслав Храбрый и Войтех выступают как единомышленники
в осуществлении планов христианской миссии и обращения язычников.
После смерти Войтеха и император, и польский князь проявляют глубокое
почтение к мученику и заботу о его кульге. В свою очередь, религиозное
благочестие Болеслава и его символическая причастность славе мученика
является фактором его политического возвышения. В этой связи весьма
важным кажется зафиксированный поздней традицией (у интерполятора
Адемара и в хронике Галла Анонима) мотив обмена части мощей Войтеха
на символы политической власти^. Синкретическое переплетение религиозных
и политических аспектов зафиксировано и в изображении современник
ами обстоятельств Гнезненской встречи^, однако их органическое
М.Ю. Парамонова. Центральная Европа накануне 1000 года 63
единство исчезает в изображении поздних авторов. Галл Аноним, кажется,
оттесняет на задний план характеристику путешествия Отгона как паломничеств
а на могилу святого: на первый план выдвигается политический
аспект и описание соответствующих ритуальных и правовых процедур^.
Королевская коронация Болеслава оказывается не столько продолжением
акта благочестия, сколько особым мероприятием, имеющим свои
собственные основания в силе и могуществе князя^. Однако изображение
съезда Титмаром отражает неразрывную взаимосвязь собственно религиозных
и политических аспектов. Отрицательно относясь к действиям Оттон
а^, хронист, однако, понимает их логику - акт благочестия как таковой
приобретает политические последствия - возвышение польского князя^.
Гнезненские события примечательны и чрезвычайны в силу целого
ряда обстоятельств. Бесспорно, впервые процедура общения германских и
центральноевропейских правителей была откровенно облечена в формы
религиозного ритуала. Символика собственно политической репрезентации
и религиозного ритуала органично переплетаются в доступной реконструкции
процедуре встречи Отгона и Болеслава. В этом событии впервые
заявила о себе значимость христианских символов для политической
идентификации центральноевропейских правителей. Св. Войтех стал символом
не только германо-польского союза, но и христианской репутации
Польши и ее правителя. Значимость "своих святых" для утверждения престиж
а династии и земли последовательно осознавалась в политической
практике Центральной Европы.
Экстраординарность гнезненских событий не ограничивается ни тем,
что это был первый прецедент религиозной стилизации отношений герм
анских и центральноевропейских правителей, ни даже впечатляющими
практическими последствиями - созданием первой центральноевропей-
ской метрополии и (возможной) коронацией первого правителя в регионе.
В событиях 1000 года отразились намерения Отгона III - парадоксальные
в своей одновременной оторванности от реальности и выразительной
укорененности в эпохе. Христианская сакральность власти, неразрывность
политической и религиозной миссии, нашедшие свое выражение в
позднеоттоновской концепции христомимезиса правителя, имели для Оттон
а III императивное и вместе с тем вполне практическое звучание. Эти
представления предопределили параметры выбора союзника, или точнее
говоря - параметры моделирования образа союзника.
Функции фигуры Войтеха в событиях 1000 г. проявились в том, что
святой выступил символом религиозных и политических мероприятий, и
эта знаковость была, вероятно, не менее существенной, чем собственно
практические соображения. Единение императора и польского князя произошло
не столько на основе выполнения конкретной политической прогр
аммы, сколько в связи с обоюдной причастностью к святому как символу
религиозной миссии на Земле. Вероятно, в данном случае можно говорить
о том, что действия императора обнаруживают максимализм в стремлении
следовать религиозным критериям в идентификации политической
стратегии и выборе союзника. Уже при его преемнике, Генрихе II,

64 Культурная история социального
получившем, кстати, репутацию образцового благочестивого правителя
и святого, язык и мотивы политического общения возвращаются в традиционное
русло практических интересов и возможностей. Это обнаружилось,
в частности, и в утрате культом Войтеха значения символа польскогерм
анского союзничества.
Репутация истинно благочестивого правителя, сложившаяся вокруг
фигуры Болеслава Храброго, была, как кажется, необходимым звеном
в цепи обстоятельств, приведших к Гнезненскому съезду. Политический
триумф был бы невозможен без символической фигуры святого, которая
указывала на религиозность польского князя и давала повод для его идентифик
ации с идеальным образом христианского правителя. Во многом
аналогичны знаковые функции Войтеха и в моделировании сохраненного
исторической памятью образа венгерского правителя Стефана, созданного
в более поздней по отношению к событиям 1000 г. письменной традиции,
но связанного с ними своим происхождением. Образ Болеслава Храброго,
равно как и других правителей региона, был воспринят в окружении
Отгона Ш в свете символической фигуры Войтеха. Безусловно, это
восприятие носило характер стилизации, однако в ней отразились значимые
приоритеты конкретной среды. Эта стилизация определила конкретные
акции императора и сохранилась в последующем отображении событий
и в исторической памяти их участников. Система понятий, примененн
ая Отгоном, в обостренной форме обнаружила глубокие культурные
сдвиги в развитии региона: критерии христианской идентичности становились
элементом этики и языка политического общения.
1 Новейшие исследования о Гнезненском съезде см.: Fried J. Otto III und Boleslaw Chrobry.
Das Widmungsbild des Aachener Evangeliars, der "Akt von Gnesen" und das frilher polnische und
ungarische Konigtum. Eine Bildanalyse und ihre historischen Folgen. Stuttgart, 1989; Labuda
G. Zjazd Gnieznieriski r. 1000 w oswietleniu ikonograficznym // Kwartalnik Historyczny. 1991.
2. S. 3-18: Studia nad pocz^tkami paristwa Polskiego. Poznari, 1987-1988. Т. 1-2. S. 237-320:
StrieIczykJ. Niemiecki g}os о Ziezde Gnieznieriskim // Czasopismo Prawnohistoryczne. 1991. 43.
S. 144-151; Gone/I К. Ein Erzbistum in Prag oder in Gnesen //Zeitschrift furOstforschung. 1991.
40. S. 10-27.
2 О Войтехе-Адальберте, обстоятельствах его жизни и посмертной канонизации см.: Voigt
H.G. Adalbert von Prag: Ein Beitrag zur Geschichte der Kirche und des Monchtums im zehnten
Jahrhundert. Berlin, 1898. CM. также: Dvornik Fr. Svaty Vojtech, druhy prazsky biskup. Rome,
1967; Krallk 0. Slavnikovske interludium. Ostrava, 1966; Idem. Od Radima ke Kosmovi:
К nejstarSi'm dejinam Ceske vzdelanosli. Praha, 1968; Idem. Sest legend hiedd autora. Praha, 1968;
Novy R. Slavnikovci v rane stredovSkyeh Cechach // Slavnikovci ve sftedovekem pisemnictvi.
Praha, 1987; Swiety Wojciech, 997-1947: Ksi^ga pami^tkowa. Gniezno, 1947.
^ Впрочем, полнота освещения этого события и аутентичность информации могут быть
признаны лишь с оговорками. Четыре источника являются основополагающими для изучения
Гнезненского съезда - Хроника Титмара Мерзебургского, Кведлинбургские и
Гильдесгеймские анналы, сочинение польского хрониста Галла Анонима. Для трех первых
текстов хронологический разрыв между событием и его фиксацией был невелик, и
соответственно в них можно предполагать относительную аутентичность, если не информ
ации, то реакции на событие. Хроника Галла Анонима создавалась более чем 100 лет
спустя после Гнезненского съезда (начало XII в.) и представляет наиболее выразительную
и яркую картину события, вероятно, созданную на основе более раннего, но не сохр
анившегося, сочинения.
М.Ю. Парамонова. Центральная Европа накануне 1000 года 65
* Annales Hildescheimenses / Ed. G. Waitz // Scriptores Rerum Germanicarum (далее SRG). Hannover,
1878. S. 28; Annales Quedlinburgenses/ Ed. G.H.Pertz//MGHSS.T. III. Hannover, 1839.
S. 77; Thietmari merseburgensis episcopi Chronicon / Ed. W. Trillmich // Ausgewahite Quellen zur
deutschen Geschichle des Mittelalters (далее AQDGdMA). B., 195- IV, 45. S. 160.
^ Anonimi tzw. Galla kronika czyli dzieje ksi^zal polskich / Ed. K. Maleczyriski // Monumenta Poloniae
Historica.Series nova (далее MPH). T. II. Krak6w, 1952. 1, 6, S. 18ff.: Hoc autem quod //
MGH SS. T. XV-2. Hannover. 1888. CM. также: Translacio st. Abundii et Abundancii // MGH SS.
T. IV. S. 575, примеч. 21 (где упоминается о горячем стремлении Отгона III перенести реликвии
св. Адальберта в Рим). Полемику с Г. Вайтцем, связывавшим происхождение этих
легенд одним временем и общими тенденциями, см.: Vojgt H.G. Ор. cit. S. 233; О желании
Отгона III приобрести реликвии Войтеха, которые он получил у польского князя в обмен
на золотой трон Карла Великого, упоминает "интерполятор" истории Адемара Шабанского
(Ademari Historianim Libri III / Ed. G. Waitz // MGH SS. T. IV. S. 130). Анонимную легенду
о чудесах Войтеха см.: Post Mortem vero 3/Ed. G.H. Pertz // MGH SS. T. IV. Hannover,
1841. S. 613-616.

Можно отметить, что в представлении Галла цели визита императора носят весьм
а отчетливую политическую окрашенность: это уже не столько благочестивое паломничество,
сколько желание встретиться с могущественным и прославленным польским
князем.
*Радим как "archiepiscopus sancti Adalberti" упомянут в грамоте Отгона III от 2 декабря
999 г. (DO III, 339), его смерть относят к 12 октября 1006 г. (Graus Fr. Necrologium
bohemicum - martyrologium Pragense // Ceskoslovensky Lasopis Historicky (ЙСН). 1967. 15.
S. 789-810; RyneS V. Radium-Gaudentius v teske dejinn^ tradici // ?NM. 1967. 136. S. 1-8).
О его посвящении в архиепископский сан см.: Cosmas, 1, 34; Thietmari, IV, 45; Post mortem
vero, 5; An. Hildescheimenses. S. 28.
" Gallus, 1, 6, 17; Post mortem vero, 5; Вероятно, описываемая Галлом Анонимом процедура -
Отгон возложил на голову Болеслава корону (imperoalis diadema) и вручил ему копье
св. Маврикия (et pro vexillo triumphali clavum ei de cruce Domini cum lance sancti Mauritii dono
dedit), после чего утвердил его "братом и сотрудником" империи и провозгласил "другом
и союзником римского народа" ("fratrem et cooperatorem imperii constituit, et populi Romani
amicum et socium appellavit") - отражает реальные события и заимствована из какого-то
несохранившегося древнего источника. Неисчерпаемые дискуссий по поводу ритуальносимволического
и политико-правового значения этой сцены не дают оснований считать,
что коронация Болеслава состоялась de facto (как интерпретирует смысл этого события
сам Галл). Более адекватным кажется ее интерпретация в духе соотнесенности с элемент
ами политических византийских ритуалов. Подробнее см.: Wasilewski Т. Bizantynska symbolika
zjazdu Gniezriieriskiego i jej prawnopolityczna wymowa // Przegl^d Historyczny (далее:
PH). 1966. 57. 1. S. 1-14; Fried]. Otto III... S. 122ff.
^ CM. у Титмара (V, 10): "Deus indulgeat imperatori. quod tributarium faciens dominum ad hoc uniquam
elevavit". Интересный анализ терминологии Бруно Кверфуртского см.: Fried J. Otto
III... 77 ff.
" Нотап В. Geschichte des ungarischen Mittelalters. В., 1940. Bd. 1. S. 160ff.
^ Традиционно, Гнезненский съезд и "венгерские события" рассматриваются как рядоположенные
в контексте развития Центральной Европы и германской политики в регионе на
рубеже тысячелетия. В средневековой венгерской традиции сохранилось "воспоминание"
о связи "польских" и "венгерских" событий, в частности, в Житиях св. Стефана, написанных
в последней трети XI в.-начале XII в., накануне и после его официальной канонизации,
упоминается также о соперничестве послов польского и венгерского правителей за
королевскую корону, которую они чаяли получить из рук папы (Legenda maior S. Stephani
9/Ed. E. Bartoniek // Scriptores Renim Hungaricarum (далее: SRH). Budapest II, 1939. P. 387ff.;
Cronika Hungaro-Polonica. Pars 1: Vita s. Stefani/ed. B. Kaczonyi. Szegeb, 1969. P. 30ff.
" Neue Deutsche Geschichte. MUnchen, 1984-1986. Bd. 1: Prinz Fr. Grundlagen und Anfange:
Deutschland bis 1056. 1985; Bruhl С. Deutschland-Frankreich: Die Geburt zweier Volker. Koln:
Wien, 1990; Fried J. Der Weg in die Geschichte: Die Urspriinge Deutschlands bis 1024. B., 1994.
Bd. 1; Glocker W. Die Verwandten der Ottonen und ihre Bedeutung in der Politik: Studien zur
Familenpolitik und zur Genealogie des Sachsischen Kaiserhauses. Koln; Wien, 1989; Keller H.
3. Одиссей, 1997...
66 Культурная история социального
Grundlagen ottonischer Konigsherrschaft // Reich u. Kirche vor dem Investiturstreit / Hrsg. K.
Schmid. Sigmaringen, 1985. S. 17-34; Kaiserin Theophanu: Begegnung des Ostens und Westens
urn die Wende des ersten Jahrtausends / Hrsg. A. Euw, P. Schreiner. Sigmaringen, 1993.
Bd. 1-2.
l^ Исследования о деятельности Людольфингов на востоке на рубеже 1000 г. поистине необъятны;
из новейших работ см.: Fried]. Otto III...: Liibke Ch. Slaven und Deutschen urn das
Jahr 1000 // Medievalia Historica Bohemica. 1993. 3. S. 59-90; Idem. Zwischen Triglav und
Christus: Die Anfange der Christianisierung des Havellandes // Wichmann-Jahrbuch des
Diozesangeschichtsvereins. 1994/1995. Neue Folge 3. XXXIV-XXXV. 15-35; Slrzeiczyk J.
Niemiecki gtos. S. 144-151.
^ Как показывает история последних трех десятилетий Х в., создание церковно-организационной
системы в этих землях в любом случае было связано с германским влиянием -
о чем, в частности, свидетельствует основание Пражской епископской кафедры, подчиненной
Майнцской метрополии около 973 г., миссийного епископства в Познани в 968 г.
и общепольской церковной организации с центральной архиепископской кафедрой в
Гнезно в 1000 г. CM.: Fried J. Otto III...; Lubke Ch. Slaven und Deutschen; Gorich K. Ein
Erzbistum. S. 10-27.
M Fried J. Otto III...; Idem. Der Weg in die Geschichte. S. 187ff; /^wi.Theophanu und die Slawen:
Bemerkungen zur Ostpolitik der Kaiserin // Kaiserin Theophanu, 361-370.

15 FriedJ. Theophanu... S. 370; см. также полемические замечания X. Любке: Lubke Ch. Slaven
und Deutschen. S. 79.
ie О значимости миссионерской и церковной деятельности в идеологическом оправдании достоинств
а правителя, содержащемся в сочинениях одного из крупнейших представителей
"оттоновской" миссионерской программы Бруно Кверфуртского см.: Wenskus R. Ор. cit.;
Kahl H.D. Compellere intrare // Heidenmission und Kreuzugsgedanke in der deutschen Ostpolitik
des Mittelalters. Darmstadt, 1973.
l" Fried /.Otto III... S. 117ff.
l* Отступление от традиционных притязаний на прямое господство в регионе уже при жизни
Отгона вызывало раздражение в среде германских светских и церковных князей. Преемник
Отгона III на германском престоле, Генрих II, решительно отказался от политической
стратегии своего предшественника. CM.: FriedJ. Otto III... S. 140.
l^ И. Фрид (Fried J. Theophanu. S. 366, 370) полагает, что в рамках церковной политики Оттон
а II и Феофании роль предполагаемого "западнославянского архиепископа", независимого
от немецкой церковной системы и подчиненного прямо Риму, могла отводиться
пражскому или познанскому епископам. См. также: Lubke Ch. Slaven und Deutschen. S. 78ff.
20 Graus Fr. Bohmen zwischen Bayern und Sachsen // Historica, 1969. 17. S. 5ff, 17.
21 О развитии святовацлавского культа см.: Graus Fr. Kirchliche und heidnische (magische)
Komponenten der Stellung der Premysliden. Premyslidensage und St. Wenzelideologie // Siedlung
und Ferfassung Bohmen in der Fruhzeit. Wiesbaden, 1967. S. 148-161; Idem. Der Herrschaftsantritt
St. Wenzels in den Legenden // Ostmitteleuropa in Geschichte und Gegenwart. Festschrift fUr
G. Stokl. Koln; Wien, 1977. S. 287-300; Idem. Der Heilige als Schlahtenhelfer. Zur Nationalisiening
einer Wanderzalung in der Mittelalterlichen Chronistik // Festschrift f. H. Beumann.
Sigmaringen, 1977. S. 342-354; Idem. St. Adalbert und St. Wenzel. Zur Funktion der mittelalterlichen
Heiligenverehrung in Bohmen // Europa Slavica - Europa Orientalis: Festschrift f. H. Ludat.
B., 1980. S. 205-231; Treitlk D. Kosmova kronika. Studio k pdCatkum Ceskeho dejepisectvi a politickeho
mySleni. Praha, 1968.
22 Fontes rerum Bohemicarum 1. Praha, 1873. S. 149. О проблемах датировки и места в филиационном
ряду см.: LudvikovskyJ. Crescente fide, Gumpold and Christian // Sbornik Praci Filologicke
Fakulty Bmenske University (далее: SPFFBU). 1955. Dl. S. 57-63; Idem. Kristianii tzv.
Kristian//SPFFBU. 1964. E9. S. 139-147.
23 в качестве аналогии, можно упомянуть два текста, относящиеся к кругу "оттоновской
агиографии" и посвященные Матильде, жене первого правителя из этой династии Генрих
а 1. Их возникновение (в 973 и около 1002 г.) было связано с задачами династического
прославления (в первом случае) и легитимации притязаний на престол (во втором). Оба
текста были написаны по приказанию правителей - Отгона II в первом случае и Генрих
а II во втором.
М.Ю. Парамонова. Центральная Европа накануне 1000 года 67
^* См. примеч. 2. Войтеху посвящен значительный корпус агиографических текстов (их перечень
см.: Bibliotheca hagiographica latina antiquae et mediae aetatis 1 (2. ed.). Bruxelles, 1949.
P. 37-51). Специальные исследования относительно святовойтешской агиографии, литургической
традиции и средневековой письменной традиции см.: Danielski W. Z dziejw kultu
litlirgicznego $w. Wojciecha na ziemiach polskich // Roczniki teologiczno-kanoniczne XIZ. 1967.
4. S. 84-100; Karwasinska J. Studia krytyczne nad ziwotami Sw. Wojciecha biskupa praskiego //
Studia Zrodtoznawcze (далее: St). 1958. 2. S. 41-79; 1964. 9. S. 15-45; 1966. II. S. 67-78;
Labuda G. Sw. Wojciech w literaturze i legendzie sredniowiecznej // Swiety Wojciech. S. 91-112:
Kralik 0.0 nejstarSi vojteSskou legendu // CSCH. 1961. 9. S. 865-880; Idem. Slavnikovske
Interludium. Ostrava, 1966; Idem. Filiace vojteSskych legend. Praha, 1971; Ludvikovsky J. Kristian Ci
Radim? // Geski literatura. 1967. S. 5 18-523; TreStik D. Radim, Kristian. vojteSske legendy a textologie//CSCH.
1967. 15. S. 691-704. Наиболее существенная заслуга в изучении агиографических
текстов принадлежит польской исследовательнице Я. Карвасинской, подготовившей
лучшие научные издания двух первых и основополагающих житий цикла "Жития Канапариус
а" (Karwasinska J. S. Adalberti Pragensis episcopi et marlyris vita prior//MPH. 1962. IV-I) и Жития
Бруно Кверфуртского (S. Adalberti... vita altera // MPH. 1969. IV-2).
" Kratk 0. Slavnikovske interludium; Idem. Od Radima ke Kosmovi; Novy R. Slavnikovci v rane
sffedov?kych (^echach // Slavnikovci ve stTedovekem pisemnictvi. Praha, 1987. S. 11-92. CM. также
работы, указанные в примеч. 1.
2в Деятельность Войтеха в Венгрии зафиксирована в агиографической традиции: упоминания
об этом содержатся в житиях как пражского епископа, так и венгерского святого-правителя
Стефана. Святостефанская агиографическая традиция упоминает о пребывании
Войтеха при дворе отца Стефана, Гейзы, и о крещении им будущего святого правителя.

Первое из житий - "Vita s. Stephani maior" - было написано, вероятно, около 1077-1083 гг.
и было основанием для канонизации Стефана в 1083 г. Ее автор, скорее всего иностранец,
принадлежал ко второму поколению "круга Войтеха" и был младшим современником Астрик
а-Анастасия (ум. 1038). В этой среде сформировалось представление об активной деятельности
Стефана по христианизации Венгрии, что стало одним из аргументов в пользу
его канонизации. Тот же круг лиц сохранил предание о миссионерской деятельности самого
Войтеха в Венгрии. О святостефанских житиях: Praiak R. Step^nske legendy // SPFFBU.
1981. D 28. S.99-l]l;/"/efti.Odataciatypologickemzal-azebilegendonejstarSichuherskych
svetcich 1 1. stoleti // Historicke Studie. 1984. XXVII-2. S. 93-108. CM. также: Cronica Hungaropolonica,
26; Tempore illo 7. О личном пребывании Войтеха в Венгрии упоминает и Бруно
Кверфуртский, не только один из первых агиографов Войтеха, но и человек, принадлеж
ащий к одному с ним кругу - см.: S. Adalberti Vita Altera, 16; См. также: "польское житие"
Tempore illo 7. О возможности пребывания Войтеха в Венгрии (скорее всего, во время
его второго ухода в Рим в 994) см.: Voigt H.G. Adalbert von Prag. S. 94ff.; о возможной
конфирмации Стефана Войтехом, в результате чего он поменял имя Вайка на Стефана,
см.: Human В. Ор. cit. S. 160 etc. Польский исследователь Г. Лабуда (Labuda G. Droga biskupa
praskiego Wojciecha do Prus // Zapisky historyczne. Toruri. 1969. 34, 3. S. 9-28) полагает, что
Войтех посетил Венгрию в 996-997 г. после ухода из Польши с миссией к пруссам.
" Fried J.Ouo ill. S.^ff.
^ Обзор дискуссий по поводу этого текста см.: TreStik D. Deset tesi о Kristiinove Legend? //
Folia Historia Bohemiae. 1980. 2. S. 7-38.
^ FRB, 1,1,2,3,5.0 значимости "мефодиевской" и "людмильской" легенд в контексте жития
и возможной интерпретации их идеологической направленности см.: Ludviknvsky J.
The Great Moravian Tradition in the 10th century: Bohemia and Legenda Christiana // Magna
Moravia. Pr" 1965. S. 525-563.
" Ibid.
^ Bosi K. Das Kloster San Alessio auf dem Aventin zu Rom. Griechisch-Lateinisch-Slavische
Kontakte in romischen Klostem vom ("П bis zum Ende des 10 Jhs. // Beitrage zur SudosteuropaForschungen.
Munchen, 1970. S. 15-18; Hamilton В. The Monastery of s. Alessio and the Religious
and Intellectual Renaissance in Tenth-Century Rome // Studies in Medieval and Renaissance
History. Lincoln, 1965. II.
" Bosi R. Das Kloster. S. 2 Iff; Voigt H.G. Adalbert von Prag. S. 276ff.
" Fried J. Otto III. S. 83ff. См. критические замечания в работах, указанных в примеч. 1.
68 Культурная история социального
^ Graus Fr. Bohmen. S. 17ff; Можно также отметить упоминаемые Титмаром (IV, 6(5) "дружеские"
отношения Болеслава II с мейсенским епископом Фолькольдом.
35 Анналы называют Прагу "главным славянским городом" (principalis urbs Sclavorum Praga).
В Прагу переносит гнезненское паломничество и Ламберт Герсфелдский (Lamperti
Annales // SRG. 1894. S. 48).
36 CM.: Vita prior. 8. Прага здесь названа "милой родиной", а ее обитатели выражают радость
по поводу возвращения Войтеха.
У CM.: Ibid. 6, 8 (Прага обозначена как metropolis, sacrosancta civitas). О связи обозначения
Праги как sancta с культом Вацлава см.- Graus Fr. Die Nationenbildung. S. 58ff.
3* Необходимо отметить, что ни одна из первых легенд (Канапариуса и Бруно Кверфуртского)
не называют трагедию в Либице (резиденции Славниковцев) в качестве решающей
причины разрыва Войтеха с Чехией. Ср.: Vita prior. 25, 26: Vita altera. 21.
WZakrzewskiSi. Bolestaw Chrobry Wieiki. Lwow; W-wa; Krakow, 1926. S. 172ff; LudatH. Piasten
und Ottonen // L'Europe aux IXe-Xle siecles. W-wa, 1968. S. 321-?59ff: Knemieriska B. Krize
ieskeho stitu na pi-elomu tisicileti //CSCH. 1970. 18. S. 497-532.
^ Labuda G. 0 rzekomej utracie Krakowa prez Czechow w r. 999 // Slavia Occidentalis. 1961. 20.
S. 79-93; Ludat H. Op. cit.
"l Labuda G. Studia. 1. S. 128ff.; Kehr P. Op. cit. S. 41ff.
^ Vita quinque fratres auct. Brunonis // MPH. Ser. nova. IV-3.27 ff. Подробнее обоснование особого
положения Унгера см.: Fried J. Otto III. S. lOIff.
^ CM. работы в примеч. 1.
"^ См. примеч. 4. Бруно Кверфуртский отмечает, что Отгон прибыл к гробнице Адальберт
а "ради молитвы" (Vita quinque fratrum, 2, 33).
" Fried J. Otto III.
^ Vita prior, 12, 13, 19,20,25.26; Vita altera, II, 16, 18,22.
" В житии Бруно нет практически ни одного высказывания, указывающего на какую-либо
глубокую связь Войтеха с Чехией: логика их отношений подчинена абстрактной схеме
"добрый пастырь - безбожное и дурное стадо".

" Vita altera, 21.
^ Как это изображено в первом житии ср.: Vita prior, 25, 26.
^ Столь же сильные античешские тенденции присутствуют и в одном из самых загадочных
с точки зрения своего происхождения житий. CM.: Versus de passione s. Adalberti "Quatuor
immensi"//FRB, 1. S. 313-334.
'^ Vita quinque Fratrum, II, 55.
^ Классификацию разных течений в средневековой литературной традиции о св. Войтехе см.:
Novy R. Op. cit. S. 73-74. Однако можно отметить, что в польской традиции Х11-Х111 вв. нег
ативный образ Чехии в связи с историей Войтеха не подчеркивался. Например, Галл лишь
коротко упоминает, что Войтех вытерпел много противодействия от своего упрямого народ
а (1, 6), а легенда Sanctus Adalbertus, 1 вообще не упоминает о конфликте. Уход Войтеха в
ней мотивируется исключительно благочестивым желанием бегства от славы.
" Thietmar IV, 28. 44, 45; VII, 56.
M Ibid.
" Cosmae Pragensis Chronica Boemorum / Ed. B. Bretholz // SRG. 1923. 1. II, 9, 25, 26, 27. 28, 29,
30,31; 11,2,3,4,5.
^ Репрезентация образа Войтеха в хронике Козьмы имела своей целью своеобразную проп
аганду его культа в качестве чешского святого патрона. Задача эта была весьма акту-
альной для чешской церкви в этот период. CM.: Graus Fr. Die Nationenbildung. S. 59 ff.
^" Подробный анализ этой экспедиции см.: Krzemieriska В. Boj kniiete Bfetislava 1 о upevneni
ieskeho st^tu. Pr., 1979; Idem. Btetislav 1. Pr" 1986.
'^'^ Мощи Радима и "пяти польских мучеников" - все они безусловно связаны с культом Вой-
теха.
s" Cosmas, II, 3, 4, 5.
во Kriemienska Й.Boj. S. 41ff.
^ Специфическая нечувствительность к святым как символам земли и династии обнаружив
ается и в случае с культом св. Вацлава. Вплоть до первой трети XI в. образ святого князя
никак не связывался с функцией религиозной сакрализации династии.
М.Ю. Парамонова. Центральная Европа накануне 1000 года 69
^ Однако, вопрос о мере адекватности восприятия Болеславом высокого духовпо-религозного
пафоса, определявшего действия Войтеха, представляется неизбежным, но практически
нерешаемым.
^ В 995 г. во время участия Болеслава в антиславянской экспедиции Отгона III и в 1004 при
отступлении Болеслава из Праги. Во время последней экспедиции Собеслав и погиб.
И. Фрид подвергает этот традиционный тезис о союзе Славниковцев с польским князем
сомнению и настаивает на том, что между Болеславом и братом Войтеха Гауденцием сложились
враждебные отношения (Fried]. Ор. cit. S. 81ff).
^ Первым крещеным польским князем был отец Болеслава, Мешко, обращенный в веру
около 966 г., по-видимому, не без влияния своей жены, чешской княжны Дубровки. См.:
Thietmar. IV, 55, 56: Callus, 1, 6.
^ Галл пишет, что при Болеславе вера уже достаточно укрепилась в его землях, так что
Войтех со спокойной душой мог уйти к язычникам (Callus, 1, 6); Интерполятор Адемара
утверждает, что Войтех специально отправился с миссией в Польшу (S. 129-130); См. также:
Post mortem, 3, 4; Tempore illio, 10, 1 1; Sanctus Adalbertus, 1.
"Датируется 1027 г. (MPH I, S. 324).
^ О смене доминант политики империи на востоке при Генрихе II и попытках Бруно выступить
в качестве посредника в организации сотрудничества немецкого и польского правителей
в условиях военного конфликта см.: Fried J. Otto III. S. 83ff.
^ Wenskus R. Ор. cit. S. 117ff.: В своих сочинениях Бруно использовал образы Константина и
Карла Великого, для определения нормативных требований к идеальному христианскому
правителю. См.: Vita altera, 10, письмо Бруно Генриху II см.: Epistola Brunonis ad Henricum
regem / Ed. J. Karwasiriska // MPH. IV-3. S. 99ff.
^ О миссионерской деятельности Бруно см.: Thietmar, VI. 94-95', о его гибели: An.
Quedlinburgensis, 1009; Peirus Damiani. Vita sancti Rornualdi // MGH SS, T. IV. 27. S. 852;
Wiperi. Hystoria de praedicatione episcopi Brunonis cum suis capellanis, et martirio eorum // MPH.
T. I, S. 229-230. Специально: Voigt H.G. Brun. S. 187ff.
T О Ромуальде и религиозно-аскетическом движении в Италии накануне григорианской реформы:
Franke W. Rornuald von Camaldoli und seine Reformatatigkeit zur zeit Ottos III. Berlin,
1912; Laqua H.P. Traditionen und Leitbilder bei dern Ravennater Reformer Petrus Damiani.

MUnchen, 1976.
~"^ Vitaquinque fratres, 2 ff; Petrus Damiani. Ор. cit. 28; Cosmas, 1, 38.
"^ Так же, как и до этого Войтех, и, позже, Бруно, эти миссионеры закончили жизнь мученической
смертью. О прямом участии императора в организации этой миссии пишут Бруно
(2-3) и Петр Дамиани (28).
"" Анализ отношения Бруно к Болеславу см.: Wenskus R. Ор. cit.; Fried J. Ор. cit. S. 82ff.
"l Vita prior. 25, 26.
~"^ Его вторая редакция, "Vita Brevis", была создана во время миссионерской деятельности
Бруно, в период его пребывания в Польше после возвращения из Венгрии.
""" Vita altera, 22, 24.
"" См. указанную выше традицию восприятия Болеслава как своего рода апостола Польши;
в полной мере, однако, такая тенденция развилась в агиографической и исторической
традиции венгерского святого - короля Стефана 1.
^ Об идеологии письма Генриху II см.: Kahl H.-D. Compellere intrare. S. 177ff.
та Epistola, S. 101 ff., 103-104.
и" Vita prior, 23; Vita altera, 19, 20.
** Ademari Historiarum, S. 129ff.
^ В житии Бруно Кверфуртского активная роль Болеслава Храброго более акцентирована;
в поздней польской традиции польский князь выступает как непосредственный соорганиз
атор миссионерской деятельности Войтеха (см., например: Callus, 1, 6; Tempore illo 9, 10,
II).
^ Vitaquinque fratrum, 6, 41; Epistola. S. 103. 106. Сочинения Бруно Кверфуртского, особенно
его письмо Генриху, откровенно формулируют и пропагандируют эту идею.
^ Ademari Historiatum, S. 130; Callus 1, 6.
^ См. примеч. 4.
ь Callus, 1,6.
70 Культурная история социального
*" См. также: Post mortem vero, 9.
^ Характерно, что отрицательное отношение Титмара окрашено не только его неприязнью
к Болеславу как врагу Германии в современной ему ситуации, но имеет и религиозные основ
ания. Он обходит молчанием факт взаимоотношений Болеслава и Войтеха, указывая
лишь, что после смерти мученика Болеслав быстро выкупил за деньги его тело у язычников
(IV, 28). Здесь можно предположить скрытое обвинение Болеслава в неискренности,
что отчасти подтверждается и общей негативной оценкой хронистом его моральных качеств.
^ Такое органичное сочетание политического и религиозного, думается, отразилось и в самом
характере преподнесения информации об Отгоне, Войтехе и Болеславе Храбром
у более поздних авторов. В частности, Адам Бременский (Adami Bremensis Gesta
Hammaburgensis ecclesiae pontificum // AQDGdMA. B., 1961. Т. XI, II, 24(25), schol., S. 270).
называет Болеслава rex christianissimus, сообщая о его победоносном военном союзе
с Отгоном III против многих (языческих) народов и сопрягает эти сведения с информацией
о поддержке князем миссии Войтеха (S. 270). Интерполятор Адемара Шабанского соединяет
в одном повествовании рассказ об организации Отгоном миссии в Польшу, мученичестве
Войтеха, перенесении его мощей Болеславом и получении Отгоном реликвий
Войтеха в обмен на золотой трон Карла Великого (Ibid. S. 129-131).

Закладка в соц.сетях