Жанр: Электронное издание
kreiyser
...ал:
- Что-то у нас не так... От этого налета на Гензан шуму много, а
шерсти мало, как с драной кошки. Но японская агентура сейчас уже оповещает
Камимуру о нашем появлении.
- Отказаться от операции? - волновалась молодежь.
- Нет! Но можно изменить генеральный курс и появиться в другом месте,
где японцы не ждут нас...
События подтвердили опасения Хлодовского.
Но пока еще не было причин для беспокойства, и мичман Панафидин через
бинокль оглядывал прибрежные корейские деревни, которые относило назад - на
17 узлах хода; скоро от берегов Кореи крейсера отвернули в море. Экипажи
были уверены, что курс до Квельпарта - лишь для отвода глаз.
Матросы говорили, что следуют прямо в Чемульпо:
- Ясное дело! Идем, чтобы взорвать "Варяг", который японцы из воды уже
подняли. Нельзя же терпеть, чтобы краса и гордость флота ходила под
самурайским флагом...
Было очень жарко даже на мостиках, а в котельных отсеках ад кромешный,
и кочегары там валились с ног. Ночью миновали Дажелет, эфир наполнился
переговорами противника. Из треска разрядов и сумятицы воплей телеграфисты
выловили насущную фразу: "Русские... преследование... уничтожить..."
Панафидин заметил, что комендор Николай Шаламов почти не отходит от него,
словно нянька, и это мичману поднадоело:
- Конечно, спасибо тебе за материнскую заботу обо мне, но все же
перестань быть тенью моей.
Шаламов сказал, что добро надо помнить:
- Вы меня, ваше благородие, от каторги избавили. Маменька из деревни
пишет, чтобы я старание проявил. Не серчайте! Дело ныне такое - война...
мало ли что может случиться?
- Если что и случится, братец, так ты не меня спасай, а мою
виолончель... Ей-ей, она стоит дороже любого мичмана.
18 июня после обеда крейсера вошли в Желтое море, а проливы возле
Цусимы были бездымны, беспарусны, безлюдны.
- Ни души! Словно на погост заехали, - волновались сигнальщики. -
Камимура-то небось со своей Камимурочкой какую-то гадость задумали... добра
не жди!
Самых глазастых матросов сажали по "вороньим гнездам" на высоте мачт,
чтобы заранее усмотрели опасность:
- Валяй, паря! Тебе, как вороне, и место воронье. Гляди не проворонь,
иначе накладем по шее... дружески.
Заход солнца совпал с первым докладом:
- Слева дымы... много дымов. Справа тоже...
На мостиках крейсеров стало и тесно и шумно.
- Считайте дымы, - велел Трусов глазастым.
- Девять... и еще какие-то. Видать, миноносцев.
Скоро распознали "Идзумо" под флагом самого Камимуры, за ним железной
фалангой шла четкая линия броненосных крейсеров. Остальные корабли
проецировались на фоне заходящего солнца, почему их силуэты расплывались.
До Владивостока было 600 миль! Безобразов надел очки и распушил свою
бородищу:
- Попали... прямо в собачью свадьбу! Поворот на шестнадцать румбов!
Крейсерам перестроиться в строй пеленга, чтобы отбиваться с кормовых
плутонгов - на отходе...
В момент разворота русских крейсеров на обратный курс Камимура,
наверное, вспомнил угря, которого он схватил за глотку, и в ней что-то
жалобно хрустнуло. Сейчас японский адмирал был спокоен: все было заранее
предусмотрено, и на путях отхода русских крейсеров, попавших в западню, он
заблаговременно расставил свои миноносцы - для атаки!
- Можно открывать огонь, - рассудил Камимура.
Баковые орудия его крейсеров изрыгнули грохот.
Уже темнело, и вдоль горизонта вырывались желтые снопы пламени, а
поперек них ложились едкие лучи японских прожекторов. Русские крейсера
отбегали прочь от Цусимы, на ходу перестраиваясь из кильватера в пеленг.
Хлодовский обходил бортовые казематы, где возле пушек наготове стояли
матросы. Синие лампы, как в покойницкой, освещали хмурые лица комендоров...
Попутно старший офицер спросил Панафидина:
- Как с нервами, Сергей Николаич?
Мичман вынул изо рта офицерский свисток:
- Признаться - жутко... Владивосток где-то там, далеко, а здесь на
всех парах гонятся за тобой и вот-вот схватят за хлястик мундира... Что
дистанция? Сокращается?
- Думаю, уйдем. Если не подгадим с узлами...
Удивительно, что старый, изношенный "Рюрик" словно помолодел: поспешая
за своими товарищами, он держал 18 узлов так уверенно, будто его спрыснули
"живою" водой. Весь в небывалом напряжении, крейсер мелко дрожал, как в
ознобе, подгоняемый с южных румбов желтыми сполохами японской грозы. В
кают-компании так растрясло рояль, что его клавиши прыгали, словно зубы
перепуганного человека. В буфетах звенел хрусталь, мелодично вибрируя, в
ряд с абажурами раскачивалась громадная клетка с птицами, которые разом
притихли, чуя опасность.
- Играем ва-банк, - говорил доктор Солуха. - Если в машинах не
справятся, всем нам будет хороший "буль-буль"...
Стрелка лага дрогнула, коснувшись цифры "17". Один узел был потерян, а
Камимура еще мог свободно набавить узлов. Каперанг Трусов с мостика
названивал в машины.
- Умоляю! - кричал он. - Продержитесь еще немного. От вас все
зависит... голубчики, миленькие, родненькие!
В пропасти кочегарок ящиками таскали сельтерскую и содовую. С
холодильников снимали запасы мороженого, а коки готовили ледяной кофе. Все
для них - для кочегаров! Полуобморочные люди шуровали в топках свирепое
пламя, обжигающее их обнаженные торсы как жаровни доменных печей. Все
понимали - сердцем, душой, сознанием! - стоит кому-либо из крейсеров
получить "перебой" в машинах, и Камимура навалится на них всей мощью
эскадры. На счетчиках лага оставалось 17 узлов, и пламенный грузин Рожден
Арошидзе кричал:
- Молодец, "Рюрик"! Коли придем домой, всю машинную команду пою
шампанским... ничего не пожалею. Вах!
Камимура по-прежнему освещал темнеющий горизонт залпами из башен, но
его снаряды ложились с недолетом, и тогда в командах наших крейсеров
слышался смех. Любопытные выбегали из низов даже на юты, чтобы своими
глазами видеть противника ("Его, - писал очевидец, - уже плохо было видно,
лишь дым да вспышки выстрелов показывали его место").
Японские крейсера начали отставать...
Хлодовский поднялся на мостик и сказал Трусову:
- Что-то я не понимаю противника. Камимура ведет себя по-дурацки. Он
мог бы набавить еще два узла, и тогда его артиллерия стала бы ломать наши
крейсера.
- Не каркайте, Николай Николаич, - отозвался каперанг. - Я мыслю
иначе: Камимура со своими крейсерами отстал от нас умышленно... Известите
флагмана и прозвоните все казематы: быть готовыми к отражению минной атаки!
- Слушаюсь, Евгений Александрыч...
Камимура все рассчитал правильно: его 11 миноносцев, созданных на
германских верфях фирмы "Шихау", покачивались среди волн, едва приметные.
После угасания солнца они разом выкатились из засады, будто спортсмены на
стремительных роликах. В узких лучах крейсерских прожекторов были видны
даже их командиры... Они атаковали бригаду с двух бортов сразу, чтобы
рассеять внимание наших комендоров, но ошиблись. Крейсера мгновенно ожили,
артиллерийским огнем разгоняя эту свору, словно бешеных собак, и, растратив
впустую торпеды, японцы пропали в ночи так же внезапно, как и появились...
Вот теперь можно перевести дух.
- Кажись, пронесло, - говорили матросы.
Эскадра Камимуры отстала, а потом вдруг снова осветилась огнем, частым
и беспощадным. Вдоль горизонта метались из стороны в сторону прожектора.
Это Камимура расстреливал свои же миноносцы, приняв их во мраке за русские.
Уцелевшие при атаке наших крейсеров, они тонули, избитые своими
снарядами... Если это так, адмиралу Камимуре предстоит серьезно задуматься
о священном акте харакири!
Ночью "Рюрик" выдохся машинами заодно с кочегарами и стал давать лишь
13 узлов. Но все оценили подвиг машинной команды и дружно качали пожилого
Ивана Ивановича Иванова, крейсерского инженера-механика, который потом
сознался:
- Сколько лет на флоте служу, а плавать не научился. Выдерни из-под
меня японцы палубу родного крейсера, и я - покойник, а моя женушка - вдовою
на пенсии... Вам-то, молодым, на все еще наплевать! А мне, старику,
думается...
Средь ночи крейсера вошли прямо в грозу, теплые шумящие ливни обмыли
их палубы и, казалось, они сняли избыток напряжения с людей и металла. Все
стали позевывать:
- Уж я как завалюсь во Владивостоке на свою "казенную", так меня
никакой боцманюга не добудится...
Утром крейсера встретили в море громадину английского сухогруза
"Чельтенхэм", и вахтенные офицеры на мостиках торопливо листали справочники
Ллойда... Нашли то, что надо:
- Шесть тысяч тонн, работает на японцев от лондонской фирмы
"Доксфорд"... Еще до начала войны обслуживал японскую армию крейсерами до
Чемульпо и Фузана. Будем брать!
"Призовая партия" обнаружила в трюмах "британца" важные стратегические
грузы, ценное оборудование для железной дороги Сеул - Чемульпо (которая
строилась японцами рекордными темпами, даже по ночам - при свете
факелов)... Стуча на трапах прикладами карабинов, на борт "Чельтенхэма" уже
высаживались сорок русских матросов. Капитан попался с поличным, но еще
огрызался, протестуя:
- Это насилие, это пиратский акт, мир вас осудит...
- Ну ладно, кэп. У нас в Петербурге тоже есть профессура
международного права, они разберутся... Откуда у вас такое чудесное дерево
в шпалах? Это никак не японское.
- Американское, - был вынужден признать капитан...
Подвывая сиренами, крейсера вошли в Золотой Рог.
Владивосток распахнул им свои жаркие объятия...
Но командиры крейсеров имели немало претензий к штабу, который
спланировал операцию наугад, и могло случиться, что ни один из трех
кораблей не вернулся бы обратно. Особенно возмущало заслуженных каперангов,
что их боевые отчеты будет теперь "редактировать" кавторанг Кладо. Командир
"России", Андреев, и без того нервный, вернулся от Цусимы, благоухая
валерьянкой:
- Если боевые действия моего крейсера складывались в условиях морского
театра, то как же можно исправлять их посторонним людям в условиях тылового
берега? Эдак вы скоро не только редактора, но и режиссера навяжете
бригаде...
Скрыдлов сказал, что ему плевать на все бумаги, но, к сожалению,
бумагам придают большое значение там:
- На чердаках великой империи! Что вы, Андрей Порфирьевич, на меня
взъелись? Кладо не зарежет вас. Что-то исправит, где-то цитатку научную
добавит, что-то и вычеркнет, и ваш сухой казенный отчет, глядишь, заиграет
всеми красками.
Трусов помалкивал за свой "Рюрик", но в беседу круто вломился Николай
Дмитриевич Дабич, командир "Громобоя":
- Когда я, очевидец, пишу отчет, это история подлинная. Если же ее
пропустить через жернова теорий господина Кладо, она становится историей
официальной. Между ними большая разница: правда истинная и правда
надуманная...
При встрече с командирами крейсеров Кладо подверг их суровой критике;
скромно, но с важным достоинством он обвинил их в том, что они "драпали" от
крейсеров Камимуры:
- А почему бы вам не принять честного боя? Куда делись лучшие боевые
традиции императорского флота?
Евгений Александрович Трусов не стерпел:
- Вы сначала побывайте там, откуда мы вернулись, а потом уж
рассуждайте, как спасаться на берегу, когда в море беда. Сколько было нас и
сколько было японцев, сколько давал узлов Камимура и сколько могли мы
выжать... Вы это учитывайте!
А скоро "благодарная" общественность Владивостока поднесла кавторангу
Кладо "именное" оружие. Деньги на подарок собирали по подписке. Среди
прочих внес четыре рубля и доктор Парчевский. Именное оружие вручали в
здании городской думы.
Наконец в печати был обнародован список награжденных офицеров и
матросов бригады владивостокских крейсеров, но в этом списке отсутствовало
имя нашего мичмана... Панафидин сначала даже не сообразил, что произошло, а
когда понял, то стыдился смотреть людям в глаза. Только своему кузену
Плазовскому он высказал все, что думал:
- Было бы непристойно и глупо спрашивать, почему меня обошли. Ты,
юрист, скажи, где законная правда жизни?
- Закон и правда жизни - два различных понятия, которые взаимно
истребляют друг друга. Советую забыть оскорбление и служить, как служил
раньше: честно и свято!
- "Честно и свято", - переживал Панафидин. - Но где же самая
примитивная справедливость? Разве я не делал все, что положено военному
человеку? Разве я не старался?..
На Алеутскую он больше не пошел, не поехал и на дачу к Парчевским;
мичмана угнетал такой позор, будто его заклеймили всеобщим поруганием. И
стало совсем невмоготу, когда он узнал, что Игорь Житецкий получил
Станислава 3-й степени... За что? Этой каверзы было уже не снести, и он
решил поговорить с капитаном 1-го ранга Трусовым:
- О себе и своих обидах я готов бы молчать. Но теперь я совсем ничего
не понимаю: орден Станислава, к которому я был представлен, получил
человек, спокойно сидевший на берегу и занимавшийся болтовней на всякие
отвлеченные темы...
Трусов тоже не скрывал своего возмущения:
- Я сам не разумею, как это могло случиться. Может, у вас есть
какие-то грехи, о которых мне неизвестно?
- Один мой грех - играю на виолончели...
Трусов обратился за разъяснениями к Безобразову.
- Я не знаю, кто вычеркнул Панафидина из наградных списков, - сказал
тот, - но смею заверить вас честным словом, что мичмана Житецкого никто из
нас к ордену не представлял.
Трусов обратился к Скрыдлову, прося командующего флотом объяснить, как
это могло случиться, что один мичман, торчавший на берегу, сделался
кавалером, а другой мичман, "табанивший" на крейсерах вахту за вахтой,
остался, как говорят цыганки, при своих интересах.
Скрыдлов мрачно взирал на командира "Рюрика":
- Поверьте, в списках на представление к орденам флот Житецкого не
учитывал. Житецкий получил Станислава по личной протекции инспектрисы
женской гимназии имени цесаревича.
- Какое же отношение к флоту эта стерва имеет?
- Да никакого! - обозлился Скрыдлов. - Но ее дьявол сильнее нашего
дьявола. Она сохранила давние связи с Петербургом, награждение Житецкого
поддержал и Кладо... Сами знаете, своего теленка и корова оближет.
Панафидин набил деньгами бумажник и отправился в "Шато-де-Флер", где
случайно повстречал актрису Нинину-Петипа, сказавшую ему, что она уезжает в
Петербург.
- После меня остались головешки сгоревшего театра... А вы, Сережа, я
вижу, печальный? С чего бы это?
Чужой женщине с чужой судьбой мичман выплакал свои обиды. Мария
Мариусовна отнеслась к его рассказу спокойно:
- Вы, Сережа, еще ребенок, и вы не знаете, как умеют обижать... Это к
вам еще не пришло! Конечно, я понимаю, офицера украшают ордена, как женщину
репутация. Но я думаю, что ордена вашему брату заработать все-таки легче,
нежели женщинам сложить о себе хорошую репутацию... Не смотрите на меня с
таким несчастным видом. Колесо фортуны кружится безостановочно, как в
ярмарочной карусели. Вспомните-ка лучше, что было писано на кольце царя
Соломона: "И это пройдет..."
Панафидин в этот вечер решил выпить "как следует".
- Ван-Сю! - подозвал он официанта. - Сегодня ты у меня не останешься
без дела. Ну-ка, начинай подавать с таким же успехом, с каким элеваторы
подают снаряды к пушкам...
Пито было "как следует", и затем оказалось очень трудно реставрировать
в памяти подробности. Он забыл ресторан с Ни-ниной-Петипа, забыл и Ван-Сю,
но помнил себя уже на улице. Улица была почему-то очень смешная. И самым
смешным на этой улице был, наверное, он сам. Потом словно из желтого тумана
выплыла гигантская фигура матроса, и Панафидин узнал его:
- А-а, опять ты... Никорай-никорай-никорай... Панафидин рухнул в
объятия Николая Шаламова, и комендор подхватил его, как ребенка, почти
нежно гудя над ним:
- Ваше благородие, да вы меня... да я за вас! Ей-ей, и маменька
наказывала, чтобы я... Держитесь крепше! На крейсер в самом лучшем виде...
приходи, кума, любоваться!
Шаламов дотащил Панафидина до пристани, бережно, как драгоценную вазу,
передал его на дежурный катер.
- Осторожнее, братцы, - внушал он гребцам. - Это золотой человек,
только пить ишо не научился как следоваит...
У трапа "Рюрика" мичмана приняли фалрепные, они отнесли его "прах" до
каюты, там вестовые уложили в постель:
- Ничего... С кем не бывает? Конешно, обидели человека. В самом деле,
с этими орденами - только начни их собирать, так жизни не возрадуешься.
Сколько из-за них хороших людей пропало! У нас-то еще ничего, ордена не
шире блюдечка. А вот у шаха персидского, мне кум сказывал, есть такие - с
тарелку! Ежели их все на себя навесить, так сразу горбатым станешь...
Панафидин крепко спал. А на почте Владивостока его ждало письмо из Ревеля,
где адмирал Зиновий Рожественский спешно формировал 2-ю Тихоокеанскую
эскадру.
Он проснулся в три часа ночи, догадываясь, что до койки добрался не
сам и раздевали его чужие руки. С переборки каюты на мичмана сурово взирал
Джузеппе Верди, которого многие принимали за писателя Тургенева, с другой
фотографии смотрел профессор Вержбилович, играющий на виолончели, и
когда-то он был настолько добр, что внизу фотографии оставил трогательную
надпись: "Моему ученику. С надеждой..."
Мичман добежал до раковины, его бурно вырвало.
- Какие тут надежды? Тьфу ты, господи...
"Рюрик" спал. Только из кают-компании сочилась в офицерский коридор
слабая полоска света да бренчала ложечка в стакане. Это баловался чайком
старейший человек на крейсере - шкипер Анисимов в ранге титулярного
советника.
Он угостил мичмана крепко заваренным чаем.
- Ну что, милый? Подгуляли вчера?
- Да. Ничего не помню.
- Бывает. Кто из нас с чертями дружбы не вел? Вот я, к примеру. Еще
молодым матросом, в царствование Николая Первого, однажды так закрутил в
Марселе, что тоже память отшибло. Очнулся уже на доске, а меня секут, а
меня секут...
Панафидин "опохмелялся" чаем. Над головами собеседников покачивалась
клетка со спящими птицами.
- Василий Федорович, сколько же вам лет?
- Семьдесят второй, а что?
- Да нет, ничего. Я так...
Конечно, странно было видеть за столом кают-компании боевого крейсера
ветхого титулярного советника, который выслужился из матросов и дождался
уже правнуков.
- Василий Федорович, а служить вам не скушно?
- Тут за день так намордуешься с палубным хозяйством, что не знаешь
потом, как ноги до койки дотянуть... До скуки ли? Одно плохо - бессонница.
Николай Петрович Солуха давал мне какие-то капельки, да все не спится...
От разговора людей потревожились в клетке птицы.
- Василий Федорович, можно спросить вас?
- Ради бога, о чем угодно.
- А вы не обидитесь на глупость вопроса?
- Что ж на глупость-то обижаться? Спрашивайте.
- Мы люди... у нас долг, присяга, - сказал Панафидин. - Но, случись
страшный бой в океане, вдали от берегов, наш крейсер затонет, а что же
станется с нашими птичками?
Шкипер подсыпал в чай казенного сахарку.
- Клетку откроем, они и разлетятся.
- Куда?
- Это ихнее дело, мичман. Не наше, не человечье...
"Птицы разлетятся, а - мы? Куда денемся мы, люд и?"
Анисимов поднялся и оторвал листок календаря:
- Время-то как летит, господи... не успеваешь опомниться. Давно ли во
льдах стояли, а уже июнь... Ну ладно. Пойду. Может, и удастся вздремнуть до
побудки. Душно что-то!..
Итак, читатель, мы в грозовом июне 1904 года.
Золотой запас России в десять раз превышал японский, и Страна
восходящего солнца всю войну тревожно озиралась по сторонам: кто бы ей
одолжил? Если бы не щедрость банкиров Сити, придвинувших свою кормушку к
самурайскому рылу, Япония не продержалась бы и полугода... К июню 1904 года
валютный запас Токио был исчерпан, а пароход "Корея" американской компании
"Пасифик Мэйль", таящий в себе миллионы долларов очередного займа, не шел
на помощь, ибо американцы боялись фрахтов "на тот свет". Людские ресурсы
Японии тоже подходили к концу: в армию рекрутировали молодежь призыва 1906
года, под знамена истрепанных дивизий Куроки, Ноги и Ояма возвращали
пожилых солдат запаса. Все труднее стало поднимать солдат в атаки. Случаи
неповиновения участились, а за это тюрьма, да еще какая! Порою на фронте
творились странные дела: из японских окопов слышались призывы по-русски:
- Идите скорее... офицеры ушли! Нас мало...
Иногда японец бросал свою "арисаку" с патронами:
- Вот и все! Я никогда не хотел воевать с вами...
Эти настроения подкреплялись рукопожатием, которым на Международном
конгрессе Второго Интернационала обменялись два человека: Сен Катаяма,
представлявший рабочий класс Японии, и Плеханов, представитель русского
пролетариата... В Токио предчуяли кризис (военный, финансовый,
политический), а может быть, даже и полное поражение. Летом Япония уже
начала зондировать почву для заключения мира. Через побочные каналы
дипломатии, текущие близ главного русла международной политики, нашему
министру Витте было предложено встретиться где-либо на европейском курорте
с японскими представителями и начать переговоры о мире еще до... падения
Порт-Артура! При этом японские дипломаты угрожали, что потом условия
переговоров будут иные, более жесткие, более оскорбительные для чести
Российской империи.
Именно в июне подняла шум японская пресса: "Нельзя не восхищаться
подвигами русских моряков! - писали в газетах Токио. - Особенно превосходно
поступила эскадра (отряд, скажем точнее) владивостокских крейсеров с нашими
транспортами, дав полную возможность спасения невоюющим людям, тогда как
она (эскадра) имела полное право пустить на дно все наши корабли с военным
флагом на мачтах..." На последний визит крейсеров Безобразова к Цусиме, на
их беспримерный отход без потерь к Владивостоку газеты Токио отвечали
упреками лично Камимуре: "Какая низкая комедия! Офицеры в портах уже
заготовили шампанское в уверенности, что Камимура победит. Но шампанское
осталось нераскупоренным... Мы от имени всего японского народа требуем,
чтобы правительство сделало самое серьезное замечание эскадре Камимуры!"
19 июня на улице Токио, где стоял дом Камимуры и где проживала его
семья, с утра стала собираться возбужденная толпа, выкрикивая угрозы по
адресу адмирала:
- Смерть ему! Смерть и нищета его семейству...
Своими одеждами и манерами эти озлобленные люди с жилистыми кулаками
никак не напоминали выходцев из простонародья. Нет! Толпа состояла из
деловых людей Японии, вышедших на улицу из контор банков, из дирекций фирм,
из тайных подвалов финансовой мафии. Для них (именно для них!) русские
крейсера Владивостока, без страха рассекавшие японские коммуникации, стали
главной причиною их банкротства...
В стране уже кончался хлопок.
Заем в валюте задерживался.
Грузы военного сырья застряли в портах.
Корабли загасили пламя в топках котлов.
Заводам Японии угрожал застой.
Страховка за грузы удвоилась, даже утроилась...
- Во всем этом, - кричали деловые люди, - повинен жалкий и трусливый
адмирал Камимура... Смерть ему! Пусть он закончит свою жизнь на коленях,
стоя на красной циновке...
Полиция не вмешивалась. Под градом камней вылетали стекла из окон.
Рухнули с петель хрупкие двери. Несчастная жена адмирала, схватив детей,
спасалась бегством. Подожженный с четырех сторон, дом Камимуры жарко пылал.
Токийская биржа расплатилась с адмиралом за русские крейсера...
...Вот и вечер. Камимура послушал, как внутренние отсеки его флагмана
"Идзумо" наполняются храпением матросов. Где-то на шкафуте крейсера еще
хрюкали отощавшие свиньи, которых давно пора зарезать, чтобы доставить
радость командам. Ветер раздувал над открытым иллюминатором желтые
занавески. Выслушав доклад флаг-офицера, Камимура сказал:
- Я лягу спать. Разбудите меня ровно в полночь.
Короткого сна хватило, и голова работала ясно.
Адмирал снял мундир и накинул на себя кимоно.
Тихо опустился на красную циновку. Колени скрипнули, как шарниры
старой машины, давно не ведавшей смазки. Пальцем он опробовал остроту
лезвия кинжала.
Потом, обнажив живот, Камимура мысленно провел на своем чреве те
линии, которые способны решить все.
Сначала кинжал войдет в левый бок. Затем его надо резко перебросить
вправо примерно на 5 сантиметров ниже пупка.
Где-то именно здесь затаилась его душа.
Но это еще не все. Решительным движением по вертикали кинжал рассудит
вопрос о крейсерах-невидимках...
Аквариум, где раньше жил печелийский пленник, был пуст, а от дома
адмирала осталось позорное пепелище...
Кинжал, звеня, вдруг отлетел в угол салона.
- Нет! Нет! Нет! - четко произнес адмирал, поднимаясь с красной
циновки, снова скрипя суставами. - Бывает, что даже обезьяна падает с
дерева. Но, упав на землю, она опять вспрыгивает на дерево - еще выше, еще
смелее...
Камимура завел граммофон, поставив на диск лондонскую пластинку.
Далекие голоса иного мира ободрили его:
Загрустили вы опять, не огорчайтесь.
Улыбайтесь, улыбайтесь, улыбайте
...Закладка в соц.сетях
