Жанр: Электронное издание
kreiyser
...ой тужурке пригнулся на мостике, как жокей в
седле, крича по трубам в машину:
- Ну, ребята... выжимай! Сколько можете...
Словно острый нож, миноносец вонзился в тяжелые волны - и пошел,
пошел, пошел распарывать их, резать, кромсать, как плугом. Свистящая пена
летела через головы людей, корпус от напряжения сочился "слезой", но об
этом никто не думал. Главное - догнать, остановить, вернуть... Больше суток
длилась чудовищная гонка, наконец где-то очень далеко горизонт украсило
выхлопами дымовых труб. Но "лошадиные силы" машин иссякли, и командир
красными от соли глазами, чуть не плача, смотрел, как растворяются дымы
русских крейсеров, уходящих дальше и дальше - в неизбежное, в роковое...
С большим трудом он вернул миноносец во Владивосток. Его шатало от
усталости, рука с трудом вскинулась к фуражке:
- Крейсера ушли... я видел только их дымы!
Скрыдлов, отвратясь от карт, обратился к иконе:
- Господи, простишь ли? Вечная им память...
Японские женщины, повязав головы синими полотенцами, унылой вереницей
тянулись по сходням на крейсера, неся на согбенных спинах мешки с
британским кардифом. Они работали молча, без песен и смеха, только
слышалось их учащенное дыхание, а под шаткими сходнями, соединявшими берег
с палубами, качалась сизая вода, поверх которой плавали арбузные корки и
рыжие комки раздавленной хурмы. Это были женщины, одинокие или вдовы,
судьба которых еще с юности колебалась, как и эти сходни, между фабричной
каторгой или домом терпимости, а потому они не роптали на тяжесть мешков с
углем, их почерневшие лица силились улыбаться...
Адмирал Камимура, глядя на них, с печалью стареющего мужчины думал о
жене, которая в Токио навещала теперь пепелище родного дома, и, наверное,
она подолгу плачет возле обгорелых вишен, посаженных ею в год их свадьбы...
Вахтенный начальник флагманского "Идзумо" доложил адмиралу, что бункеровка
крейсеров затягивается по вине этих нерях, которые не умеют двигаться по
сходням бегом.
- Я сторонник найма китайских кули, - сказал он.
- Я тоже... Что сегодня на обед в экипажах?
- Бобовая похлебка с цыплятами и овощами.
- Надеюсь, котлы наших камбузов не вычерпаны до дна. Так покормите
этих несчастных и дайте им рису сколько хотят.
Кто знает, может, средь них есть и матери наших доблестных матросов...
Какие новости с моря? - спросил Камимура.
- Русские броненосцы снова укрылись в бассейнах Артура, кроме
флагманского "Цесаревича", который интернирован немцами в китайском порту
Кью-Чао. Он страшен. Но он жив...
В отличие от русского командования Камимура точно в срок был извещен о
событиях в Желтом море. 29 июля Того указал ему взять четыре броненосных
крейсера и легкий "Чихайя", чтобы сторожить возможный прорыв порт-артурских
крейсеров к Владивостоку (имена их были известны: "Аскольд", "Диана" и
"Новик"). В шесть часов вечера следующего дня Камимура получил свежую
информацию с моря. "Аскольд" видели уже на траверзе Шанхая, "Диана"
промчалась куда-то мимо Формозы, а "Новик" растворился в неизвестности.
Того напомнил по радио, что сейчас следует ожидать выхода владивостокских
крейсеров... Камимура принял решение:
- Передайте адмиралу Уриу, что ему надлежит крейсировать южнее Цусимы,
а я беру самые лучшие крейсера для контроля за подходами к Цусиме со
стороны северных румбов...
В ночь на 1 августа "Идзумо" выдерживал скорость в экономическом
режиме котлов, дабы зря не расходовать запасы боевого кардифа. Где-то
страшно далеко, словно в другом мире, горизонт обозначился сабельной
полоской рассвета. Было 4 часа 15 минут, когда Камимуру вызвали на мостик.
- В чем дело? - недовольно спросил адмирал.
- В море блеснул огонь... как вспышка спички!
Это могли открыть рубочную дверь неизвестного корабля; это корейский
рыбак мог взмахнуть фонарем; это, наконец, могло просто показаться
утомленным сигнальщикам. Камимура откровенно зевнул. Ради приличия он решил
побыть на мостике еще минут двадцать, после чего хотел спуститься обратно в
салон - к своей подушке, набитой чайными листьями.
- На южных румбах - три тени! - последовал доклад.
Громадные цейсовские бинокли разом вскинулись на мостиках "Идзумо".
Три тени постепенно оформились в четкие силуэты русских крейсеров, и
сомнений уже не оставалось:
- "Россия"... "Громобой"... концевым - "Рюрик"!
"Невидимки" разом обрели зримую сущность.
- Не стоит мешать им, - сказал Камимура, - пусть они отбегут еще
дальше к югу, а мы тем временем захлопнем ворота, ведущие к Владивостоку...
Можно прибавить оборотов.
Вода с тихим ропотом расступалась перед "Идзумо".
Участник этих событий вспоминал: "К вечеру мы все по обыкновению
собирались на юте, пели песни, дурачились и смеялись... Не разошлись ли мы
с артурцами, до сих пор их не встретив? Строим планы, какие лихие походы
будем делать вместе с крейсерами Артурской эскадры..."
Настроение было хорошее. Скорость приличная.
- Для меня, - говорил каперанг Трусов, - эта операция дорога еще и по
отцовским чувствам. Я встречаю не только Артурскую эскадру, но увижу и
сына - мичмана с "Пересвета". Что я скажу жене и дочери, если встреча не
состоится?
Заступающие на ночную вахту растаскивали к пушкам и приборам чайники,
сухари с колбасой. Хлодовский велел разнести по всем постам содовую и
сельтерскую воду:
- Мало ли что... Дни жаркие, пить захочется...
Ночью крейсера вышли на параллель Фузана (в Корее) и Хиросимы (в
Японии). Здесь они развернулись к весту, выжидая подхода артурцев из
Желтого моря. Было четыре с половиной часа, когда резкий свист воздуха в
переговорной трубе разбудил Иессена, адмирал приник ухом к медному
амбушюру.
- Прошу наверх, - сказал ему Андреев.
- А что там?
- Мы сейчас проскочили мимо каких-то кораблей... еще темно, и было
трудно разобраться - каких?
- Сколько до Фузана?
- До берегов Кореи миль сорок, не больше.
- Добро. Сейчас поднимусь...
Горизонт оставался еще непроницаем. Иессен, зевнув в перчатку, с
неприязнью смотрел, как Андрей Порфирьевич Андреев, уже нервничая,
скрупулезно отмеряет себе из пузырька 15 капель валерьянки. Наконец, это
даже смешно:
- Да плесните на глазок. К чему эта математика?
- Нельзя. Медицина - наука точная. Надо пятнадцать... При этом один
сигнальщик подтолкнул другого:
- Псих-то наш... все о здоровье печется.
- Нашел время. Хлобыстнул бы всю банку сразу - и за борт! Чего там
напрасно мучиться...
Двигаясь в предрассветном пространстве, крейсера легко несли на себе
кольчугу броневых покрытий, плутонги орудий и боевых припасов. В их душных
отсеках сейчас досыпали последние минуты более двух тысяч человек:
на "России" - 745,
на "Громобое" - 790,
на "Рюрике" - 812...
- Наши... наши идут! - заволновались сигнальщики.
Крейсера пробудились. По правому траверзу обозначились дымы кораблей,
и матросы (иные босиком, прямо с коек) перевешивались через жидкие леера
бортов, вглядывались в смутные еще очертания корабельных силуэтов.
- Ура! Все-таки прорвались...
- Молодец старик Витгефт!..
- Эй, артурцы! Привет из Владивостока...
- Слава богу, встретились...
- Теперь всем нам будет легше...
Каперанг Андреев резко опустил бинокль.
- Головным - "Идзумо", - тихо сказал он Иессену.
Рассветало. Японские крейсера шли четкой фалангой, сразу же отрезая
нашей бригаде пути отхода к северу. Между мателотами противника
выдерживались тесные интервалы, как на императорском смотре. Теперь все
видели на их мачтах громадные белые полотнища с красными кругами в "крыжах"
знамен. Радость встречи угасла. Начинался трезвый подсчет вражеских сил по
порядку его кильватера: "Идзумо", "Токива", "Адзума", а концевой еще
терялся во мгле.
- Дистанция восемьдесят кабельтовых.
- Вижу. Но кто же концевым? - спрашивал Иессен.
- Три высоких и тонких трубы... Это "Ивате".
Иессен снял фуражку и долго крестился.
- Аллярм! - провозгласил он затем.
Стеньговые флаги, зовущие к бою, мигом взлетели до места, На страже
корабельных знамен встали часовые - испытанные в мужестве,
дисциплинированные, которые лучше умрут, но не оставят своих постов.
Крейсера ожили - в трескотне трапов, уводящих матросов то под самые облака,
то бросающих их в преисподни глубоких трюмов. Все грохотало - люки, двери,
клинкеты, и за последним вбежавшим все это с лязгом запиралось, будто людей
запечатывали в несгораемом банковском сейфе. Унтер-офицеры пристегивали к
поясам кобуры с револьверами. А барабанщики все били и били "аллярм".
Режущее пение боевых горнов наполнило тишину мотивом битвы:
Наступил нынче час,
когда каждый из нас
должен честно свой выполнить долг...
Долг!
До-олг!
До-о-олг!
(Я помню этот мотив. Он сохранился и на нашем флоте).
За пять минут до "аллярма" была перехвачена депеша Камимуры в Сасебо:
"Воспрепятствуем... бой, нужно еще два крейсера... проход русским по флангу
загражден". Панафидин занял свое место. В бортовом каземате все напоминало
времена Ушакова и Нельсона, только дерево заменяло железо; внутрь корабля
торчали "зады" пушек, выставивших свои дула наружу. В орудийных просветах
(портах) отсвечивало море.
Камимура разрядил пушки - ради пристрелки.
Линия его крейсеров в отличие от нашей была однотипна, она несла
одинаковую артиллерию, разница была лишь в том, что одни имели
гарвеированную (английскую) броню, а флагманский "Идзумо" был закован в
крупповскую (германскую)...
- Шпарят как на параде, - сказал Шаламов.
Панафидин выглянул из порта, как с балкона большого дома, прикинув
расстояние до противника, и наивно решил:
- А что? Нам выпал прекрасный случай проверить нашу артиллерию на
любых доступных дистанциях...
Иеромонах Алексей Конечников обходил боевые посты, окропляя пушки
"святой" водицей, дребезжаще распевал:
- Спаси, господи, люди твоея-а-а... а-аминь!
Он явно спешил, ибо боевое расписание призывало его в баню-лазарет
"Рюрика". Через дверь носового отсека Панафидин окликнул барона Курта
Штакельберга:
- Камимура уже начал, а чего же мы?
- Сейчас... начнем и мы, - ответил Штакельберг, и в этот же момент
что-то ярко-рыжее, как шаровая молния, врезалось в носовой каземат,
соседний с панафидинским.
- Песок давай... сыпь, сыпь, сыпь! - орал кто-то.
Пушки уже отскочили назад в первом залпе, компрессоры плавно поставили
их на место, клацнули замки. Николай Шаламов ловко забросил в пасть
казенника свежий снаряд. Панафидин не сразу сообразил: песком будут
засыпать лужи крови убитых, чтобы ноги живых не скользили по палубе.
Элеваторы, гудя моторами, подавали наверх снаряды и пороховые кокоры. Через
дверной проем было видно, как матросы волокут Штакельберга за ноги, и
голова барона жалко мотается.
- Куда вы его? Что с ним, братцы?
- Уже готов... открасовался. Амба!
"Как быстро это бывает", - не ужаснулся, а просто отметил в сознании
мичман. Но с этого момента он перестал метаться, четко реагируя на мычание
сигнальных ревунов, зовущих его батарею к залпам. Русские снаряды при
попаданиях давали нечеткий блеск, словно высекали искру из кремня, а
японские вызывали клубки густейшего дыма, отчего иногда казалось, что наши
снаряды вообще не долетают. Многое становилось ясно - такое, о чем мичман
ранее не задумывался. "Рюрик", идущий концевым, ритмично вздрагивал под
ударами разрывов фугасного действия.
Николай Шаламов кричал:
- Горим... горим же! Вы что, не видите?
- На "России" трубу сбило, братцы.
- Давай разноси шланги... Трюмные, напор, напор!
Брандспойты выкручивались из рук матросов. Пламя из носового отсека
перекинулось в соседний. Японские фугасы взбрасывали кверху куски палубного
настила. Все это - в треске огня, в ядовитом дыму. У переживших разрыв
шимозы сразу спекались губы, возникала страшная жажда, они орали:
- Пить! У кого есть хлебнуть... хоть глоток!
Пушки, отброшенные взрывами, перекатывались на качке, грозя переломать
ноги. В открытые порты море хлестало соленой пеной, а мертвецы, жидкие, как
студень, ерзали затылками по тиковым доскам, их уже ничто не касалось...
- Подавай! - требовали комендоры от элеваторов.
Панафидин стянул с кресла убитого наводчика, сам приникнув к прицелу.
Краем глаза, целясь в "Идзумо", он видел, что флагманская "Россия" несет
уже половину трубы, а дым клубами валит прямо из палубы... Взмахом руки он
звал Шаламова:
- Ты жив? Тогда подавай... подавай!
- Уррра-а-а!.. - донеслось сверху, с палубы.
Это радовались, когда взрывом раскрыло корму "Ивате", и он,
контуженный, остался на месте, а броневая фаланга Камимуры шла дальше как
заговоренная, и борта японских крейсеров вспыхивали яркими точками - в упор
били орудия знаменитой фирмы Армстронга... Победные возгласы "Ура!" верно
поняли только наружные вахты, а те, что оставались внутри крейсеров (ничего
не видящие), решили, что наверху приветствуют появление Порт-Артурской
эскадры, и потому тоже кричали:
- Урра-а! Теперь мы вместе... мы спасены...
Флагманская "Россия" теряла скорость. Клинкет паропроводов (который
так и не успели починить в базе) вывел из строя сразу четыре котла.
Кормовая труба, уже разбитая, не давала тяги на топки. Сопла вентиляторов с
могучим ревом засасывали внутрь крейсера дымы пожаров и невыносимые газы от
разрывов шимозы, удушающие людей в низах.
- "Рюрик" горит, - сообщали с вахты. - Горит, но узлы он держит пока
что не хуже нас...
Иессен понимал, что отряд, уже избитый с одного борта, нуждается в
перемене курса. Где он, спасительный маневр, чтобы расцепить клещи, в
которые они попали? С севера - броненосные силы Камимуры, а с юга - адмирал
Уриу с легкими крейсерами. Андреев подсказывал Иессену отворот к югу:
- Потом вдоль берегов Кореи вывернемся к северу.
- В любом случае они нас нагонят.
- Несомненно! Но отбиваться будем до крайности...
Об Андрееве писали: "Болезненный, нервный в обычной обстановке, в бою
он выказал небывалое хладнокровие и мужество, весело разговаривал с
матросами близ орудий, чем сильно поддерживал боевые настроения. Старший
офицер крейсера капитан 2-го ранга Вл. Ив. Берлинский был убит наповал,
когда стоял рядом с командиром..."
- Не уносите его с мостика, - велел Андреев. - Накройте Андреевским
флагом, и пусть остается с нами...
Один за другим смело за борт прожекторы. Японские снаряды
разворачивали в бортах такие дырищи, через которые свободно пролезал
человек. Пробило фок-мачту. По внутренней ее шахте снаряд, как в лифте,
опустился в отсек динамо-машин, но, слава богу, не взорвался, его
раскаленная болванка каталась среди электромоторов, стонущих от усилий.
Сначала снаряд поливали водой, а потом привыкли к нему, и матросы пинали
его ногами, как чушку:
- У, зараза! Валяется тут, ходить мешает...
Иессена предупредили: с юга виден "Нанива".
- Сам черт его несет, - выругался адмирал...
"Нанива" издали пострелял по "Рюрику", потом примкнул в кильватер
крейсерам Камимуры, усиливая мощь его огня. Было 05.36, когда Иессен
решился на отворот к зюйду.
- Сейчас или никогда, - сказал он...
"Ивате" справился с пожарами после взрыва и занял место в кильватере
за крейсером "Нанива". А на наших кораблях одно за другим замолкали орудия.
Нет, их не подбили - случилось худшее. На дальних дистанциях боя, когда
пушки задирали стволы до предела, слетала резьба шестеренок в подъемных
механизмах, и пушки оседали, беспомощные в вертикальной наводке. Андреев
спустился с мостика - к комендорам. Артиллерийские кондукторы, люди
бывалые, чуть не рыдали:
- Так што там, в Питере-то, думали раньше? Или им дистанция боя в
ширину улицы снилась? Ведь погибаем...
- Шестерни дерьмовые! Цена-то им - рупь с полтиной, как за бутылку,
из-за них бьют нас, а кто виноват?
Что мог сказать на это Андреев? Да ничего.
- Это преступно, - соглашался он с матросами. - Такое оружие могли
поставить на крейсера только враги... Но у нас есть один выход: сражаться
до конца!
Люди задирали пушки с помощью талей, удерживая их при стрельбе
канатами. Иногда - под огнем противника - они подставляли под орудие свои
спины, а порой вспрыгивали на казенную часть стволов, как на бревна, и
весом своих тел удерживали пушки в нужном угле возвышения...
На мостике Андреева поджидал Иессен в обгорелом кителе, он держал
перед собой обожженные руки, подставляя их под освежающий сквозняк,
задувавший в разбитые окна ходовой рубки. Обманным маневром адмирал отводил
крейсера к югу, чтобы затем отыскать "окошко" для перехода на северные
румбы - спасительные для них. Андрееву он сказал:
- Все бы ничего, и мы бы выкрутились, но с моря, сами видите, подходят
еще два японца: "Чихайя" и "Такачихо", а "Рюрик" уже перестал отвечать на
позывные... Как у вас?
- Я, - прокричал ему в ухо Андреев, - велел закладывать под машины
взрывчатку и готовить кингстоны к открытию!
- Добро, - согласился Иессен и даже кивнул...
(В отряде оставалось лишь четыре орудия в 203-мм против шестнадцати
японских, на 14 русских орудий меньшего калибра японцы отвечали залпами из
28 стволов. Камимура подавлял бригаду таким громадным превосходством,
какого не имел даже адмирал Того в сражении с Порт-Артурской эскадрой.)
- Отгоните "Наниву", - требовал Иессен. - Он опять лезет к "Рюрику"...
На баке, вы слышали? Сигнальщики, дать на "Рюрик" запрос: "Все ли
благополучно?"
На вопрос адмирала крейсер долго не отвечал. Издали было видно, как
взлетают над ним груды обломков палубы, в столбах рыжего дыма исчезают
надстройки... Ровно в 06.28 над искалеченным мостиком распустился кокон
флага "Како".
- "Рюрик" не может управляться, - прочли сигнальщики. Наверняка этот
сигнал "Како" разобрали и на мостиках "Идзумо": с японских крейсеров
слышались крики радости.
- Запросите "Рюрик" - кто на мостике?
Ответ пришел: крейсер ведет лейтенант Зенилов.
- Это минный офицер, - подсказал Андреев.
Иессен сбросил с себя тлеющий китель:
- А где же Трусов? Где, наконец, Хлодовский?
Камимура не распознал маневра русских, и, казалось, уже пришло время,
чтобы, прижавшись к берегам Кореи, развернуть бригаду в норд-остовую
четверть горизонта.
- Но теперь мы не можем оставить "Рюрика"!
- Никак не можем, - отозвался Андреев...
Массы железа перемещались с движением орудийных стволов, масса железа
быстро уменьшалась с количеством залпов, масса железа раскалялась докрасна
и потом остывала - на все на это магнитные компасы реагировали скачками
картушек, будто их стрелки посходили с ума от ужаса. Точность совместного
маневра бригады была уже немыслима, ибо на трех крейсерах три путевых
компаса указывали три разных курса...
"Цела ли каюта? Не сгорела ли моя виолончель?.."
Последний раз Панафидин видел Хлодовского - по-прежнему элегантного,
при "бабочке", будто он вернулся с бала, только бакенбарды исчезли с его
лица, сожженные в пламени пожаров. Обходя орудия, он похлопывал матросов по
спинам:
- Ты городской, ты деревенский, все морские. Не на казнь идем, не на
виселицу - в священный бой за отечество!
Вскоре из соседнего каземата проволокли на носилках офицера: "В виске
громадная рана, один глаз вылез, другой - будто из стекла, но кто это - не
узнать..."
- Кого потащили? - спросил Панафидин.
- Хлодовского, - ответил Шаламов.
- Ах, боже мой! Ну, подавай... подавай...
Линолеум палуб уже сгорел, всюду плескалась грязная вода с ошметьями
бинтов, в этой воде, розовой от крови, плавали мертвецы. Шаламов запечатал
снаряд в канале ствола:
- А, мудрена мать! Чую, что тут уже не до победы, тока бы житуху свою
поганую продать подороже...
Элеваторы еще работали, подавая из погребов снаряды и кокоры зарядов.
Но артиллерия не успевала расстреливать их в противника: отдача боеприпасов
не справлялась с подачей. Один японский фугас воспламенил "беседку"
поданных к пушкам кокоров. Из мешков разбросало длинные ленты горящих
порохов. Извиваясь и шипя, словно гадюки, они прыгали на высоту до двух
метров, и матросы ловили их голыми руками, выбрасывая в открытые порты.
- Сгорим! Спасайся, братва, кто может...
Кто-то сиганул через борт в море, другие кричали:
- Стой, падла! Подыхать, так один гроб на всех...
Откинулся люк, в его провале появилась голова прапорщика Арошидзе,
который тянул за собой шланг под напором:
- Держите... у вас хорошо, у других еще хуже!
Панафидин глянул на свои обожженные руки, с которых свисали черные
лохмотья кожи:
- Ну, все. Отыгрался на своем "гварнери"...
- В лазарет! - говорил Шаламов. - Хотите, отведу?
- Оставайся здесь, я сам дойду... сам...
Баня с лазаретом была встроена между угольных бункеров, которые и
принимали на себя удары японских снарядов. Но при этом, разрушая наружные
борта крейсера, взрывы каждый раз вызывали шуршащие обвалы угля, который
тоннами сыпался в море. Панафидин ступил в лазарет, как в ад... Вповалку
лежали изувеченные, обгорелые, хрипящие, безглазые, страдающие, а один
сигнальщик, потеряв обе руки, рвался от санитаров:
- Кому я такой нужен теперь? Лучше сразу за борт...
Конечников отпускал "грехи" умирающим, кромсал ленты бинтов для
перевязок, а Солуха в черном переднике, держа сигару в зубах, орал на
лекаря Брауншвейга:
- Хватит таскать в баню! Нет места. Всех в кают-компанию, несите людей
туда. Занимайте каюты... скорее, скорее...
Увидев Панафидина, он показал ему в угол:
- Если вы к кузену, так он вон там... уже кончается.
Плазовский был еще жив, пальцы его пытались нащупать шнурок от пенсне,
который был стиснут зубами.
- Даня... неужели ты? Это я, Сережа... ты слышишь?
Острый свист заглушил все слова. Фугасы все-таки доломали защитную
стенку угля, они вскрыли магистрали, и теперь раскаленный пар под сильным
давлением ринулся в лазарет, удушая людей в белых свистящих облаках пара.
Переборка треснула, как перегоревшая бумага, и на раненых с грохотом
покатились тяжелые куски кардифа, добивая тех, кто еще надеялся жить...
Панафидин с трудом вернулся в свой каземат, но каземата уже не было. Из
черной пелены дыма навстречу шагал незнакомый и страшный человек, похожий
на гориллу.
- Я! Я! Я! - выкрикивал он, и мичман узнал Шаламова.
- Где остальные?
- Я! - отвечал Шаламов. - Я - все остальные... Он был единственный -
уцелевший.
Холодильники "Рюрика" еще вырабатывали мороженое, в них охлаждался чай
с лимонным и клюквенным экстрактом, но все эти блага уже не доходили до
раненых. Каюты были заполнены умирающими. Солуха велел Брауншвейгу давать
кому один шприц с морфием, а кому сразу два... Шкипер Анисимов и
капельмейстер Иосиф Розенберг свалили Хлодовского с носилок прямо на
обеденный стол кают-компании, за которым Николай Николаевич так часто
председательствовал. Брауншвейг потянул с него штанины брюк... вместе с
ногами.
- Там у него каша из костей, - шепнул он Солухе.
- Два шприца, - отвечал врач...
Иногда приходя в сознание, Хлодовский требовал:
- Откройте клетку, всех птиц на волю...
Солуха и Конечников ранены еще не были, а Брауншвейг, осыпанный
мелкими осколками, оставался бодр и даже весел. Медицина была скорая и
простая: что отпилить, что отрезать, где наложить жгут, кому воды, кому
вина - вот и все, пожалуй, ибо времени на всех изувеченных не хватало.
Большие коленкоровые мешки с перевязочными материалами быстро опустели
(хотя раньше думали, что их хватит до конца войны и даже останется). Солуха
сказал Брауншвейгу:
- Побудьте здесь, а я поднимусь на мостик. Все-таки надо глянуть, что
там с Евгением Александровичем...
Личные впечатления Н. П. Солухи: "Палуба была завалена осколками,
перемешанными с телами убитых и кусками человеческих тел. У орудия на баке
лежала целая куча убитых. Всюду смерть и разрушение! Силуэты вражеских
судов изрыгали гром выстрелов. Воздух вздрагивал от них. В ушах создавалось
сильное напряжение барабанных перепонок, доходившее до боли. Наш крейсер
дрожал от собственной стрельбы и ударов снарядов неприятеля..."
В рубке распоряжался лейтенант Николай Исхакович Зенилов, принявший
командование крейсером.
- Док, - сказал он Солухе, - меня... в голову, но вы меня не трогайте.
Я свое достою. Желаю заранее знать, кому из лейтенантов вручить крейсер,
когда меня не станет.
Солуха не мог дать точного ответа:
- Штакельберг первым из офицеров вписался в синодик. После него
остались лейтенанты: Постельников, но уже без памяти, Сережа Берг - вся
грудь разворочена. Могу назвать только мичманов и прапорщиков запаса.
Впрочем, я слышал, что лейтенант Иванов 13-й еще держится у своих пушек.
- А что с Николаем Николаевичем?
- Хлодовский близок к агонии.
- Вот как! С билетом до Петербурга в кармане...
У каперанга Трусова было разворочено лицо. Он лежал в рубке, удерживая
на качке бутылку с минеральной водой, которую и хлебал через горлышко.
Рядом с ним перекатывало с боку на бок рулевого, которому выбило
...Закладка в соц.сетях
