Жанр: Электронное издание
kreiyser
...могут. Но никто из этих искателей не
кричит об этом на улицах... Простите, - заключил Доктор, обращаясь к
якуту-иеромонаху, - что я невольно вторгся в вашу духовную область.
- Бог простит, - засмеялся Конечников.
В спор вмешался старейший человек на крейсере - шкипер Анисимов,
который выслужился из простых матросов, заведуя на "Рюрике" маляркой с
кистями и запасами манильской пеньки, своим горбом выслужил себе чин
титулярного советника.
- Я, - скромно заметил он, - удивляюсь, что мы даже о Толстом
побеседовали, но никто из нас не помянул о простейших вещах на войне - о
святости присяги и воинском долге...
Кажется, Плазовский обрадовался этим словам.
- Почему ваши сомнения в справедливости войн возникли только сейчас? -
обрушился он на Щепотьева с апломбом заправского юриста. - Ведь когда вы
избирали себе карьеру офицера, у вас, наверное, не возникало сомнений в
вопросе, противна ли война человеческой природе? Вскормленные на деньги
народа, вы не стыдились получать казенное жалованье, в котором тысячи ваших
рублей складывались из копеек и полушек налогоплательщиков! Значит,
получать казенные деньги вам стыдно не было. А вот бить врагов вам вдруг
почему-то стало неудобно... совесть не позволяет.
Только сейчас в спор вступил Хлодовский:
- Какова же моральная сторона вашего миротворчества? Меня, сознаюсь,
ужасает мысль, что, не будь войны, вы бы спокойно продолжали делать
карьеру... Теперь я вас спрашиваю, господин Щепотьев: почему вы молчали
раньше, а заговорили о несправедливости войн только сейчас, когда война для
всех нас стала фактом, а присяга требует от вас исполнения долга?
- Вы все... каста! - вдруг выпалил Щепотьев. - История еще накажет
всех вас за ваши страшные заблуждения.
- Если мы и каста, - невозмутимо отвечал Хлодовский, - то эта каста
составлена из патриотов отечества, и, простите, вы сами сделали уже все,
чтобы не принадлежать к этой касте, представленной за столом крейсера
"Рюрик".
- Что это значит? - изменился в лице Щепотьев.
- Это значит, что вы обязаны подать рапорт об отставке, ибо русский
флот в ваших услугах более не нуждается...
Щепотьев удалился в каюту. Все долго молчали, даже птицы притихли в
клетке, нахохлившись. Это неприятное молчание рискнул нарушить барон Кесарь
Георгиевич Шиллинг, вахтенный офицер в чине мичмана, обладавший
классической фигурой циркового борца тяжелого веса.
- Мы люди темные, сермяжно-лапотные, - начал придуриваться барон. -
Однако приходилось слыхивать, что больше всего сумасшедших в процветающих
государствах, где царит полная свобода мысли. Но там, где свирепствует
цензура, люди остаются в здравом рассудке и никогда не ляпнут ничего
криминального.
Панафидин робко спросил врача Солуху:
- Скажите, а Щепотьев нормален ли?
- Нормальнее всех нас... просто струсил.
- Во-во! - согласился старик Анисимов...
После ужина к Панафидину подошли штурмана крейсера (старший и
младший), капитан Михаил Степанович Салов и мичман Глеб Платонов - сын
сенатора из новгородских дворян.
- Вы, Сергей Николаевич, - сказал Салов, - давно хотели бы перевестись
на наш "Рюрик". Я думаю, вы вполне можете заменить мичмана в отставке
Щепотьева... У нас есть рояль, имеем три граммофона, и не будем против
вашей виолончели.
Грянул выстрел! Мимо офицеров, расталкивая их, в белом фартуке и
размахивая полотенцем, как заправский официант, пробежал вестовой "Рюрика",
обалдело крича:
- Щепотьев-то... прямо в рот! Только мозги брызнули...
Хлодовский раскуривал папиросу, и Панафидин видел, как дрожали его
руки, разрисованные цветной японской татуировкой: зеленый осьминог увлекал
в пучину ярко-красную женщину.
- Пиф-паф, и все кончено... самый легкий способ избавить себя от
ужасов войны. Щепотьев уже нашел свой вечный мир, а сражаться за него будут
другие! Негодяй... мерзавец...
30 января адмирал Алексеев созвал в Мукдене ответственное совещание.
Громадные китайские ширмы, расписанные журавлями и тиграми, заслоняли
наместника от нестерпимого жара пылающих каминов. Иногда он вставал, как бы
между прочим, подходил к бильярду и, всадив шар в лузу, снова возвращался
за стол, покрытый плитою зеленого нефрита. Только вчера подорвался на минах
заградитель "Енисей", и потому флагманы рассуждали о минной опасности.
Начальник штаба Порт-Артурской эскадры, контр-адмирал Вильгельм Карлович
Витгефт, говорил тихонечко, словно во дворце наместника лежал непогребенный
покойник. "Его Квантунское Величество" сказал, что сейчас на самых высших
этажах великой империи решается вопрос о замене Оскара Викторовича Старка
(который, надо полагать, и выполнял сейчас роль этого "покойника"):
- Начальником эскадры в Порт-Артуре, вне всякого сомнения, будет
назначен Степан Осипович Макаров...
При этом Витгефт испытал большое облегчение.
- Слава богу, - перекрестился он, - я так боялся принимать эскадру от
Оскара Викторовича... Ну какой же я флотоводец?
Верно: никакой! Сам по себе хороший человек, Вильгельм Карлович
флотоводцем не был, а свои штабные досуги посвящал писанию беллетристики
(его "Дневник бодрого мичмана" пользовался успехом среди читателей).
Совещание постановило: ускорить ремонт кораблей, подорванных японцами,
подходы к городу Дальнему оградить минными постановками. Наместник,
поигрывая зеленым карандашом (его любимого цвета), добавил:
- НЕ РИСКОВАТЬ! Дабы сохранить дорогостоящие броненосцы, будем
действовать миноносками... и крейсерами, конечно!
4 февраля адмирал Макаров спешно отбыл на Дальний Восток. Военный
министр Куропаткин был назначен командующим Маньчжурской армией. При
свидании с адмиралом Зиновием Рожественским, который готов был составить на
Балтике 2-ю Тихоокеанскую эскадру, Куропаткин адмирала радостно облобызал:
- Зиновий Петрович, до скорого свидания... в Токио!
Перед отъездом на фронт Куропаткин собирал с населения иконы. Его
дневник за эти дни испещрен фразами: "Отслужил обедню... приложился к
мощам... мне поднесли святую икону... много плакали..." Я не обвиняю
Куропаткина в религиозности, ибо вера в бога - это частное дело каждого
человека, но если Макаров увозил в своем эшелоне питерских рабочих для
ремонта кораблей в Порт-Артуре, то Куропаткин увозил на поля сражений
вагоны с иконами, чтобы раздавать их солдатам. Недаром же генерал
Драгомиров, известный острослов, проводил его на войну крылатыми словами:
"Суворов пришел к славе под пулями, а Куропаткин желает войти в бессмертие
под иконами... опять не слава богу!" Проездом через взбаламученную войною
Россию, минуя Сибирь с эшелонами запасных ратников, Куропаткин часто
выходил из вагона перед народом, восклицая:
- Смерть или победа! Но главное сейчас - терпение, терпение и еще раз
терпение... В этом главный залог победы. Россию наполняли подпольные
листовки со стихами:
Дело было у Артура,
Дело скверное, друзья:
Того, Ноги, Камимура
Не давали нам житья.
Куропаткин горделивый
Прямо в Токио спешил...
Что ты ржешь, мой конь ретивый,
Что ты шею опустил?
В разгар этих перемещений высшего начальства владивостокские крейсера
совершили второй поход - к берегам Кореи, где с большим старанием обшарили
заливы и бухты в поисках японских кораблей с войсками, но таковых не
обнаружили.
Обескураженные, возвращались во Владивосток.
- Где же Того? - гадали на мостиках. - Где Камимура с его крейсерами?
Бродим по морю, как по кладбищу...
Морозы во Владивостоке были сильные - до 20 градусов по Цельсию. Когда
проталкивались через льды к местам стоянки, с бортов крейсеров срывало
медную обшивку ниже ватерлинии.
А жители города рассказывали вернувшимся морякам:
- Без вас тут боязно! На крепость да пушки мы и не рассчитываем.
Единая надежда на вас - на крейсерских...
Панафидин крепко уснул в своей каюте под мелодичные звоны столового
серебра, которое перемывали в лохани вестовые, болтавшие меж собою:
- А вот, братцы, этот самый Кикимора-то японский, говорят, мужик
богатый... у него свой домина в Токио! Англичане ему уже привесили свой
орден... за геройство евонное.
- Да где они геройство-то видели? Ежели Того зубы скалит у самого
Артура, так Караморе этой прямой расчет сюда податься с крейсерами... от
города одни головешки останутся!
Перемыли всю посуду и разошлись по кубрикам спать.
Флагманский крейсер "Идзумо" бросил якоря в заливе Такесики, что на
острове Цусима. Контр-адмирал Камимура с почетом встретил у трапа
английского журналиста Сеппинга Райта, сказав ему, что рад видеть у себя
первого корреспондента Европы, допущенного на корабли микадо.
Сеппинг Райт приподнял над головой кепку:
- Первого и, боюсь, что единственного? - съязвил он.
- Возможно, что только вам оказана эта честь, - согласился Камимура. -
Но от наших добрых друзей у сынов Ямато нет секретов. Между нами немало
общего... хотя бы географически! Как ваша Англия нависает неким довеском
над Европою, отделенная от нее водою, так и наша Япония оторвалась от
материка Азии, сказочной птицей паря над океаном.
Внутри крейсера "Идзумо" монотонно верещали сверчки, живущие в
крохотных бамбуковых клеточках. В кубриках было и тепло и чисто. На
рундуках сидели матросы, в их руках мелькали вязальные спицы, а
унтер-офицер читал им вслух старинный роман о подвигах семи благородных
самураев.
- У нас все заняты, - говорил Камимура, сопровождая гостя в салон. -
Это русские, когда им нечего делать, пьют водку или играют в карты. А наши
матросы заполняют свободное время пением патриотических песен или вяжут
шерстяные чулки для собратьев-солдат победоносной армии...
Салон Камимуры поразил Райта почти нищенской простотой; на круглом
столе, покрытом бедной клеенкой, в кадке красовался карликовый кедр,
которому насчитывалось 487 лет.
Самому же Камимуре было тогда 54 года.
- И все-таки мои предки, - рассказывал он, - не позволили кедру
развиться в могучее дерево. Лишая его воды и земных соков, они жестоким
режимом принудили его превратиться в карлика, который не потерял качеств,
свойственных кедрам, растущим на воле. Да, он маленький. Но он крепок, как
и высокие деревья. Этим он похож на нас, на японцев...
Были поданы папиросы и чай. Камимура был большим любителем чеснока, и
потому в разговоре с европейцем держал во рту кусочек имбиря, чтобы отбить
дурной запах. Райт сказал, что в Корее, кажется, снова вспыхнула эпидемия
оспы.
- Увы, - взгрустнул Камимура. - Нам, японцам, придется тратить
лекарства на излечение этих бездельников. Вы, европейцы, еще плохо
представляете те культурные цели, какие имеет наша Япония перед дикой и
темной Азией...
Райт был хорошо осведомлен о положении в Порт-Артуре, ибо огни
миноносок Старка блуждали по ночам неподалеку от Вэйхайвэя; он прямо
спросил Камимуру, обладает ли тот достаточной информацией о русских
крейсерах Владивостока:
- Ведь они всегда могут улизнуть от вашего внимания на Сахалин или
даже... даже на Камчатку!
Камимура подвел Райта к аквариуму, в котором со времен японо-китайской
войны проживал печелийский угорь, пребывая в глубокой меланхолии,
свойственной всем "военнопленным". Но стоило адмиралу включить яркое
освещение, как этот угорь мгновенно преобразился. Скинув хроническую
депрессию, он вдруг сверлящей юлой стал зарываться в грунт аквариума.
Мелькнул его жирный хвост - и угря не стало!
- Видите? - вежливо улыбнулся Камимура. - Русские крейсера, как и этот
угорь, будут вскоре вынуждены прятаться от ярчайшего света моих
прожекторов. Владивосток станет для них таким же маленьким и тесным
аквариумом, в котором они будут оплакивать свою печальную судьбу...
Сеппинг Райт остался недоволен этой беседой:
- Конечно, публике Лондона будет интересно читать о матросах, вяжущих
чулки, они с удовольствием прочтут описание вашего кедра и этого забавного
угря. Но желательно бы знать, каковы тактические задачи эскадры ваших
броненосных крейсеров? Вы командуете самой оперативной группой.
- О да! Мне оказана великая честь...
И как ни бился Райт, больше Камимура ничего ему не сказал (японцы
умели беречь свои тайны). Вскоре адмирал Того пожелал видеть Камимуру на
своем флагманском броненосце.
- Русские крейсера, - говорил он, - опять выбрались изо льдов
Владивостока, недавно они шлялись возле Гензана, откуда наши станции
слышали их переговоры по радиотелеграфу. Дальность их аппаратов "Дюкретэ"
не превышает тридцати миль слышимости... Я прошу вас ознакомиться с
последней директивой нашей главной квартиры. Читайте.
Камимура изучил указание Токио: "Предпринять немедленно решительные
действия против Владивостока, послав туда часть флота для демонстрации
устрашения неприятеля, пользуясь тем, что Порт-Артурская эскадра в самом
первом бою понесла большие повреждения..." Того начал кормить перепелок.
- Мне желательно слышать, что вы скажете.
- Я думаю, - сказал ему Камимура, - что семи моих броненосных
крейсеров вполне хватит для того, чтобы привести в ужас жителей
Владивостока, после чего русские крейсера уже не рискнут вылезать в море
дальше острова Аскольд.
Оркестр на палубе "Миказа" проиграл старую английскую мелодию: "В те
давние денечки, когда все было другим, мы встречались с тобой на
лужайке..." Того спокойным тоном сообщил о назначении Макарова и
Куропаткина.
- Вряд ли Макаров может исправить все то, что разрушено нами до него.
Закупорка мною Порт-Артура не позволит ему вывести эскадру для боя с
моей... Сейчас, - продолжал Того, - вся Европа и даже Америка с трепетом
взирают на Японию, тогда как вся Япония наблюдает за моими усилиями у стен
Порт-Артура, а я буду смотреть на вас... да! От активности ваших крейсеров
зависит многое. Я понимаю, что иногда даже опытная обезьяна падает с
дерева. Но задачи войны требуют от вас солидного успеха с международным
резонансом, чтобы Владивосток оказался в такой же осаде, в какой я держу
Порт-Артур.
Откланиваясь, Камимура обещал Того:
- Я не та обезьяна, которая падает с дерева...
На японских крейсерах матросы разучивали новую песню:
Как слаба эскадра русских,
Как ничтожны форты Порт-Артура...
Гордо режет прозрачные воды Флот могучий - гордость Ниппона!
Под лучом восходящего солнца
Ледяная эскадра России растает.
На высотах седого Урала
Водрузим мы японское знамя!
Рожденная в департаменте печати военного министерства, эта песня не
имела автора. Она являлась образцом коллективного творчества японских
милитаристов. Из этого видно, что в Японии все было готово к войне
заранее - даже песня! Не как у нас, грешных, которые в "табельные дни"
уныло затягивали по приказу начальства: "Царствуй на страх врагам..."
Наступили "февральские репетиции" в Восточном институте, и директор
Недошивин мимоходом спросил Панафидина:
- Надеюсь, теперь-то вы хорошо подготовились? Пришлось краснеть.
Покраснев, пришлось и соврать:
- Старался. Насколько возможно в моих условиях...
На экзамене засыпался не он, а пострадал рюриковский священник Алексей
Конечников, который неудачно передал Панафидину шпаргалку. Профессор Шмидт
учинил ему выговор:
- От вас не ожидал. Ну ладно - мичман, у него своя стезя. А вы-то...
вы! В духовном чине иеромонаха, образец праведной жизни, а даже шпаргалку
не сумели передать как следует. Я прощаю мичману его слабость в суффиксах,
а вас прошу разъяснить: показателем какого падежа будет управляемый член
"токоро" в сочетании "токоро-о-кэмбуцугао"? Отвечайте...
Панафидин в страхе господнем поспешил откланяться, оставив своего
приятеля на съедение зверю-профессору, и терпеливо дождался Конечникова в
коридоре:
- Ну что там было с этим "токоро"?
- Нельзя же так! - обиделся священник. - Уж если вам суют шпаргалку,
так умейте же принять ее, аки дар божий...
В воскресенье с коробкою шоколадных конфет "от Жоржа Бормана" (но
проданных под вывескою "Кондитерская Унжакова" в доме ј 35 по Светланской
улице) мичман Панафидин снова навестил Алеутскую. Двери квартиры Парчевских
открыла ему прислуга в чистеньком фартучке. В гостиной же мадам Парчевская
раскладывала пасьянс, сообщив гостю, что Виечка вот-вот должна бы вернуться
из сада Невельского:
- Вы знаете, сейчас среди молодежи пошла мода - крутить на коньках
всякие пируэты. Причем порядочная девушка вынуждена дозволить партнеру
держать себя за талию... вот так! - Панафидину было наглядно показано, как
следует держать девицу, чтобы она не треснулась затылком об лед. - Игорь
Петрович, - продолжала хозяйка дома, - оказался превосходным партнером, и
сегодня они снова катаются на катке...
Панафидин с огорчением отметил, что Игорь Житецкий если не сделает
карьеру на морях, то скоро обретет неземное счастье в этом состоятельном
доме. Но тут, покрыв даму пик валетом, дама заметила коробку с шоколадом:
- О, как это мило с вашей стороны, господин мичман! Я как раз обожаю
шоколад от Жоржа Бормана...
Но конфета, проделавшая долгий путь вдоль трассы Великого Сибирского
пути, пока не достигла лавки Унжакова, обрела такую же несокрушимую
твердость, как и крупповская броня, в результате чего сильно пострадал
передний зуб госпожи Парчевской... Бедному мичману пришлось еще извиняться:
- Простите, что я, volens-nolens, оказался виновником этой чудовищной
аварии...
От дальнейших неловких сочувствий его избавило появление с катка Вии
Францевны - румяной с мороза, очаровательной.
- А-а, как я рада... Николай Сергеевич?
- Сергей Николаевич, - поправил ее Панафидин.
- Я все забываю, - капризно сказала девушка. - С этим папенькиным
квартетом у нас бывает так много господ офицеров, что мне позволительно
иногда и ошибаться.
Панафидин подумал, что в имени-отчестве Житецкого вряд ли. от когда
ошибалась. ("Не везет! Да, не везет...")
- С вашего соизволения, я вас покину, сказал он.
- Ну куда же вы? - с пафосом воскликнула мадам Парчевская. - Вы как
раз попали к обеду. Останьтесь.
- Конечно... останьтесь, - добавила Виечка.
Наверное, приглашение было лишь выражением общепринятой вежливости, но
Панафидин по наивности принял его за чистую монету и, смущаясь, проследовал
к столу. Прислуга обогатила его обеденный прибор вилкою, которой и нанесла
дополнительную сердечную рану, сказав с немалым значением:
- Вот вам... это любимая вилка Игоря Петровича!
("О боже, куда деваться от успехов Житецкого?..")
- Наверное, - произнес Панафидин, обуреваемый ревностью, - наверное,
этого мичмана Житецкого скоро передвинут куда-нибудь подальше... вместе с
его Рейценштейном!
Фраза была опасной. Виечка не донесла до своего нежного ротика
тартинку, а мадам Парчевская, вооруженная ножом, временно отложила
хирургическое вскрытие горячей кулебяки:
- Вместе с адмиралом? Почему вы так думаете?
Над кулебякой нависало облако пара, словно туман над Сангарским
проливом, чреватым опасностями. Но Панафидин уже отчаялся в надеждах на
счастье и сказал честно:
- Я держусь за флот, а мичман Житецкий держится за своего начальника.
Флот России бессмертен, как и сама Россия, а вот о бессмертии начальства
нам еще стоит подумать...
"Хорошо ли я делаю?" - успел сообразить мичман, но тут послышался
странный завывающий звук, словно в небе какой-то ангел заработал
пневматическим сверлом. Затем раздался тупой удар, дом на Алеутской
дрогнул, а в кабинете доктора Парчевского само по себе спедалировало
гинекологическое кресло. Брови мадам Парчевской вскинулись в удивлении.
- Кес-кесе? - сказала она и тут же, как опытный анатом, вскрыла ножом
теплую брюшину ароматной кулебяки...
Вия, как и ее мать, тоже ничего не поняла в происхождении этого шума
над городом, и она шутливо рассказывала Панафидину, что вопросительное
"кес-кесе" памятно ей с гимназии:
- Что такое "кес-кесе"? Кошка кошку укусе. Кошка лапкой потрясе. Вот
что значит "кес-кесе"... Смешно, не правда ли?
- Очень, - ответил Панафидин, весь в напряжении.
Снова этот сверлящий гул и... взрыв!
- Не понимаю, куда смотрит начальство? - возмутилась мадам
Парчевская. - Объясните хоть вы, что происходит?
- Крейсера! Японские крейсера... здесь, в городе! Схватив в охапку
шинель, он кинулся бежать в гавань.
Этот день выдался ясным, солнечным, высокие сугробы подтаяли, с крыш
нависали серые глыбы снега, готовые рухнуть на панели, тротуары заполнила
публика, приодетая ради воскресенья; все лавки, шалманы и закусочные были
переполнены людьми, которые не могли знать, что с океана уже подкралась
угроза их городу, их жилищам, их жизням... С острова Аскольд японские
корабли заметили еще утром, но определить их классификацию мешала
дистанция. Оборона города не была оформлена до конца: форты Линевича и
Суворова могли огрызнуться от противника лишь редкими пушками и пулеметами.
К полудню четко выявился враждебный кильватер, во главе которого - под
флагом Камимуры - двигался "Идзумо", за флагманом равнялись шесть
крейсеров: "Адзумо", "Иосино", "Асамо", "Иватэ", "Касаги", "Якумо". Огонь
был открыт с двух бортов - японцы холостыми залпами сначала прогрели свои
орудия.
С рейдовых "бочек" телефонные провода струились до помещения штаба
отряда, но Рейценштейна на месте не было, на запросы с крейсеров отвечал
Житецкий:
- Все понимаю, все доложу, все исполню...
Командиры крейсеров облаивали Рейценштейна:
- Наверняка при пожаре в публичном доме во время наводнения порядка
все-таки больше, чем у нас на бригаде...
Рейценштейн получил информацию с моря лишь около 10 часов. Он велел
поднимать давление в котлах крейсеров, вокруг которых "Надежный" уже с
треском разрушал льдины. Услышав гулы с моря, гуляющая публика кинулась к
берегу, а жители городских окраин спешили подняться в горы, чтобы с их
вершин видеть подробности. Камимура вел крейсера Уссурийским заливом,
оптика его дальномеров отражала сияние заснеженных гор - без признаков
обороны. Японцы лупили по сопкам наугад, желая вызвать ответный огонь,
чтобы засечь координаты батарей, чтобы разгадать схему обороны
Владивостока. Но русские молчали (еще и потому, что многие батареи
находились в проекте, а пушки других хранились в арсеналах порта).
В половине второго Камимура перенацелил огонь на город. Снаряды летели
вдоль Светланской - в пустоши Гнилого Угла, терзали долину реки Объяснений,
множество снарядов даже не взрывалось. Когда Панафидин, запыхавшийся,
появился на "Богатыре", весь отряд крейсеров уже жил одним общим порывом:
идти в бой, прямо здесь погибать на глазах жителей...
- В чем дело? Почему не выходим?
- "Рюрик" держит: у него котлы, как в городской бане, два часа не
могут набрать нужного давления...
Но "Рюрик" был готов сражаться даже с малым запасом пара. А приказа о
выходе в бой не поступало. Александр Федорович Стемман то натягивал, то
сбрасывал с рук перчатки:
- Николай Карлыч ведет себя странно. Наверняка в этот момент силы
небесные пачкают ему служебный формуляр отметками о непригодности... я еще
мягко выражаюсь!
- Почему стоим? - орали от пушек матросы. - Тоже мне, начальнички,
называются. Хотим боя! Ведите...
Обстрел города продолжался. Один из снарядов врезался в дом полковника
Жукова, пробил спальню его жены, развалил горячую печку, опрокинул всю
мебель и, проткнув стенку, взорвал денежную кассу, выбросив на улицу
часового, стоявшего возле знамени. Вопреки всем уставам (даже в нарушение
их) знамя 30-го Стрелкового полка вынесла из руин и пламени Мария
Константиновна Жукова - супруга полковника.
Камимура явился с эскадрою ради устрашения Владивостока, но горожане
на все перелеты и недолеты отвечали смехом и шутками, тут же раскупая у
мальчишек еще не остывшие осколки - в качестве сувениров. ("Так же, как
всегда, ходили пешеходы по улицам, ездили извозчики".) Только два японских
снаряда оказались роковыми. При обстреле Гнилого Угла одна граната
врезалась в здание морского госпиталя, перебив пять больных матросов на
кроватях. Другой снаряд с "Идзумо" рассек пополам беременную женщину Арину
Кондакову. Всего же японцами было выпущено по Владивостоку двести снарядов.
Офицеры ходили по мостикам крейсеров, ругаясь:
- Понос у нашего Николая Карлыча... великолепный понос! На кой черт
тогда доверять ему руководство отрядом, если пора в клинику Бехтерева -
подлечить свои нервы...
45 минут обстрела закончились. Камимура уже отводил крейсера в море,
когда Рейценштейн велел с "бочек" сниматься.
- Догоним... всыпем, - убежденно говорил он.
Но за островом Аскольд было уже пусто, и лишь далеко развевало из труб
японской эскадры пласты перегретого дыма от сгоревших английских кардифов.
Всем было стыдно, и все дружно обругивали Рейценштейна:
- Кому он хочет замазать глаза? Если говорить о погоне, то самый
тихоходный "Адзумо" дас
...Закладка в соц.сетях
